Иван Михайлович Майский принял приглашение сэра Стаффорда Криппса на ужин пятнадцатого января, в восемь вечера, по адресу в Хампстеде. Приглашение пришло за двое суток через секретаря Криппса, открыткой. Поверх машинописи была от руки приписка: «частный характер встречи».

Криппс был лорд-хранитель печати в сорок втором, министр авиационной промышленности с ноября. Вегетарианец, не пил вина. Он был в Москве три раза, последний — в декабре сорок первого, когда они сидели со Сталиным шесть часов и пили чай без сахара. Майский помнил эту встречу: Криппс тогда не торопил, не настаивал. Слушал.

Майский поехал на посольской машине в семь сорок. На улицах горели только нижние окна: со светомаскировки сорокового года ничего не сняли, хотя бомбят теперь редко. С четвёртого января ничего не упало в Лондоне; всё внимание ушло на Сассекс, где немцы держали полосу от Гастингса до Истбурна, глубиной до двадцати миль. По радио передавали, что контратаку отбили. Майский этому радио не верил.

Криппс встретил у двери сам, без дворецкого, в твидовом костюме без галстука. Провёл в малую столовую: камин, два прибора, графин воды. Никакого вина. На столе — холодная баранина с картофелем, миска с зимним салатом.

— Прошу прощения за простоту, — сказал Криппс. — Продовольственная карточка не позволяет иначе.

— Это не нужно объяснять, господин министр.

Сели. Криппс сложил руки на коленях.

— У меня к вам, господин посол, разговор не от Уайтхолла. От нескольких членов кабинета. Без записи, без последствий.

— Слушаю.

Криппс заговорил медленно, как читают завещание.

— Положение в Сассексе таково, что в течение трёх недель Гастингс может стать линией постоянного фронта. Это значит, что Лондон с конца января окажется в зоне регулярных бомбардировок ракетным оружием. Военно-воздушных средств остановить эти ракеты у нас нет. Мы знаем, что и у вас их нет. Мы знаем также, что у вас есть нечто другое.

— Что именно у нас есть?

— У вас есть программа разработки собственного ракетного оружия и понимание того, как устроены немецкие образцы. Мы знаем, что ваши специалисты в Лондоне осмотрели обломки с мест попаданий двенадцатого декабря — раньше, чем наши собственные инженеры закончили первичный анализ. Это говорит о том, что у вас уже было с чем сравнивать.

Майский молчал. Программа была. Понимание было. То, что посольский инженер Шувалов дважды выезжал на места попаданий в Вулвиче и Степни и что ночью четырнадцатого декабря два чемодана с фрагментами ушли дипломатической почтой в Москву, — это содержалось в шифровках, которые читал только Молотов и две инстанции, проходящие через Кремль. Откуда это знал Криппс — Майский не знал. И не мог узнать у Криппса, не выдав того, что знает сам.

— Дальше, господин министр.

— Дальше — следующее. Мы хотим предложить обмен. Один пункт: вы передаёте нам всё, что у вас есть по немецкому ракетному образцу — конструкция, топливо, направляющая. Это позволит нам разработать средства защиты в ближайшие шесть-восемь месяцев. Второй пункт — наш. Вы получаете доступ к нашим радарным разработкам. Конкретно — к одиннадцатисантиметровому радару, серия CV-7. Это устройство, которое в настоящее время даёт нам преимущество в Атлантике. Подводные лодки видят его за двенадцать миль до того, как он видит их. Нам он будет нужен меньше, если Атлантика перестанет существовать как фронт. А для вас он сейчас — это глаз ваших ночных истребителей.

Майский продолжал молчать. CV-7 — тот сантиметровый радар, ради сведений о котором товарищ Иоффе в декабре написал записку в Кремль. Устройство, меняющее всю войну в воздухе и на море. Криппс предлагал его в обмен на немецкие ракетные обломки.

— Это решение кабинета? — спросил Майский.

— Это решение пяти человек. Премьер в эти пять не входит. Имена я предпочёл бы не называть. Скажу только: министр иностранных дел, лорд-канцлер, два постоянных заместителя и я.

— Без премьера это решение не имеет силы.

— Без премьера это решение имеет ту силу, которая выходит из логики момента. Если из Сассекса фронт двинется к Лондону — премьер уступит. Если уступит — будет поздно для CV-7, потому что наш больший вопрос будет уже не радар, а перемирие. Перемирие на условиях Бека для нас означает потерю независимости в течение пяти лет. Этого никто из пяти не хочет.

— И поэтому пятеро решили без премьера.

— Поэтому пятеро решили говорить с вами, господин посол. Без записи, без последствий, в моём доме в Хампстеде.

Майский смотрел в графин. Вода в нём была старой, видимо из водопровода. Криппс воду не покупал.

— Я доложу в Москву, — сказал Майский. — Решений никаких сегодня я предложить не могу.

— И я ничего иного не жду, — сказал Криппс. — Прошу только: доложите быстро. И в чистом виде.

— В чистом виде — то есть?

— Без дипломатических округлений. Москва должна понять, что мы говорим о двадцати днях, не о двух месяцах.

Майский кивнул.

Криппс встал, подошёл к каминной полке, взял с неё свёрнутый лист и положил перед Майским.

— Это перечень того, что нас интересует по немецкому образцу. Двенадцать пунктов. На английском. Не зашифровано. Если в Москве сочтут возможным — мы готовы получить ответ в Стокгольме через мадам Коллонтай, у которой, как мы понимаем, и без того сейчас идёт активная работа.

Упоминание Коллонтай было игрой. Криппс показывал, что знает. Не угрожал — показывал.

— Понял, — сказал Майский.

Криппс налил себе воды. Майский не пил.

— Господин министр, — сказал Майский. — Один вопрос для вашей собственной памяти. Тот случай в Москве в декабре сорок первого, когда мы сидели у Сталина шесть часов. О чём вы тогда подумали в конце?

Криппс улыбнулся едва заметно, не разжимая губ.

— Я подумал, что у этого человека есть терпение, какого у нас в Англии нет ни у одного политика. Он умеет ждать, пока другие совершат ошибку. А потом не злорадствует. Это редкая черта.

— Я передам ему эти слова.

— Передайте.

Майский встал, поклонился, вышел в прихожую. Шофёр посольской машины ждал у тротуара. На улице падал мелкий январский снег, необычный для Лондона: сразу таял на асфальте, но держался на крышах.

Майский сел в машину, положил свёрнутый лист с двенадцатью пунктами во внутренний карман пиджака, рядом с серебряными часами с гравировкой «1922, Генуя».

— На Кенсингтон-Палас-Гарденс, — сказал он шофёру. — Прямо.

В посольстве он спустился в подвал, где работал шифровальщик Лебедев. До утра передавать было нельзя — связь ночью прерывалась на профилактику. Шифровка ушла шестнадцатого января в шесть утра по лондонскому, в девять по московскому.

Сталин читал её в одиннадцать утра. Шесть страниц на тонкой папиросной бумаге, машинопись с двойным интервалом. Поскрёбышев положил их на стол вместе с переводом криппсова перечня: двенадцать пунктов на отдельном листе.

Сталин читал не подчёркивая. На второй странице один раз остановился, перечитал абзац о CV-7. Шёл дальше.

На пятой странице — «Криппс упомянул товарища Коллонтай как канал передачи ответа из Стокгольма» — карандаш всё-таки взял. Поставил точку слева, на полях, маленькую.

Дочитал. Положил листы стопкой. Нажал кнопку.

— Молотова.

Молотов вошёл через четыре минуты. Был в соседнем кабинете, заканчивал разговор по селектору.

— Читали?

— Только что. Лебедев передал копию через посольскую связь, я её получил в десять.

— Что думаете?

Молотов сел напротив. Снял пенсне, протёр. Надел обратно.

— Британцы предлагают обмен, который для них сейчас выгоднее, чем для нас. Сантиметровый радар у них уже устаревает: в начале сорок четвёртого они должны выпустить шестисантиметровый, по нашим источникам. То есть нам они отдают то, от чего сами собираются отказываться через полгода. А просят за это то, что у нас единственно работающее по немецким ракетам. Это, по сути, продажа старого автомобиля за рабочий двигатель.

— Это с одной стороны.

— А с другой стороны — они без этой сделки не выживут. У них действительно нет средств против ракет. Через двадцать дней Бек начнёт бить по Лондону, и это сломает их парламент. Они это знают и пытаются успеть до того, как кабинет потеряет волю.

— И ваш вывод?

Молотов помолчал.

— С британцами говорить начнём. Но не сейчас. После подписания в Стокгольме. У Коллонтай в этот момент приоритет один: финны. Если она будет одновременно вести разговор с англичанами — это всплывёт у Бека через шведов в течение недели. Бек узнает — финны передумают. Финны передумают — Карельский фронт остаётся, пятнадцать дивизий мы не получаем, и тогда уже неет до радаров.

Сталин кивнул.

— Согласен. Когда подпись будет?

— По нашим расчётам — двадцать первого, двадцать второго января. Сундстрём подтвердил вчера, что Маннергейм согласие даст в течение сорока восьми часов. Они сейчас в Хельсинки готовят парламентскую процедуру.

— Значит, с англичанами начинаем двадцать четвёртого.

— Двадцать четвёртого.

— Кто говорит?

Молотов подумал.

— В Лондоне — Майский. По прямой связи. Если Криппс хочет — может прислать к Коллонтай своего человека, но не до двадцать четвёртого.

— Хорошо. Майскому передайте сегодня: ответ положительный, конкретика следует, но не раньше двадцать четвёртого января. Без объяснения причин. Криппс сам поймёт.

— Передам в одиннадцать вечера по их связи.

— И ещё одно. — Сталин взял двенадцать пунктов Криппса, посмотрел. — По девятому пункту — конструкция направляющей — мы дать не можем. Это уже наша работа, не немецкая. По остальным одиннадцати — можем. Это передайте отдельно. По девятому Криппс пусть не ждёт.

— Понял.

Молотов взял листы, встал.

— Иосиф Виссарионович. Один вопрос.

— Слушаю.

— Майский в конце шифровки передаёт ваши слова из декабря сорок первого, которые Криппс повторил вчера у себя дома. О терпении. Это намеренное напоминание?

— Намеренное.

— Что должно произойти, по-вашему?

Сталин посмотрел на Молотова.

— Криппс хочет, чтобы я знал: он помнит. Это значит, что когда дело дойдёт до подписания, он будет говорить со мной как с тем человеком из декабря сорок первого. Не как с генералиссимусом, а как с тем, кто умеет ждать. Это его сигнал, что разговор будет личный, а не идеологический.

— Это для нас хорошо или плохо?

— Это для нас полезно.

Молотов кивнул и вышел.

Сталин остался один. Подвинул к себе папку приоритетов — ту, что в нижнем ящике, — раскрыл. Первая строчка «Финляндия — закрыть до конца января» по-прежнему стояла без вычерка, с тонкой карандашной линией от двенадцатого января. Ниже шло: «Никополь — март». Ещё ниже: «Связка — испытания май». Внизу — пустая строка.

Волков взял карандаш и вписал в пустую строку: «Англия — начать двадцать четвёртого».

Подумал и приписал в скобках: «Криппс».

Закрыл папку, убрал в ящик.

Подошёл к окну. За окном падал снег, не тот, что в Лондоне. Здешний, крупный, сухой, который ложится на ветки и держится по неделям. Между двумя снегопадами лежала тысяча шестьсот миль.

В той войне, которую Волков помнил, англичане так не звонили. У них была Америка, и они говорили с Москвой через Гарримана и Хопкинса, и тон был совсем другой: союзников, не просителей. Здесь у них не было Америки в той роли.