1 книга https://author.today/work/545176

На остров Лавенсаари Королёв приехал двадцать второго октября, ночью, на тральщике, который шёл от Кронштадта без огней, по фарватеру, размеченному вешками, через минные поля, которые за два года войны обе стороны набросали в Финский залив с таким усердием, что ни один капитан уже не знал точно, где свои, а где чужие. Тральщик был старый, типа «Фугас», с облезшей краской и с моторами, которые на малом ходу стучали так, что командир каждый раз морщился и говорил рулевому: «Тише», хотя рулевой управлял рулём, а не моторами, и тише не мог.

Три ящика с изделиями стояли на палубе, притянутые тросами к кнехтам, и каждый ящик был длиной шесть метров и шириной полтора, и что в них, не знал никто из экипажа. Матросы, таскавшие ящики по сходням в Кронштадте, думали: авиабомбы. Старший лейтенант, командовавший тральщиком, думал: торпеды для подводных лодок. Боцман не думал ничего, пока не увидел, как Глушко, приехавший с Королёвым, натянул респиратор и стал заправлять что-то из оплетённой стеклянной бутыли с надписью «Осторожно, кислота», и тогда боцман посмотрел на Королёва так, как смотрят люди, которые предпочитают не знать, но уже знают, и ничего не спросил.

Глушко заправлял на палубе. Кислоту нельзя было везти в баках изделий: на волне плескало, она разъедала уплотнители, и к месту пуска изделие пришло бы с пустым баком и мокрой палубой. Заправка шла на месте, перед пуском, и заправлял Глушко сам: доверить азотную кислоту тому, кто не провёл с ней шесть лет, было нельзя. Кислота воняла. Кислота жгла. Кислота делала с кожей рук то, чего не делает ни один враг: руки Глушко были в ожогах — тех же, что и всегда.

Остров был маленький, каменистый, с редким сосновым лесом, с гарнизоном морской пехоты в сорок человек и с батареей стотридцатимиллиметровых орудий, которая стояла на восточном берегу и с сорокового года смотрела в сторону Финляндии. Гарнизон за два года привык ко всему, включая обстрелы финских батарей с северного берега залива, и когда на западный мыс приехали четверо гражданских с ящиками и стеклянными бутылями в оплётке, командир гарнизона, капитан-лейтенант Федотов, получил из штаба флота шифровку в три слова: «Содействовать. Не спрашивать.» Федотов содействовал. Не спрашивал. Выделил двадцать сапёров, палатку, полевой телефон и сказал: «Если нужно что-то ещё — скажите, чего нет, и объясните, как без этого обойтись, потому что на острове нет ничего, кроме камней, снарядов и тоски.»

Площадку для пусковых рам выбрал Иванцов, инженер по баллистике, третий в группе Королёва: северо-западный мыс, открытый в сторону моря, с твёрдым скальным грунтом, годным под бетон. Сапёры залили три фундамента за трое суток, и бетон ещё не набрал полную прочность, но набрал достаточную: Глушко считал нагрузки вечерами, при свете керосиновой лампы, на листах бумаги, которые к утру покрывались цифрами и кислотными пятнами от его пальцев. Рамы собрали за ночь: стальные, сварные, длиной двенадцать метров каждая, с углом возвышения одиннадцать градусов, выставленным по теодолиту. Три рамы в ряд, с интервалом пятнадцать метров. На каждой стояло изделие.

Королёв не называл их ракетами: слово «ракета» в армии означало сигнальную ракету, путаница возникала каждый раз, и объяснять он устал. Официально это было «изделие 212»: крылатая, с жидкостным двигателем конструкции Глушко, фюзеляж сигарообразный, пять метров сорок, крылья короткие, скошенные назад, хвост крестовидный. Вес тысяча сто килограммов, из них четыреста килограммов боевая часть: тротил и стальные осколки. Двигатель однокамерный, тяга восемьсот килограммов, работает шестнадцать минут на керосине и азотной кислоте. Дальность по паспорту двести десять километров, по испытаниям от ста девяноста до двухсот тридцати, в зависимости от ветра, температуры и настроения топливных клапанов, которые в холод капризничали.

Завод в Химках собрал за четыре месяца шесть штук. Три ушли на испытания в подмосковный лес: два долетели до расчётной точки и легли в пределах трёх километров от цели, третье потеряло курс на пятой минуте и упало в лес, оставив воронку и облако оранжевого дыма, которое висело над поляной полчаса и пахло так, что поисковая группа надела противогазы. Два из трёх. Иванцов считал: вероятность попадания хотя бы одного из трёх в цель размером два на три километра составляла девяносто четыре процента. До Хельсинки от Лавенсаари сто пятьдесят пять километров по прямой. Когда Королёву в Москве сказали «порт», он ответил: «Попадём.»

Двадцать пятого октября, к вечеру, всё было готово: изделия на рамах, баки заправлены, автопилоты выставлены на азимут триста двенадцать градусов. Этот азимут Иванцов проверил трижды: ошибка в один градус на ста пятидесяти пяти километрах давала отклонение почти в три километра, а три километра отделяли порт от жилого квартала. Иванцов эту разницу понимал и проверял. Королёв не торопил: торопить баллистика значит промахнуться.

Пуск был назначен на четыре тридцать двадцать шестого октября. Ещё темно, рассвет в шесть. Приказ: до рассвета. Чей приказ, Королёв знал, но двадцати шести людям на острове знать не нужно было, и Королёв не говорил, и никто не спрашивал.

В четыре часа утра он стоял у первой рамы. Туман, ветер с залива, волна бьёт в камни. Глушко подошёл от второй рамы, вытирая руки ветошью, которая тут же пожелтела.

— Все три готовы. Давление, клапаны, автопилоты — всё проверено.

— Готовность.

Двадцать шесть человек заняли позиции: по четверо у каждой рамы, остальные за скалой, в ста метрах. Королёв остался у первой.

— Первое изделие. Зажигание.

Техник повернул рукоятку на пульте: фанерном ящике с тремя тумблерами и одной кнопкой, который Глушко собрал за вечер в палатке. Щелчок. Гул, низкий, нарастающий, и из-под хвоста изделия ударило пламя, жёлтое, с синим основанием, отражатель рамы начал краснеть, гул перешёл в рёв, не похожий ни на артиллерию, ни на авиацию, ни на танк. Новый звук. Первый на этой войне.

— Пуск.

Замки отпустили. Изделие двинулось по раме, набрало скорость и сорвалось с края, и оранжевая точка двигателя ушла в темноту над заливом, через пять секунд растворившись в тумане. Второе ушло через две минуты. Третье ещё через две. В четыре тридцать шесть все три были в воздухе, и на площадке вернулась тишина, и в ней было слышно, как волна бьёт в камни и как ветер гудит в пустых направляющих, которые минуту назад держали тысячу сто килограммов железа и огня, а теперь не держали ничего.

Королёв сел на камень у края площадки. Глушко сел рядом. Иванцов стоял, смотрел на часы: четыре тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять. При средней скорости шестьсот двадцать километров в час первое изделие достигнет цели в четыре сорок два, плюс-минус полторы минуты. Темнота. Туман. Сто пятьдесят пять километров воздуха, через который летели три машины, и каждая держалась на гироскопе и на пятнадцати минутах керосинового огня; если гироскоп сбоил или огонь гас раньше, изделие падало в залив, и на воде оставался только круг пены.

В четыре сорок ничего. В четыре сорок пять ничего. В четыре пятьдесят ничего. Иванцов стоял и смотрел на часы, и пальцы левой руки перебирали пуговицу на кармане, как перебирают чётки. Глушко сидел неподвижно. Королёв смотрел в темноту, хотя смотреть было не на что. Сто пятьдесят пять километров, туман, кривизна земли; отсюда не видно ничего, даже если весь Хельсинки вспыхнет как костёр.

В пять ноль три радист выбежал из палатки связи, подбежал к площадке. В руке у него был листок. Он протянул его Королёву, и Королёв прочитал при свете фонарика, который Иванцов зажёг, прикрывая ладонью.

Перехват. Финская аварийная частота, открытым текстом. «Хельсинки. Взрывы в районе порта. Причал четыре разрушен. Пожар. Взрыв на территории базы Катаянокка. Взрыв в жилом квартале Сёрняйнен. Запрос скорой помощи и пожарных расчётов.»

Три взрыва. Три из трёх.

Глушко встал и вытер руки о штаны. Руки были сухие, но он делал это после каждого пуска, с первых испытаний, и объяснять не собирался.

Королёв сложил листок, убрал в карман куртки и пошёл к палатке: нужно было передать в Москву подтверждение. Радист сидел у рации в наушниках. Королёв продиктовал текст: задание выполнено, три попадания подтверждены перехватом. Радист отстучал и молча снял наушники.

На площадке, у пустых рам, Глушко и Иванцов стояли и курили, и огоньки папирос были единственным светом на всём северо-западном мысу острова Лавенсаари. Туман садился на рамы, капли стекали по направляющим. Изделия, которые четверть часа назад лежали здесь, были уже в Хельсинки, и от них остались воронки, пожар на причале, открытый текст на аварийной частоте. Глушко и Иванцов курили и молчали: говорить было не о чем, а работа была сделана.

В ста пятидесяти пяти километрах к северо-западу, в Хельсинки, в четыре сорок два наблюдатель на посту Катаянокка услышал звук — не самолётный, другой: тоньше, выше, быстрее. Подумать он ничего не успел: между звуком и взрывом прошло двенадцать секунд, а в двенадцать секунд не умещается ничего, кроме поднятой головы.

Первый взрыв лёг в акватории порта, в грузовой причал номер четыре. Причал, деревянный, на сваях, разлетелся, и пароход «Ариадне», стоявший у стенки, получил осколки в борт ниже ватерлинии и начал крениться. Второй лёг на территории военно-морской базы, в ста метрах от казармы: воронка диаметром восемь метров, выбиты стёкла в двухстах метрах вокруг, шестеро матросов, спавших у окон, ранены осколками стекла. Третий лёг с перелётом, в жилой квартал Сёрняйнен, в полутора километрах от порта: два деревянных дома сложились внутрь, как складываются карточные домики, когда по столу ударяют ладонью, и из-под обломков вытаскивали людей до полудня, и вытащили не всех.

Одиннадцать мирных жителей погибли. Тридцать четыре были ранены. На базе шестеро убитых, двенадцать раненых. Ни один зенитный расчёт не открыл огня. Ни один прожектор не включился. Начальник ПВО, разбуженный телефоном, прибыл на командный пункт через двадцать минут и обнаружил, что подчинённые не могут ответить ни на один его вопрос: что это было, откуда летело, сколько их было, почему посты не засекли. На последний ответ всё-таки нашёлся: посты засекли. За двенадцать секунд. Начальник ПВО посмотрел на дежурного и ничего не сказал. Говорить было нечего.

К восьми утра доклад лежал на столе маршала Маннергейма. Маннергейм прочитал его дважды, отложил, снял очки.

Переговоры через Стокгольм шли с сентября. Молотов требовал границы сорокового года, Петсамо, нейтралитет. Маннергейм тянул, и основания у него были, и казались вескими: зима, которая остановит русских; Черчилль, который скажет своё слово; Бек, который удержит юг. Основания рассыпались одно за другим. Мелитополь пал в середине октября, Крым отрезан по железной дороге, из Бухареста сообщали, что румынский посланник просит аудиенции у Бека, и тон этих просьб говорил не о дипломатии, а о поиске выхода. И теперь — три взрыва в четыре утра, двенадцать секунд, и ни одна зенитка не выстрелила.

Маннергейм надел очки. Поднял трубку.

— Соедините с генералом Хейнрихсом.

Пауза. Щелчки.

— Хейнрихс слушает.

— Эрик, доклад ПВО у меня. Мне нужно знать три вещи. Первое: что это за снаряд и можно ли от него защититься. Второе: сколько их может быть у русских. Третье: что об этом знают немцы и могут ли они помочь. Ответы мне нужны сегодня к вечеру.

— Маршал, мы уже направили запрос в Берлин через военного атташе.

— Я знаю. Но я хочу ответ, а не запрос. Если немцы промолчат — это тоже ответ.

Маннергейм положил трубку. За окном над портом стоял дым, негустой, серый; на набережной были видны пожарные машины, в Сёрняйнене всё ещё работали спасатели, по Эспланаде шли люди, которые не понимали, что произошло ночью: ни самолётов не было, ни канонады, а дома рухнули, и в порту горело, и объяснения не было.

Маннергейм смотрел на дым и ждал вечера. Вечером Хейнрихс принесёт ответы, и Маннергейм уже знал, какими они будут. На первый вопрос, можно ли защититься, ответ был «нет»: это понятно уже из доклада ПВО, из двенадцати секунд, которые не оставляли ни расчёту зенитки, ни пилоту истребителя ни единого шанса. На третий, могут ли помочь немцы, ответ тоже будет «нет»: будь у немцев средство против этого оружия, они предложили бы его сами.

Оставался второй вопрос: сколько. И на этот вопрос ответа не было ни у Хейнрихса, ни у немцев, ни у кого, кроме Королёва, который в это утро сидел на камне на острове Лавенсаари и курил папиросу, глядя на туман над Финским заливом.