– Народ, я клопа нашла! – сообщила Вика. – Но он такой милый и пухлый, что мне жаль его давить. Он полевой, не здешний. Зелёненький.

– Давай его сюда, – Ася протянула руку, – протусую с ним до Бологого, там выпущу. Ты уже спать будешь.

Билеты ребята купили на месте, в приложении. В вагоне было тихо. Люди помогали друг другу втаскивать наверх или прятать внизу клетчатые сумки и походные рюкзаки. По репродуктору, бывшему, судя по тембру голоса, старше Аси, передавали какие-то байки про философов. Мимо плыло Подмосковье, граффити на лентах бетонных стен, частые фонари и трёхэтажные дома.

– Ну что, в покер? – предложила Вика.

– Да идите вы. – Ася вписала клопа в банку из-под киселя и тут же открыла новую. – Ещё не хватало, чтоб меня ободрали.

– Мы ж на печеньки, – напомнил Тэм.

– Вот я и не хочу без печенек остаться!

– А в «бестолкового дурака?» – не сдалась Вика.

– В «бестолкового дурака» давайте. Мне название нравится.

Так они провели несколько беззаботных часов, потом Вика уползла на верхнюю полку и засопела, накрывшись по самую макушку простынёй.

Тэм возился с матрасом на своей боковушке. Ася просто легла, положив под голову рюкзак. Ей было лень стелить, и мысли не давали покоя. Но ей не хотелось их отгонять.

Зачем она уехала? Чего ожидала от этой поездки? Кому и что хотела доказать?

Федя пытался отговорить её: сказал, что некоторых вещей лучше не знать.

Но в то же время наглядно показал, что знать – лучше.

А может, это не для всех? Федя не раз говорил, что она всё примеряет на себя. Может, он прав? Может, другим некоторых вещей действительно знать не нужно?

Она вспомнила их знакомство. Это было десять лет назад.

* * *

Ей семнадцать, лицо совсем детское, а стриженные под мальчика кудри выкрашены в чудовищный чёрный цвет. Она ещё не знает, куда поступит, но, учитывая, что по половине предметов у неё тройбаны, вариантов не так уж много.

Ещё не настало время счастливых, спокойных детей вроде Юли, которая вместо гулянок высиживает дополнительные занятия и даже не тяготится ими. Но Ася счастлива хотя бы тем, что свою дурацкую маленькую школу оставила позади.

На окраине района – место под названием «Пенёк», известное всем аборигенам. Своё имя оно получило в честь выкорчеванного пня, который так и остался валяться на краю полянки и стал символом места. И лавочкой заодно.

Здесь каждый день собираются ребята из разных школ и домов; не нужно никому звонить и договариваться, сюда просто приходят, и всё. Играют в волейбол, карты, даже казаки-разбойники – хотя в них играют отдельные ностальгирующие по детству, а остальные посмеиваются и пригибаются, когда ватага ностальгирующих проносится мимо.

Ещё, конечно, здесь общаются, смеются, иногда плачут, дерутся, целуются и знакомятся.

Сегодня на Пеньке новый парень. Говорят, приехал откуда-то издалека, но уже поступил на факультет инженерии и программирования. Он высок, строен, и его волосы примерно так же вьются и подстрижены, как у Аси, только цвет у них свой – пепельный с каплей рыжины. А ещё у него смешное имя: Федя. Федя Заславский.

Чуть дальше, за волейбольной поляной и собственно пеньком, есть ещё несколько популярных локаций: второй, секретный пенёк, где целуются, лужайка, где просто сидят, и пригорок, где происходить может всё что угодно. Ася уже перездоровалась с волейболистами, обменялась остротами с парочкой на секретном пеньке и теперь продолжает свой путь. На пригорке солнечно, трава зеленющая и самые трудоспособные комары. Сейчас здесь малая группа ребят, в том числе Федя, травит байки про экзамены – кто про девятый класс, кто про одиннадцатый, а кто и про универ. Ася с разбегу приземляется рядом в траву.

– Туманова, ты теперь крайняя, давай рассказывай, – требуют у неё.

Ася смеётся и рассказывает про экзамен по русскому: одна из немногих дисциплин, которая не вызывает у неё зевоты и поэтому легко даётся. Это был диктант: единый экзамен ввели пока не везде, а там, где ввели, пристойно о нём не отзываются.

Диктант назывался «Скрипучие половицы». У учеников 11-го «Б» обнаружились свои современные технологии, гораздо круче, чем пресловутый единый экзамен. Это был диктант 3D со стереозвуком.

Под ногами учительницы, бороздившей заставленный партами спортзал, зловеще скрипели доски…

Федя рассказ оценил. Улыбка у него как у ребят из старых фильмов: открытая, белозубая и чуток хулиганская.

Потом их зовут в поле играть в футбол, и большинство уходят. Остаются Ася, Федя и ещё пара человек, но это не критично. Федя начинает рассказывать про вступительные экзамены, и, поскольку публика поредела, он всё чаще обращается к Асе. Голос у него светлый; не звонкий, скорее даже, наоборот, с шероховатостями, но при этом именно светлый. Такой вот странный каламбур.

– И положила она её, прошу прощения, в лифчик…

Ася откидывается назад, падает на спину и оказывается на пригорке вниз головой, её разбирает смех. Над ней пролетает воробей и садится на дерево, отгораживающее пригорок от секретного пенька. Воробей глядит на Асю так, как очень уравновешенный человек обычно смотрит на человека неуравновешенного. А солнце в мутной дымке будто приглушённо (почему приглушённо? Правильно, дымка же!) хохочет вместе с ней.

Новый парень сделал это. Попросил прощения за слово «лифчик». И в самом деле, стыдоба-то какая…

Над Асей вместо солнца нависает кудрявая голова.

– Ты-то чего смеёшься? – спрашивает Федя. Ему тоже смешно. – Я же сказал – «прошу прощения»…

Асе хочется ответить: «В том-то и дело!», но она не может. Позже она ему всё объяснит – в день, когда они съедутся. Но сейчас она этого не знает: она просто захлёбывается от смеха и пытается руками, будто какой-нибудь знахарь из телевизора, исцелить мышцы пресса – они зудят уже.

Федя собирается покачать головой и снова уступить место солнцу, но Ася не даёт ему это сделать. Она рывком поднимается с травы, хватает его за кудрявый затылок и быстро впечатывается своими губами в его. Федя удивлён, но он просто не знает Аси. Впрочем, он и не заморачивается. Более не имеют значения ни шпаргалка, ни лифчик, ни половицы…

С тех пор – что с тех пор? У обоих, например, отросли волосы. Только у Аси они – давно уже своего цвета, не поддающегося описанию, потому что вечно выгоревшие, – стремятся вниз, к ключицам, завиваясь лишь у концов, а у Феди тянутся во все стороны, какой бы длины ни достигли. Ася стала заметно костлявее и чуть-чуть глубокомысленнее, а Федя вырос в плечах и числится ведущим инженером в банке. Больше в них, пожалуй, ничего и не изменилось.

А на месте Пенька теперь стоял многоэтажный дом…

* * *

…Объявили станцию Бологое. Ася влезла в сапоги и вместе с клопом отправилась на свежий воздух.

На платформе она нашла дощечку, вытряхнула на неё из банки своего попутчика и со всей силы размахнулась, как при игре в бейсбол. Клоп выписал изящную дугу и приземлился на приличном расстоянии от железнодорожных путей.

Небо было цвета, в каком обычно изображают космос в глянцевых атласах для дошколят, и так же щедро утыкано звёздами. Ася ещё раз вдохнула – в нос шибануло смесью озона с табаком, – пару раз потянулась и побрела обратно в уютный и душный вагон.

Завидев её, Тэм спрыгнул со своей боковушки и направился в сторону туалета. Видимо, дожидался Асиного прихода, чтобы не оставлять Вику одну.

Когда он вернулся, Ася жестом предложила ему сесть рядом. Ей хотелось с кем-нибудь поговорить.

– А как же твой полужесткокрылый собеседник? – спросил Тэм. – Сошёл на станции?

– Знаешь, он жуткий метафизик. А я диалектик. В общем, не сошлись, – ответила Ася. Радиопередача про философов оказалась весьма познавательной.

Тэм посмотрел на неё.

– С мужем поругалась?

Ася дёрнула носом и подтянула ногу в сапоге на скамью.

– А что, так заметно?

– Было заметно. Когда ты постучалась. И сказала про долбаную принцессу.

– Да, есть такое. Но… Я жалею уже, что свалила вот так.

– Он ревновать-то не будет?

– Не-е. Только волноваться. Хотя со стороны, конечно, выглядело, как бабуля с дедулей решили, – Ася усмехнулась. – О том, что у нас уже свои детки быть должны.

– А я не люблю детей, – вдруг сказал Тэм. Это было так внезапно, что Ася развернулась к нему, ожидая, что он ещё скажет. Но Тэм в её сторону не глядел, он глядел в пустоту. Ну или в противоположную стену плацкарты.

– Когда я только пришёл в школу, – продолжал он, – то сразу их об этом предупредил. Сказал, что общаться буду с ними на равных, чтобы не думать о том, что это дети. Юля наверняка помнит этот момент.

Пару мгновений Ася обрабатывала информацию.

– А мне кажется, – возразила она, – ты лукавил. И сейчас лукавишь. Ты просто выбрал свой способ общения с ними. И способ не самый плохой – всяко лучше, чем сопли с ванилью. И уж точно это не говорит о том, что детей ты не любишь.

Тэм помолчал. Сейчас он не был ни учёным, усмиряющим хаос вокруг себя, ни путешественником с веточками в свитере. Сейчас в плацкартном вагоне сидел, вытянув ноги, тихий усталый парень со двора.

– Тут всё не так просто, Ась. То, о чём ты говоришь, – про отношение к людям в целом. А «ребёнок» – это концепция, её не просто так кто-то придумал. Хотя чего я тебе рассказываю – ты ж лингвист, про концепции знаешь и без меня.

Прежде чем Ася успела отстоять честь своего погребённого под горкой пыли диплома, над ними повисла голова. Даже после нескольких часов сна у головы сохранилась безупречная укладка.

– Врёшь, – заявила голова. – Не любил бы детей – не вёл бы уроки так, что от Юлиных рассказов у меня болел живот. Не ездил бы с нами на фестиваль. Не предлагал бы в покер ничью, чтобы меня не обыгрывать, когда мы одни оставались. Да не пёрся бы, блин, сейчас в Петрозаводск, и не надо говорить, что дело только в Марине. «Ребёнок – концепция», тьфу! Детей ты любишь, просто врёшь как дышишь, и всё тут.

На сонную, но решительную Вику снизу вверх уставились две пары глаз: миндалевидные, с жёлтыми радужками, и раскосые карие. Так они все переглядывались несколько секунд, потом Тэм сдался.

– Я не буду спорить с вами обеими, – вздохнул он. – Давайте спать.

Он полез к себе. Ася наконец потянулась за матрасом. Она задержалась около Вики: ей позарез нужно было кое-что уточнить.

– Слушай, а про детей… Это ты тоже… э-э…

Вика хмыкнула.

– Да нет, просто догадалась. Тут и без телепатии дело ясное.

* * *

Когда с боковушки послышалось Тэмово сопение, так плохо вязавшееся с его крепкими плечами, когда внизу на кое-как застеленной полке ворочалась в беспокойной дрёме Ася – только тогда Вика проснулась окончательно. «Профдеформация», – наверняка пошутило бы её окружение: в «Мафию» Вика играла не хуже, чем в карты.

Она давно уже не рассказывала никому о своём желании найти родителей. Ещё год назад она делилась им с одноклассниками, с друзьями из старших классов, даже с одной учительницей из своей школы. Реакции у всех были разные.

– Ты ведь не знаешь их, – говорили ей одноклассницы. – Не знаешь, как это – жить с мамой и папой. Ты никогда с ними не жила. А раз не жила, значит, и заскучать ты по ним не можешь.

– Да бухали они небось, – говорили девчонки из десятого. – Вот и отказались от тебя. И повезло тебе. У нас полкласса с такими живут. С тобой поменялись бы – только в путь.

Учительница физики – женщина в летах с бордовыми волосами: носила такой цвет ещё задолго до моды на разные странные цвета, и это у неё было чем-то неизменным, опять же не в пример переменчивому веку. Ирине Александровне ученики доверяли. Она была из тех, кто не обязательно блестяще знает свой предмет, но способен зажечь учеников и радуется, если кто-то из них её переплюнул. И ещё она много занималась воспитательной работой, наплевав на установку, что времена, мол, теперь другие и педагог должен учить предмету, остальное не его дело.

Но воспитывать можно по-разному. Можно так, что в худшем случае от тебя будут шарахаться, а в лучшем – смеяться. А можно – так, что вокруг тебя образуется островок тепла, и люди начнут стремиться на этот островок, а стало быть, и к тебе.

Однажды Вика подкараулила учительницу, когда та в своём чёрно-белом летящем платье присела на лавочку. Ирина Александровна часто сидела на лавочке и слушала птиц. «Поддерживаю умение радоваться мелочам», – поясняла она.

Вика подсела к ней.

– Ирина Александровна, – сказала она. – Я обязательно тоже научусь слушать птиц. Пока всё руки не доходят. Я с вами хотела посоветоваться.

И она рассказала.

– Вообще-то ради приличия мне стоило бы отправить тебя к психологу, – ответила Ирина Александровна. – Она ещё в школе.

– Не надо к психологу, – ответила Вика. – Приличия меня не интересуют. Я к вам пришла.

Ирина Александровна достала из сумки платочек, щёлкнула очечником, вынула очки и протёрла их. Недавно платочки вернулись в обиход, потеснив бумажные салфетки. Кругом говорили о разумном потреблении, многоразовых вещах и всём таком прочем. Но у Ирины Александровны платочки водились ещё задолго до их возрождения: розовые, белые, с незабудками.

– Хорошо, – сказала она, держа очки в руке. – Тогда я отвечу тебе как умею. Я не буду говорить, мол, что бы ты сейчас ни решила, всё равно будешь жалеть. Это, во-первых, заезженно, а во-вторых, неверно. Я тебе так скажу: наоборот, постарайся в будущем считать своё решение правильным, каким бы оно ни было и к чему бы ни привело. Мы не знаем, что движет человеком, когда он чего-нибудь хочет.

Вика коснулась её плеча, как бы показывая, что намерена её перебить, но не потому что невоспитанная, а потому что сейчас будет очень в тему. Ирина Александровна поняла, кивнула.

– Мне говорят, – сказала Вика, – что я на самом деле этого не хочу. Что выпендриваюсь, или ищу приключений, или просто что я не в себе. Да ну их, в общем. Но дело в том, что я теперь и сама думаю. Может быть, они правы? И оно так и есть?

Теперь Ирина Александровна надела очки. Бывают всё-таки у людей интересные отношения со своими очками. Казалось бы: не собираются они сейчас ничего читать, ни гречку перебирать, ни массу с плотностью высчитывать… Но – нет. Надо надеть.

И ни у кого не возникает вопроса – зачем. И так всё понятно.

– Ты помнишь, – продолжала Ирина Александровна, – что я устроилась в школу уже в сознательном возрасте. Целую жизнь до этого прожила. И думала: почему хочу пойти в школу? Может, это просто ностальгия по детству? Тогда мне как учителю грош цена. Может, насмотрелась кино про школьников? Всё это было. Но было и ещё кое-что. А кому-то охота властвовать, быть на виду, оценки выставлять. Это тоже может оказаться лишь оболочкой. А под ней – то, ради чего действительно стоит в школу идти. Вот и тебе могли внушать, что тобой движут только любопытство, тяга к приключениям и желание выпендриться… Но чаще всего за всем этим стоит ещё главное. Даже если мы сами этого не осознаём. Даже если имени этому явлению дать не можем.

– Так что же делать? – спросила Вика.

– Дай себе тишины. Ни с кем об этом не говори, и со мной в том числе. А потом сделай что хочешь, и считай это правильным. От жизни ты не сбежишь. А теперь пойдём по домам, меня мои ждут, а тебя твои, плюс наверняка обед на плите.

«Плюс» – это тоже часть её работы. Привет из физики.

Вика всё же осталась на лавочке и какое-то время смотрела ей вслед. Чёрно-белое летящее платье Ирины Александровны гипнотизировало. Потом Вика встала и тоже побрела домой.

Она и правда ни с кем после об этом не разговаривала. Ирина Александровна общалась с ней как ни в чём не бывало. Кто-то из девчонок уже забыл об этих разговорах – своих проблем завались, – а кто-то решил, что Вика просто забила.

Словом, у неё в окружении почти не осталось людей, знавших о её планах. Теперь вот знали Ася и её команда: от них Вике требовалась помощь. И знала Юля Лукина – как самая главная её подруга: она-то помнила, потому что вдвоём они постоянно это обсуждали.

…Юля!

Вика достала телефон. Они проезжали Тверскую область, а Юля до сих пор не знала об их экспедиции: сборы прошли сумбурно.

«Как котаны?» – Вика решила начать издалека.

«Кивач болтун, а Петька мяукать не умеет. У него звук как у чайки получается».

«А мы едем искать моих родителей».

«Кто – мы?» (Стикер: кот – разинутый рот.)

«Я, Тэм, Ася, Марина».

«ооооаааоаоаоа»

Конечно, живописнее было бы прислать последнее сообщение голосом, но деликатная Юля сберегла Викин трафик.

«Меня Ася всё-таки выцепила, – продолжала Вика, хотя это было наглейшей подтасовкой фактов. – Но я думаю: вдруг твой сон сбудется и дорога протянется по кругу? Тогда мы по-любому узнаем всё в Москве, и зачем ездили, фиг знает».

Ответ Юля печатала долго. У Вики слипались глаза, но она стоически дожидалась, сжав телефон, чтобы усталой рукой не уронить его на живот.

«Нет, вы всё правильно делаете, – наконец написала Юля. – До меня тут дошло. Если стишок и вещий, то толковать его надо по-другому. Дорога протянется по кругу, но этот круг вам придётся сделать. Только так вы сможете что-то выяснить, даже если это будет уже в Москве и среди своих».

Вика встряхнула головой, чтобы вырваться из дремоты. Затем зевнула.

«Юленька, ты гений. А теперь я спать, не могу уже, напишу тебе завтра».

Она отправила смайл «Целующий кот» и поставила режим полёта.