В настоящей работе я попытался рассмотреть представления о «религиозном» и «светском», одновременно обращаясь к модерной ситуации и к ситуации домодерна (вплоть до «христианской Античности»). При этом я рассматривал это различение как в культурологической и религиоведческой перспективе, так и в перспективе теологической (имея в виду христианскую теологию).

Такое соположение перспектив оправдывается тем, что, с одной стороны, при переходе от домодерна к модерну в «общественном сознании» происходит именно вытеснение собственно религиозной перспективы, а с другой — тем, что в нынешнем турбулентном мире, когда религии — после периода активной секуляризации в «европейском мире», а также в зонах вестернизации за пределами Европы — снова выходят в публичное социополитическое поле, важно и актуально разобраться с той парадигмой дихотомии религиозное/светское, которая сложилась и утвердилась в европейском модерне.

Подчеркну, что мы говорим о парадигме, об определенном идейном комплексе, о социокультурной структуре, а не о конкретной эмпирике, различающейся от страны к стране, от общества к обществу. Речь идет не о религиозности некоторых граждан светских государств и не о статусе религий. В некоторых европейских странах до сих пор существуют государственные церкви, а религиозность в разных формах весьма распространена. Но все это не отменяет принципа, на котором строится модерное светское государство, а также и «светское общество» (берем это выражение в кавычки, потому что членами этого общества являются как «светские граждане», так и «религиозные граждане» — то есть те, кто ориентируется на модерное религиозное-1, и те, кто воспринимают его как антагониста).

Я взял за отправную точку модерное/секуляристское различение религиозного и светского. Это важно для диалога современных секуляристов и теологов, но, кроме того, это различение можно также проводить применительно к домодерной конфигурации и к нынешним (и прошлым) внезападным контекстам[199]. Таким образом, предложенная мною концепция позволяет посмотреть на эту дихотомию помимо «казуса секуляризации».

Далее напомню кратко главные идеи, предложенные в настоящей работе.

1

Религиозное и светское являются соотносительными понятиями. Эта соотносительность характерна не только для домодерной, но и для модерной эпохи, хотя домодерное представление о религиозном предполагает комплементарность светского по отношению к религиозному, а в модерне, наоборот, светское и религиозное радикально разведены. Однако, согласно предложенному в этой работе видению, светское и религиозное — не просто соотносительные понятия. Это два полюса культуры, но также и два горизонта существования «человека и людей» (два — в том случае, если светское выступает как квазирелигиозное).

Что дает идея полюсности? — Она разрушает и отвергает идею о том, что «религиозное» и «светское» — это какие-то сферы, области, домены, сущности, «вещи». Такая идея возникает именно при переходе к модерной светскости, и суть ее в том, что светское хотели/стремились выделить и изъять из старого человеческого мира, насквозь пронизанного религиозным. И так было изобретено, измышлено новое светское — самозаконное, себе равное, никак с религиозным не связанное, которое могло бы наполнить весь мир, вытеснив религию.

2

Важнейший момент — изобретение. Изобретая новое светское, модерн[200], который при этом отстраивается от старого религиозного, одновременно «изобретает» и новую религию, то есть ее дистиллирует и реифицирует. Из установки сознания, диспозиции, ракурса, всеобъемлющего видения реальности она превращается в набор теорий и практик, которые атрибутируются индивидам и группам. И так религиозное загоняется в гетто — отдельной души и так называемых добровольных религиозных ассоциаций. Религиозное теперь опознается как отдельное — от всего остального, нерелигиозного, которое именуется светским/секулярным и захватывает все социокультурное и социополитическое поле.

3

Модерное светское — это прежде всего культурный проект. Конкретно — проект такой культуры, в которой структурно (как полюс) собственно религия заменена светской квазирелигией. Различение содержательного и функционального аспектов религии очевидно, если мы имеем в виду старую конфигурацию, скажем, домодерного Христианского мира: там религиозные идеи так или иначе определяли функции религии в общественном и индивидуальном измерении. Но когда религиозное структурно вытесняется из социума, а последний оказывается абсолютно светским, старая религия как полюс культуры необходимо должна быть замещена чем-то типологически тождественным, и в этом качестве ее заменяет квазирелигиозный секуляризм.

4

Согласно моей концепции, «религиозное» и «светское» — неустранимые полюса культуры, воздействующие на ее общее поле тотально — равным образом с двух сторон. И здесь ключевым является представление о «вечном светском» как таком полюсе. Эта схема применима ко всем культурам — домодерным и модерным. И поэтому я акцентирую внимание на том, что, каким бы в содержательном («идеологическом») отношении ни был религиозный полюс культуры — собственно религиозным или квазирелигиозным, — этот полюс «взаимодействует» со своим контрагентом, то есть «вечным светским». При этом роль религиозного полюса никак в данном случае не релятивизируется и не редуцируется — просто потому, что это один из полюсов, а полюса — равны как полюса.

5

Идея «вечного светского», то есть светского полюса культуры, в свою очередь, проливает свет на религиозное как на полюс. Эти два полюса, можно сказать, качественно различны, но потому они и являются полюсами. Религиозный полюс — это культурный конструкт, тогда как светский — это данность. «Культура» работает в поле между двумя полюсами, то есть работает с данностью с помощью измышленных ею ментальных конструктов. Это нормальная ситуация, которая, собственно, и определяет саму культуру. И это значит, что религиозный полюс культуры не может не быть таковым (в значении религиозное-1), так как он «отвечает» за предельные основания бытия мира и человека и за соответствующие практики.

6

И здесь возникает проблема религиозного-2. В религиозных субкультурах современности оно не может претендовать на функцию религиозного-1, так как действует именно в суб-культурах (даже если это большие религиозные сообщества). Но порой оно именно на это и претендует. Отсюда и тлеющий конфликт между светскими (по определению) государством и обществом и «религиозными гражданами», которые хотели бы из своей религиозной субкультуры выйти в большую культуру со своими идеями и требованиями.

7

Религиозное не сводится к устоявшимся институциям, традициям и вероучительным или идеологическим установкам. Светское не сводится к институциональному отделению религии в социуме и к рационалистической критике религии. В Новое время репрессированная религия обнаружила свою живучесть, причина которой в том, что религиозное в собственном смысле не может быть сведено ни к социальному, ни к частно-мировоззренческому, ни к обыденным (бытовым) практикам. Религиозное не сводится ни к религиозному чувству, ни к религиозной потребности, ни даже к религиозной функции в обществе. Хотя религиозное часто, если не всегда, социально инструментализируется, сама эта его инструментализация (или «политизация») возможна только в силу того, что религиозное — фундаментально и для культуры, и для в культуре пребывающего индивида. Собственно религиозный горизонт — предельно далекий в случае, например, христианской теологической апофатики или, наоборот, предельно близкий, как в случае бытовых религиозных практик, — не может быть заменен ничем секулярным квазирелигиозным. Ибо имманентистская позиция не может исключить или заменить трансцендентную установку. У «мира» есть граница, которая положена прежде всего конечностью/смертностью живущих, и эта граница постулирует некое заграничье. Имманентное без трансцендентного — абсурдно. И никакая псевдо-трансцендентность — в виде идей или некоторых психических состояний — не снимает вопроса о том, что́ за гранью существования/жизни, на который предлагают свои ответы религии.

Но мы в данном случае говорим о религиозном именно как о полюсе любой культуры, то есть, если угодно, в функционалистской перспективе. В этом смысле «религиозное» задает предельную ориентацию, некую «философию жизни». И это функционально религиозное не просто соотнесено — как «две важные вещи», — а энергетически сопряжено в силовом поле культуры с полюсом «вечного светского». Последнее — постоянно, «всегда есть» и тем самым указывает на «религиозное» как на другой полюс, выявляя его специфику.

Иначе говоря, суть в том, что «религиозное» (включая секулярное квазирелигиозное в качестве религиозного-1) само по себе не может быть определяющим, а тем более всеопределяющим для всего «круга жизни». Никакая «идеологичность» не существует сама по себе, как властный регулятор, ибо она всегда сталкивается с данностью и напором, если так можно выразиться, «голой жизни», человеческой психосоматики, зависимой от био-физики. Жизнь — «голая», прежде чем она отформатируется в культуре, в которой свобода работает с природой, ее выявляя и концептуализируя, то есть окультуривая. Любое «религиозное» — не сущность и не «вещь». Любое доминирование «религиозного» — не абсолютно, не является всеопределяющим, потому что оно всегда работает с другим полюсом, а именно с полюсом «вечного светского», которое, будучи полюсом, столь же доминантно в поле взаимодействия с другим полюсом — и всегда заставляет его, этот другой («идеологический») полюс учитывать силу данности и фактичности.

8

Что это означает для разных вариантов «религиозного»?

В случае модерного секулярного религиозного-1 мы имеем дело с замещением религиозного полюса домодерных времен — квазирелигиозным, что, по существу, копировало старую конфигурацию. Это, несомненно, дало эффект в смысле появления и развития технологий жизни, едва ли возможных в старой, собственно религиозной парадигме. Но это замещение не уничтожило ни сам религиозный полюс культуры, ни собственно религиозное, которое было «оставлено» как частное и социально безвредное или даже отчасти полезное (удовлетворение религиозных потребностей граждан, моральные стандарты, религиозно обоснованная каритативная деятельность и проч.). Просто светский полюс культуры стал «тавтологичен» его идеологическому полюсу — и жизнь стала налаживаться в имманентной рамке.

В случае религиозного-2 модерная трансформация оказалась драматической. Утратив роль и качество культурной доминанты, оно стало скукоживаться и оказалось обречено на то, чтобы превратиться в субкультуру. То есть религия (берем европейские христианские церкви) стала превращаться в то, что можно обозначить выражением «целое во фрагменте». Религиозный полюс (содержательно собственно религиозный) в данном случае работает только в религиозной субкультуре, которая «соседствует» с большой современной секулярной культурой. Долгие традиции, как христианство с его «культурной историей», с трудом могут с этим смириться. Теперь секулярный квазирелигиозный полюс культуры работает с вечным светским по-своему, не оглядываясь ни на какие собственно религиозные содержания и смыслы.

9

В этой ситуации теологический взгляд может отказаться от фокусировки на секуляризации «религиозного полюса» культуры, восприняв и приняв позитивные эффекты действия «светского полюса» в новой конфигурации, поскольку этот полюс всегда есть и всегда действенен. Но это не означает, что с теологической точки зрения обязательно принимать модерную секулярную революцию в ее идеологических рамках. И прежде всего следует отвергнуть то понимание «религии», которое сложилось в ходе этой революции.

Да, религия работала как полюс культуры в течение столетий, но она работала именно как полюс, а не как «отдельная сила», обладающая своей собственной «сущностью». В некотором смысле она всегда была «целым во фрагменте» — несмотря на мощную институциональную силу в прошлом. Теологическая критика секулярного модерна касается его квазирелигиозных претензий, в том числе претензии на то, чтобы быть в современном мире религиозным-1. То есть это критика в модусе «секуляризации секуляризма» как культурного полюса, деконструкции секуляризма как модерной квазирелигии.

А собственно религиозное — всегда остается в обществе и в культуре. В современной ситуации можно вспомнить известное высказывание Маркса «Борьба с религией, по существу, закончилась», но с обратным знаком: борьба с религией закончилась признанием исторической неуничтожимости религии как таковой. Собственно религиозное присутствует и соприсутствует с секулярным/светским — в разных контекстах. Раньше это называли архаикой, однако ныне, в глобальном контексте, вряд ли это разумно.

Но также в культуре всегда и везде действует и то, что я назвал «вечным светским», которое не идеологично, а фактично. И именно оно указывает религии (или квазирелигии) на ее место в культуре: это полюс, который не определяет жизнь, а работает с ней в энергетическом взаимодействии.

Главные выводы.

Идеологическое светское модерна — религиоморфно.

Собственно религиозное — неуничтожимо, постоянно, существует, трансформируется, сопротивляется вытеснению или маргинализации в парадигме модерной секуляризации.

Нет «религиозной сущности» и «светской сущности» — это полюса, порождающие энергетическое взаимодействие.

И потому религиозное (в обоих предложенных мною значениях — 1 и 2) существует только «перед лицом» вечного светского, также неуничтожимого.

Можно сказать, что это вечное светское «смиряет» всякое религиозное, «указывая» на то, что религиозное — только один из двух полюсов.

И отсюда важный вывод: нельзя сделать всё светским (как в модерной секулярной парадигме), равно как нельзя сделать всё религиозным (как в парадигме старого Христианского мира).

Религиозное — это диспозиции, ракурсы, ви́дения, идеологемы, если угодно. Они «окультуривают» вечное светское, и не более того.

А потому остается простор и для «светского взгляда» на мир, и для собственно религиозного.

Эти «взгляды» осуществляют некую культурную работу, и их не следует противопоставлять.

Они могут сосуществовать или взаимодействовать, спорить или диалогизировать — в общем культурном пространстве так называемой современности.

Особенно — в постсекулярную эпоху[201].