Снова этот тошнотворный костюм, галстук-бабочка и ослепительно-белая рубашка. Я вглядывался в идеальное отражение в зеркале, стараясь не думать, что весь этот пафос был ради одного события. События, которое вроде ничего не меняет, но при этом изменит многое.

Я оперся руками на небольшой столик у зеркала, опустил голову. Эта идея все еще казалась глупой. Самой отвратительной из всех, что придумывал отец. Я знал, что это мой долг – сохранить семью и бизнес любой ценой, но я никогда не был роботом, никогда не был настоящим монстром, хоть отец и пытался сделать его из меня. И пусть так и считали другие. Я не собирался никому ничего доказывать. Вот только все равно нарушил клятву. Предал свою семью, отца, который меня всему научил. Предал свое наследие и то, ради чего должен был сражаться и умереть в бою.

Никто из клана не принял бы мой поступок, и им было плевать, что отец в тюрьме, а не в гробу, по одной простой причине – я не получил бы ничего. Бордели, ювелирная сеть – все это отошло бы его партнерам, если бы я убил его. В первую очередь я думал о деле, уже потом о семейных интригах. Но даже так я все равно оставался предателем.

Пачка сигарет маячила перед глазами, призывая закурить. Я не стал сопротивляться, подхватил зажигалку и двинулся на задний двор, надеясь не встретить никого по пути.

Повсюду уже пестрели белые украшения, прислуга носилась взад-вперед по узким коридорам под ненавязчивую музыку. Где-то здесь была и Лола, наверняка закрылась в одной из комнат вместе со своей тупой подругой Моникой.

Все вокруг выглядело дурным сном. Почти кошмаром. И по всем законам жанра именно сейчас пора бы открыть глаза и проснуться, тяжело вдохнув воздух. Вот только вместо этого я вышел на задний двор.

В противоположном конце стояла свадебная арка, а вокруг снова все ослепительно-белое: лавочки в прованском стиле, бантики и ленты, цветы и даже чертовы облака без единой серой крапинки. Если бы я верил, что однажды попаду в рай, то подумал бы, что это уже произошло. Только вот все явно напоминало дьявольские происки. Если отца можно считать дьяволом, конечно.

Я дошел до самой арки, задумчиво затягиваясь сигаретой и выпуская в воздух едкий дым. Наверное, я был бы счастлив, если бы это была свадьба по взаимному желанию. Сейчас же я не чувствовал ничего, кроме скуки и усталости.

Взгляд снова прошелся по украшениям, аккуратным лавочкам и белой дорожке, метнулся к дому, осматривая окна и небольшие – снова белые – балкончики. В одном из окон мелькнула фигура в белом. Кажется, этот цвет скоро станет ненавистным, и мне придется поменять все футболки из своего гардероба.

Я прищурился, прикрылся ладонью от солнца и затянулся. В костюме становилось невыносимо жарко. Или это из-за того, что в чертовом окне я разобрал очертания Лолы?

Она просто смотрела вниз, сцепив руки на животе. Я надеялся, что она не смотрела на меня. Видеть невесту в платье до свадьбы – дурная примета, да? Кажется, все плохие приметы уже давно сбылись.

Я никогда не был тем, кто принуждает к чему-то девушек. Обычно они сами давали все, что могли дать. Мне оставалось только взять. А сейчас все перевернулось с ног на голову. Мне было плевать на ее ненависть, но это ставило под угрозу мой секрет и жизнь в целом. Я знал, что Лола – самая настоящая стерва без тормозов. В безумии мы даже слишком напоминали друг друга. Лола бы с легкостью смогла подставить меня, а потом сказать, что так надо.

Брак с ней только все усложнял, но он укреплял мое положение в обществе. Пусть ее отец и почти последовал за моим, но их семья – не последняя в городе по влиянию. И если сеньор Хименес будет на стороне клана, он может привести еще союзников. А если с ним что-то случится, то все, чем он владеет, так или иначе перейдет в наши руки. Лола – гарантия, что ее отец не будет рубить ножки стула, на котором так хорошо устроился. Сейчас, когда отец за решеткой, а мое положение еще не такое стабильное, как когда-то было у него, я не мог допустить, чтобы кто-то мешал мне.

И меня не интересовало то, что думала и чувствовала Лола, пока это приносило мне и моей семье пользу. Ей придется смириться.

Я выкинул сигарету на землю, сунул руки в карманы брюк и наступил на дымящийся кончик. Это то, что я собирался сделать с ее чувствами. И с ней, если она надумает мешать.

Я вернулся в дом под спасительную прохладу. Мать вышла из гостиной, придирчиво оглядывая меня с головы до ног.

Странно было видеть ее такой тихой и спокойной, без внезапных приступов паники, без страха в глазах и без желания постоянно оглядываться. Кажется, исчезновение отца пошло ей на пользу. С лица даже сошли синяки, и она перестала скрывать их за толстым слоем макияжа.

– Выглядишь уставшим, – вдруг заметила София, пригладив пиджак на моих плечах.

– Так и есть, – выдохнул я, позволяя поправить галстук и воротник рубашки. Давно она не делала ничего подобного. Примерно все прошлые десять лет. Кажется, ее внимание для нас закончилось, когда отец взял меня, Адама и Томаса под свое крыло, начав обучать семейному делу. Не только управлению незаконным бизнесом, а еще ювелирным тонкостям. Так что к пятнадцати годам я уже умел мастерить золотые кольца, ожерелья и браслеты без помощи и подсказок отца. Когда он взялся за мое воспитание, мамино внимание кончилось, точнее, переметнулось к бутылке вина по вечерам и бесконечному шопингу с другими, такими же пустышками, женами других влиятельных людей. Я не мог поверить в то, что некогда умная и красивая женщина, как она, превратилась в безмозглый и бесхребетный трофей, который отец доставал на важные мероприятия. И я знал, что для Лолы уготована та же участь. Она лишь конфета в красивой обертке, которую я иногда буду доставать из шкафчика. Наверное, если бы не наши отцы, однажды она бы вышла замуж по любви.

Я терпеливо ждал, пока София закончит, и надеялся, что она не решит задушить меня этим галстуком. Мой взгляд скользнул по ее тонким бровям, нахмуренному лбу и блестящим прядям волос, спустился к покрасневшим глазам. Я смотрел на нее и думал, почему она согласилась на такую жизнь. Ради денег, побрякушек и власти? Но ведь у нее не было ничего своего. И от этого становилось горько. Моя мать, женщина, которая учила меня плавать и варить кофе, была лишь игрушкой в руках моего отца.

– Скоро все закончится, – проговорила она, оценивая результат своей заботы и возвращая меня в реальность. Я моргнул, пытаясь избавиться от навязчивой мысли, что я бы смог убить человека, чтобы защитить ее.

– Но жена у меня все равно останется.

– Такова твоя доля, Лукас. От судьбы и смерти не убежишь, так что постарайся сделать вашу совместную жизнь хоть немного проще.

– Она ненавидит меня.

– Когда-то я тоже ненавидела твоего отца.

И ненавидишь до сих пор…

Конечно, вслух я этого не сказал.

– Любовь, – хмыкнула София, ненадолго задержав пальцы на моих плечах и поймав мой взгляд. Сейчас, когда ее тело и лицо не украшали синяки, она выглядела даже красивой. Такой, какой я помню ее из своего детства. Красивой, теплой и мудрой. – Она приходит постепенно, со временем, с каждым новым днем, что люди проводят вместе.

– Я и не думаю о любви, мама, – осадил я, даже не пытаясь мечтать о чем-то похожем с Лолой. – Мне уже не десять, чтобы верить в эту чушь.

Я знал, что не создан для любви. Не умел любить и не думал, что кто-то может полюбить меня. И я совсем не привык обманываться ложными надеждами.

– Тебе не стоит об этом переживать, – мои пальцы перехватили тонкие запястья, отстраняя руки матери от себя. Она взглянула на меня снизу-вверх, улыбнулась одним уголком губ и кивнула. – От судьбы ведь не убежишь, – хмыкнул я, оставил легкий поцелуй на ее щеке и, пока она не успела ничего сказать, двинулся дальше – проверить подготовку к церемонии.

К пяти начали съезжаться гости, дом наполнился неразборчивым гулом, смешанным с музыкой, шепотом персонала и льющимся шампанским. Я обходил всех присутствующих, мама встречала прибывающих, а Адам и Томас играли роли идеальных сыновей и братьев, будто это не отрепетированный годами сценарий.

Семейные торжества, приемы, на которые нас приглашали, всегда вызывали у меня смех. Как и сегодня. Только смеяться хотелось громче привычного.

Лола так ни разу не вышла из комнаты. Я подозревал, что она явится только к самой церемонии. И в принципе я понимал ее. Если бы не обязанности, то поступил бы точно так же. Жаль будет ее расстраивать, но после свадьбы она не сможет прятаться.

К шести все двинулись на задний двор, рассаживаясь по лавочкам. Я занял место у арки, как чертов придурок, сложив руки перед собой, оглядывал присутствующих и думал, зачем мне все это нужно. Конечно, это было риторическим вопросом, потому что я много раз думал об этом.

Музыка заиграла громче, я прищурился, пытаясь спастись от яркого солнца, заходящего за горизонт. Все до боли напоминало кошмар, которые раньше часто навещали меня по ночам. Но я все никак не мог проснуться и просто смотрел, как Лола под руку с отцом медленно выходит из стеклянных дверей, маленькими шагами идет по белоснежной дорожке прямиком ко мне.

Наверное, я должен восхищаться ее красотой, наблюдать с замиранием сердца за ее приближением и чувствовать себя самым счастливым человеком в мире, но я желал только быстрее со всем покончить. Конечно, я бы соврал, если бы сказал, что она уродлива. Обтягивающее кружевное платье подчеркивало все, что только могло, прозрачная фата закрывала лицо и светлые волосы. Она даже ни разу не споткнулась на своих высоченных каблуках – Лола умела подать себя, знала, как подчеркнуть одеждой то, что дано от природы. Может быть, если бы она не была такой стервой, то у нас могло бы что-то получиться. Не брак по любви, конечно, но взаимовыгодный союз.

Сеньор Хименес отпустил дочь, вложив в мои руки ледяные ладони Лолы. Она опустила голову вниз, стараясь даже не смотреть на меня. Интересно, о чем сейчас думала? Хотела ли исчезнуть, испариться, перебить всех к чертовой матери? Я хотел, вот только не мог. Это ведь то же самое, что покончить жизнь самоубийством, – от этих людей зависело все.

Священник заговорил, слова монотонно слетали с его обветренных губ, отмеряя неизбежный конец. Лола немного дрожала, и я был уверен, что она недавно плакала и проклинала свою жизнь и отца. Разве об этом мечтают молодые девушки – выйти замуж за настоящего мудака? Лола ведь всегда считала меня таким, вряд ли что-то изменилось за эти несколько дней. Скорее ее вера в это лишь окрепла.

Мужчина замолчал, ожидая от нас ответа. Я глянул на Лолу, едва сдержался, чтобы не повернуться к гостям.

– Готов ли ты, Лукас Санчес, взять в жены Лолу Хименес, оберегать ее и любить, делить с ней радости и горести до момента, пока смерть не примет вас единым целым в свои объятия?

Конечно, я не готов. И конечно, этот вопрос лишь для того, чтобы соблюсти формальности.

– Да, – оказалось тише, чем я задумывал, но решимости это не изменило.

– Готова ли ты, Лола Хименес, взять в мужья Лукаса Санчеса, оберегать его и любить, делить с ним радости и горести до момента, пока смерть не примет вас единым целым в свои объятия?

Девушка вздрогнула, подняла голову и резко кивнула, будто боялась передумать.

Хватило бы ей смелости сделать что-то с собой или со мной?

– Объявляю вас мужем и женой, вы можете скрепить свои клятвы поцелуем, – если бы лицемерие было водой, то сейчас мы бы все захлебнулись, оно бы наполнило наши легкие, задушило, медленно выжимая из хрупких тушек жизнь.

Я придвинулся к девушке, легко подцепил фату, открывая бледное, истощенное лицо, на котором красовалось ярко-красное пятно. И либо она переборщила с румянами, либо это что-то другое.

Я видел и нанес достаточно ударов разным людям в своей жизни, чтобы понять, что это не макияж. Неужели постарался ее отец? Я стиснул челюсти, подавляя желание сделать с ним то же самое. Ублюдок.

Но не это испугало меня… а ее взгляд. Лола смотрела полными ужаса покрасневшими глазами.

Точно плакала.

Неужели она так сильно боялась меня? Что стало с девушкой, которая стонала от каждого моего прикосновения, что дерзила мне и обзывала, без страха получить что-то в ответ? Почему она так быстро превратилась в невидимку, какими были все жены боссов?

Ну, пожалуй, все, кроме Луизы Перес. Чертовка сияла ярче любого бриллианта рядом с Гонсалесом. Правда, они еще не успели пожениться.

Лола прикрыла глаза, неестественно выпрямила спину, сжав мои ладони в ответ, будто это могло ей как-то помочь. Я наклонился, соединяя наши губы в легком, почти целомудренном поцелуе. Естественно, она не ответила. Замерла, напряглась, став почти статуей. Я отстранился так же быстро, как коснулся ее губ.

– Я не собираюсь тебя убивать, Лола, – прошептал я, пытаясь поймать взгляд голубых глаз. Девушка распахнула веки.

– Очень жаль, – тихо отозвалась она, а затем раздались оглушительные овации. Я усмехнулся. Лола всегда знала толк в помпезности и эффектности.

Девушка обхватила мое предплечье. Больше она не дрожала, высоко задрав голову. Лола знала, как вести себя в обществе, но никогда не следовала правилам. Она могла открыто злиться, выплескивать эмоции, показывая их другим. По большей части, если они не касались меня, мне было все равно, потому что я и сам редко соблюдал этикет и приличия. Ведь с Лолой мы занимались непристойностями в разных позах и местах еще задолго до нашей свадьбы.

Гости медленно перебрались на открытую веранду, тоже украшенную белыми цветами и лентами, будто невинность действительно могла описать хоть что-то из наших жизней. В нашем мире даже дети рождались с кровью на руках, а что говорить о взрослых?

Я отодвинул стул для Лолы. Наверняка в глазах других этот жест выглядел до безумия романтично. На самом же деле в нем сквозил лишь расчет, четко отрепетированное действие. Лола на это легко улыбнулась, будто ее лицо не горело от слез час назад.

Вот только рука девушки сразу метнулась к бокалу с вином, Лола залпом осушила содержимое и, когда его обновили, снова коснулась тонкого хрусталя губами. Я ничего не говорил, позволяя Лоле бессовестно напиваться. Все-таки нас не ждала брачная ночь или культурная программа, так что я последовал ее примеру, оставляя стаканы с виски пустыми и осматривая гостей. Здесь собрались все, кто когда-либо общался с моим отцом или с родителями Лолы, те, кто имел большой вес в нашей сети магазинов и борделей. Они все улыбались друг другу, как старые и верные друзья, но никто из них не знал, что такое верность и дружба. Я тоже этого не знал.

Взгляд остановился на Софии – она говорила с бывшей сеньорой Хименес. Женщины, которые с легкостью продали своих детей. И если с моей матери нечего спрашивать, потому что она всецело зависела от отца, то мать Лолы казалась мне ужасной в своей нерешительности. Хотя я не мог ее судить, как не судил и свою мать за бездействие и смирение.

Посуда с грохотом разбивалась о стены, осыпая осколками пол, как снег покрывал землю в редкие зимние дни. Громкая ругань сопровождалась женскими визгами и криками.

Эти звуки стали привычными, но мысли – нет. Они каждый раз заставляли сердце стучать в груди, добираться до ушей и отключать здравый смысл.

Я спустился на кухню. Не думал, что что-то во мне все еще умело испытывать страх. Мои ладони едва заметно дрожали, секунды казались резиновыми, шаги медленными, а дыхание слишком громким. Я боялся зайти на кухню и увидеть ее в луже крови, увидеть тело, которое уже не спасти. Я боялся увидеть Софию мертвой.

Полоска света из-за приоткрытой двери рассеивала мрак в коридоре, я осторожно вошел, задерживая дыхание, боясь ощутить металлически-сладкий запах, какой окутывал гараж, в который нас с Адамом как-то привел отец, когда нашли девушку Адама. Мертвой. Даже ее смерть от рук своих врагов отец сумел превратить в урок. Буквально показал, что делает с беззащитными людьми наш мир.

Я помню бледное лицо брата, брызги крови на стенах, полу и даже на потолке. Я помню этот запах запекшейся крови. Помню ее хрупкое тело в синяках. И сейчас я страшился увидеть точно такую же картину.

Но когда я оказался на кухне, София, вполне себе живая, стояла напротив отца за барной стойкой.

С ее губы текла кровь, а отец держался за порванную рубашку на груди. Они не видели меня, зато я видел, как отец, словно бешеный волк, двинулся в сторону матери. Он бы легко убил ее. Один удар, и душа вылетела бы из ее истощенного тела.

Я почти бегом добрался до нее, перехватывая руку отца. Кажется, он даже не особо соображал.

– Отойди, малец, пока и тебя не прибил! – прорычал он, отталкивая меня в сторону. Я не сдвинулся ни на сантиметр. Все-таки за последние пару лет я обогнал его в росте.

– Уйдешь ты, – отозвался я, не веря в то, что он послушает, но отец смерил меня злым взглядом и вышел из кухни.

Я повернулся к матери, оглядывая лицо в синяках и крови, порванный свитер и несколько порезов на руках. Я знал, что она никогда не бросит его. Не потому, что не хочет, а потому, что не сможет. Я боялся не только ее смерти. Я боялся стать таким же, как отец.

– Мог бы хотя бы на нашей свадьбе не рассматривать всяких девиц. И даже не думай гулять, Лукас. Не хочу, чтобы про меня еще и так думали, – недовольно отметила Лола, опьяневшим взглядом скользнув по мне. Я моргнул, отвлекаясь от воспоминаний, неловко прокашлялся, будто она спалила меня за чем-то неправильным, и отпил виски.

– Я смотрел на свою мать, – проговорил я. – Если бы не знал твою натуру, то подумал бы, что это ревность.

– Просто не хочу казаться дурой в глазах других.

– Быть стриптизершей проще? – со злым весельем поинтересовался я, не хотелось обнажать душу перед ней. Какого черта она вообще так напилась, что заговорила об изменах?

– Ты не поймешь, – без интереса выдала девушка, покручивая пустой бокал в руке. Я повернулся к ней.

– Верно, но я бы хотел послушать о том, чего тебе не хватало в жизни, раз ты решилась на такой шаг.

Лола вдруг оставила бокал в покое, повернула голову ко мне, сведя брови к переносице, и скривилась.

– Иди к черту, – выдала она, небрежно отбросила салфетку с колен на стол и, поднявшись, направилась на улицу. А я смотрел на обнаженную спину в вырезе платья и думал, сбежит она с собственной свадьбы или нет.