Когда я просыпаюсь, уже стемнело.

Я ощупываю лампу на прикроватной тумбочке. Слегка встряхнув ее, я убеждаюсь, что в ней не осталось масла, но мне не нужно много света, чтобы передвигаться по моей тесной конуре. Меньше по площади, чем большинство рыбацких суденышек, моя цилиндрическая комната состоит из открытого душа, расположенного рядом с уборной, маленького умывальника и кровати, причем до всего этого можно отовсюду дотянуться. Иногда я забываю, насколько непрезентабельно это выглядит, но после того, как мне пришлось побывать в доме капитана, мне трудно не напоминать себе, как мало я имею.

С грехом пополам я добираюсь до угла моей комнаты и становлюсь под душ. Вода приятно теплая от нагревшего ее солнца. Я не тороплюсь, соскребая слои пота и грязи, накопившиеся на коже за многие недели плавания. И опустошаю бак для воды, установленный на крыше, когда мою голову – причем дважды.

Когда я только вошла, кровать выглядела слишком соблазнительно, чтобы утруждать себя мытьем, поэтому я разделась до нижнего белья и рухнула на постель лицом в подушку. Я рада, что у меня есть четыре медные монеты, потому что теперь придется добавить постельное белье к той куче одежды, которые мне надо отнести прачке.

К тому времени, как я заканчиваю приводить себя в порядок и волосы высыхают, небо уже успело потемнеть. Из-за штор на окне слышится каркающий смех, и я спешу раздвинуть их.

Я удивлена тем, как быстро он появился.

– Привет, – тихо говорю я.

Птица отвечает еще одним каркающим криком и задирает голову, приглашая меня ее почесать.

Я так и делаю.

– Ты никак не мог по мне соскучиться за такое короткое время, – шучу я.

Он придвигается ближе, чтобы занять свое любимое место. Его перья черны как ночь, но, когда на них падает солнечный свет, они отливают всеми цветами радуги, и самый яркий из них – синий.

– О, здорово, что ты вернулась. – Выглянув из окна, я вижу ореол седых кудрей Гренадин, глядящей на меня из комнаты на нижнем ярусе. – Теперь мне снова придется слушать, как эта птица пронзительно кричит в любое время дня.

Словно обидевшись, птица открывает клюв и каркает, издавая звук, похожий на угрожающий смех, при этом ее глотка ходит вверх и вниз.

Гренадин это отнюдь не забавляет, и на ее морщинистом лице появляется гримаса возмущения.

– Твой питомец доставляет неудобства.

Слово питомец она нарочно произносит с нажимом, поскольку наказание за владение домашним животным – снабжение человека едой в течение месяца строго по нормам. Еда предназначена для людей, а не животных, содержание которых запрещено.

Я достаю медную монету и бросаю ей.

– За причиненные тебе неудобства.

Как и подобает настоящей разбойнице, Гренадин хватает монету на лету и с хмурой улыбкой задергивает шторы.

Из глубины рощи доносится музыка. Огоньки масляных фонарей, висящих на окнах и вдоль пешеходных дорожек, отражаются в поверхности океана, превращаясь в красные точки на черной ряби внизу. Ветер разносит голоса людей, направляющихся на праздник.

Я беру вещмешок, вылезаю из окна и забираюсь на крышу. Отсюда видна почти вся роща, поскольку моя хижина – самая высокая точка во всем городе. Я всегда находила красоту в его сложности и гордилась тем, что мой народ выжил в таких суровых условиях. Но по какой-то причине, когда я смотрю на город сейчас, он впечатляет меня меньше.

Стук клюва отвлекает меня от грустных мыслей, и я обнаруживаю, что птица пытается залезть в вещмешок.

– Какой же ты приставучий, – говорю я, достав из пакета сушеную рыбу, которую он, должно быть, учуял. – Можешь ее забрать. Я буду счастлива, если никогда в жизни больше не съем ни одной рыбы.

Это наводит меня на еще более неприятные мысли, потому что, если мы будем отстранены от участия в Рынке на два года, скорее всего, в моем будущем будет много-много рыбы.

Достав альбом для рисования, я начинаю перелистывать эскизы. С тех пор как мы бежали с Рынка, меня не покидает одно воспоминание. Я боролась с постоянным желанием зарисовать его, опасаясь делать это на корабле, в таком тесном пространстве, когда рядом столько народу. К тому же мне хотелось рисовать не торопясь и полностью сосредоточиться на этом процессе.

Так что я зарисовывала детали этого образа по чуть-чуть, скрывая их в других эскизах, чтобы не забыть. Среди платьев женщин кента, ставших тусклыми, когда я изобразила их в черных и серых тонах, среди очертаний торговых палаток и флагов, нарисованных на полях, зарисованы глаза, шея и руки одного мужчины. Какими свежими ни были воспоминания, когда я все это изображала, они не передают его истинный облик. Тем не менее я наконец должна зарисовать его образ целиком, каким бы разочаровывающим – а так и будет – ни был конечный результат.

Я открываю чистую страницу и закрываю глаза, позволяя себе вновь пережить эту сцену. Это всего лишь мимолетный образ в хаосе событий, мгновение, когда я оглянулась через плечо и встретилась с ним взглядом, когда бежала к Мессеру… когда взгляд этого темноглазого воина умолял меня остановиться.

Я открываю глаза, касаюсь грифелем, сделанным из древесного угля, чистой страницы… и начинаю рисовать того воина, стоящего на коленях. Птица придвигается ближе и устраивается на моем согнутом колене, после чего засыпает, как делает почти всегда, когда прилетает ко мне.

Глаза – это самое сложное. Я могу идеально изобразить все остальные черты – нос, щеки, подбородок, – но, если глаза у меня не получатся, все будет напрасно, поэтому именно с них я и начинаю. Темные и коварные, смотрящие из-под густых бровей. Полные боли и беспомощные. Сердитые. Угрюмые. Опасные.

Первая попытка вполне неплоха, и я перехожу к переносице, совершенно забыв о времени. И прихожу в себя, только когда птица взлетает.

В окне моей комнаты появляется голова Кея.

– Я как раз думал, не с тобой ли он, – говорит он, подтянувшись и оказавшись на крыше.

Я закрываю альбом, лежащий у меня на коленях.

– Как ты здесь оказался? – спрашиваю я.

– Все на празднике, так что я смог незаметно смыться. – Он садится рядом, уперев локти в колени, и усталыми глазами оглядывает меня. – Тебе удалось немного поспать?

Я сдерживаю зевок.

– А сколько сейчас времени?

– Скоро будет полночь.

Я окидываю его взглядом: он одет в чистые полотняные рубашку и штаны, с мечом на поясе, и его волосы, похоже, прежде аккуратно причесанные, теперь растрепались и упали на лоб.

– Как прошел праздник?

Он пожимает плечами.

– Большую часть вечера я то и дело оглядывался через плечо, ожидая появления моего лучшего друга.

– Кей…

– Все в порядке, – перебивает он с чуть заметной улыбкой. – Я просто беспокоился о тебе. Я бы навестил тебя раньше, но отец вызвал меня на совещание.

– Опять? Пришли еще какие-то новости из Кенты?

Он качает головой.

– Они так ничего и не добились от Авроры, хотя допрашивали ее с самого утра, и вместо того, чтобы получить ложную информацию, чрезмерно надавив на нее, решили отпустить, полагая, что, если за ней проследить, она приведет нас прямо к заговорщикам.

Я удивленно вскидываю брови.

– Ты считаешь, что это неудачная идея?

– А ты нет?

Он зарывается рукой в волосы – вот почему у них взъерошенный вид.

– Я думаю, что это рискованно, но может принести большую пользу, если мы будем осторожны.

– Она совершенно лишена тормозов и опасна.

– Скорее всего, только благодаря ей мы с тобой сейчас находимся здесь, а не в лапах кента.

Он прав. Любой из наших мог оказаться в их лапах, но я думаю о продавцах с их добрыми глазами и мимолетными улыбками и не могу избавиться от чувства вины. Сделав глубокий вдох и собравшись с духом, я открываю рот, чтобы заговорить, но Кей качает головой.

– Нет, – говорит он точно так же, как сказал отцу.

Я все же настаиваю:

– Выдать нас – это самое разумное решение.

Он смотрит на воду, стиснув зубы в непоколебимой решимости.

– Если мы сдадимся на этот раз, то нам придется делать это снова и снова. И в следующем году мы окажемся в такой же ситуации с кем-то другим.

– Ты не можешь этого знать.

– Я не собираюсь рисковать твоей жизнью, чтобы это выяснить.

– Моя жизнь мало что значит по сравнению с жизнями элэха в целом. Я всего лишь сирота-оборванка.

В его глазах вспыхивает ярость, и он резко поворачивается ко мне.

– Перестань так говорить.

Кей редко злится. Он всегда спокоен, терпелив и четко выражает свои мысли. Из-за его нынешнего накала эмоций мне хочется прекратить этот разговор, потому что я терпеть не могу конфликты, но я никогда не прощу себя, если не выскажу все аргументы.

– Дети, Кей. Дети будут голодать, если мы ничего не предпримем.

– Отец найдет выход.

– А что, если другого выхода нет? – раздраженно спрашиваю я. – Через несколько месяцев, если переговоры с кента так и не принесут успеха, ты рассмотришь такую возможность?

– До этого дело не дойдет.

– Но…

– Неужели мысль выйти за меня замуж так тебе отвратительна, что вместо этого ты бы предпочла сдаться им?

Эти слова подобны реальному удару, от которого и у меня, и у него перехватывает дыхание.

В его глазах ясно читаются уныние и душевная боль.

Я провожу ладонью по его кулаку, лежащему у него на колене, кончики моих пальцев в безмолвном приглашении скользят по его костяшкам, и он разжимает руку, позволив пальцам переплестись с моими.

– Брак с тобой не был частью нашего плана.

Гнев и обида, отражавшиеся в его глазах несколько мгновений назад, сменяются надеждой, и он придвигается ближе.

– Наш план не меняется.

У меня снова перехватывает дыхание, и я пытаюсь обуздать волнение, которое начинает разливаться по венам.

– А как насчет моего места в гвардии и участия в поисках пути на сушу?

Я всегда надеялась, что стану одной из тех немногих, кого отберут для ежегодного плавания на Рынок. Это была несбыточная мечта, но я все равно продолжала об этом думать.

– Все будет так же, как раньше, если не считать того, что… – Он вздыхает, и его губы трогает неуверенная улыбка. – Если не считать того, что мы с тобой будем вместе.

В груди поселяется и начинает крепнуть радость, когда до меня доходит значение его слов.

– Но кента…

– Мы с этим разберемся, – говорит он, не оставив места для дальнейших возражений. Я киваю.

Он скользит взглядом по моему лицу, как будто наконец позволяя себе наглядеться на меня вдосталь. Я делаю то же самое, любуясь мужчиной, который сидит передо мной, – моим лучшим другом. Красивым и добрым. Моим будущим мужем.

Думаю, я смогу привыкнуть к такой его роли.

Я перевожу взгляд на его губы, а он, в свою очередь, на мои. Я не смею пошевелиться, но мне необходимо, чтобы он сделал что-нибудь, что угодно, чтобы избавить меня от мучений. Он подносит другую руку к моей щеке и поворачивает мое лицо к своему.

Мы целовались украдкой уже несколько лет. Никогда не говоря об этом заранее и не упоминая об этом потом, но достаточно часто, чтобы я всегда с нетерпением ждала следующего поцелуя, не будучи уверена, что это произойдет снова. Он заставал меня врасплох здесь, на крыше, или когда мы с ним плавали, или когда прятались за каким-нибудь углом. Одни наши поцелуи были неспешными и томными, другие ограничивались быстрым соприкосновением губ.

Но этот поцелуй не похож на все те, что были прежде. В его глазах я вижу решимость и целеустремленность. Его губы нежно касаются моих, затем он отстраняется.

– Дыши, – говорит он, и его губы трогает лукавая улыбка.

И я делаю вдох, набрав полные легкие воздуха. Один раз, другой. Потом еще раз. Он столько раз видел, как я смущенно краснею, что я больше не стесняюсь.

– Попробуем еще раз?

На сей раз он не ждет, его губы касаются моих, упругие и ищущие, и наше дыхание сливается воедино. Искра желания пробивается сквозь мой трепет, и я приоткрываю губы, давая ему разрешение.

Из моего горла сам собой вырывается стон, Кей обнимает меня за талию, притягивая к себе, и его дыхание становится таким же тяжелым, как мое. Если бы я хоть немного понимала, как здорово представлять мое будущее с ним, у меня не было бы никакого другого ответа, кроме «да», когда он попросил меня выйти за него замуж.

Теперь я это знаю, и это слово эхом отдается в голове, когда мы целуемся.

Да. Да. Да.