– Что бы ты предпочел: никогда больше не есть хлеб или есть только хлеб до конца жизни?

Похоже, шторм унес с собой всю рыбу, поскольку поклева не было уже несколько дней. У нас закончилась вся еда и почти вся вода. Небо снова затянули тучи, и мы плывем без точного курса. Я изо всех сил стараюсь сохранять оптимизм, но это дается с трудом, поскольку пустой желудок упрямо напоминает о себе каждую минуту каждого чертового дня.

Экер кривится от предложенных мною вариантов, его глаза при этом закрыты, а голова лежит на согнутой руке.

– Ты заставляешь меня выбирать из двух зол.

– И каков твой ответ?

Он смотрит на меня прищуренным глазом.

– Думаю, я бы выбрал никогда больше не есть хлеб.

Я возмущена.

– Да ты мазохист!

– Кому нужен хлеб, когда есть стейк? – Он снова кладет голову на согнутую руку и, улыбнувшись, закрывает глаза. – Что бы ты предпочла: быть с головы до ног волосатой или вообще не иметь волос?

Я тяжело вздыхаю, вспомнив, в каком состоянии сейчас мои волосы. Я изо всех сил старалась держать их заплетенными в косу, но соленая вода и ветер привели их в полный беспорядок.

– Да кому вообще нужны волосы? Их надо мыть и расчесывать, и они вечно мешают.

– Я уверен, что без них ты бы плавала очень быстро. Как рыба.

Я задумываюсь.

– Я передумала. В этом случае ты мог бы принять меня за рыбу и съесть.

– Шутка не удалась. Я так голоден, что мог бы съесть тебя сейчас, с волосами или без.

Наступает пауза, во время которой его слова приобретают совершенно иной смысл, и мои щеки окрашиваются огненно-красным цветом. Я не смотрю на него, делая вид, будто не поняла намека.

– Может, забросим сеть?

Экер фыркает.

– Ты сама говорила, что эта сеть не достанет до глубины, поскольку она предназначена для ловли у рифов. К тому же это замедлит наш ход. Ты только впустую потратишь оставшиеся силы. – Он переворачивается, как, насколько я могу предположить, сделал бы, если бы лежал на кровати. – Вообще-то тебе стоило бы отдохнуть.

– Я не устала, – лгу я.

Я осмеливаюсь взглянуть на него и встречаюсь с его ленивыми глазами. Он знает, что я измотана. Как и он. Океан в этом мастер – изматывать, высасывать все силы. Я представить не могу те муки, которые мы бы испытывали, если бы светило солнце. Надо думать, это какая-никакая милость богов.

– Разбудишь меня, когда начнется моя вахта? – спрашивает он через какое-то время. Я киваю.

День уступает место ночи, но тучи не двигаются с места. Ощущение такое, будто на небо натянуто плотное одеяло. Экер неподвижно спит, лежа на палубе. Воздух густ и влажен, из-за чего каждый вдох дается все тяжелее и тяжелее, и мне так хочется пить.

Я держу руки на удочках. При тусклом свете луны я могу не заметить, что какая-то из них дрогнула, поэтому я постоянно перевожу взгляд с одной на другую. Иногда я сверяюсь с компасом и при необходимости корректирую положение румпеля. Время тянется бесконечно и вместе с тем летит, поэтому восход застает меня врасплох.

Я вздрагиваю всем телом, когда Экер вдруг нарушает молчание и хрипло произносит:

– Я проспал целый день.

Я протягиваю ему бурдюк с водой.

– Вообще-то сейчас утро.

Он замирает, и его глаза проясняются, когда он переводит взгляд с неба на меня.

– То есть я проспал всю ночь?

Я трясу бурдюком, чтобы он взял его.

– Как младенец.

– А почему ты меня не разбудила?

– Тебе нужно было поспать.

Он садится.

– Тебе тоже.

Я кладу бурдюк ему на колени.

– Как твой бок?

Он даже не удосуживается посмотреть.

– Все в порядке.

Этот быстрый небрежный ответ меня не убеждает.

– Я видела его, когда ты плавал, – говорю я. – Выглядит не очень. Ты использовал мазь?

Он понимает, что я его подловила.

– Ее больше нет. – Откупорив бурдюк, он делает крошечный глоток, прежде чем вернуть его, притом бурдюк весит столько же, сколько и раньше. – Ты украдкой поглядываешь на меня, когда я раздеваюсь. Я польщен.

Я тоже делаю крошечный глоток воды и не обращаю внимания на его неуклюжую попытку сменить тему.

– В твоей ране завелась инфекция.

– Наверное, медовая настойка была не высшего качества, – шутит он.

– Дай мне посмотреть.

– Ты хочешь, чтобы я разделся? – Когда я и бровью не веду, он перестает притворяться и становится серьезным. – Все не так плохо, как кажется.

– Тогда почему ты не хочешь показать мне рану?

В следующее мгновение он встает и нависает надо мной.

– Потому что ты беспокоишься понапрасну. Мой бок заживет, как только мы высадимся на сушу.

– Ты ведешь себя так, будто земля находится сразу за горизонтом, – говорю я, злясь из-за его беспечности. – Быть может, мы не увидим ее еще несколько недель. Что ты будешь делать, когда у тебя начнется лихорадка?

Он качает головой.

– Не начнется.

– Откуда ты знаешь?! – Мой голос срывается от сдерживаемых эмоций.

У него хватает наглости улыбнуться мне.

– Я пережил слишком много вещей намного, намного худших, чтобы меня могла сокрушить какая-то зудящая рана.

Мне хочется фыркнуть, но я подавляю это желание.

– Самонадеянность тебя не спасет, – возмущаюсь я.

– Как и твое беспокойство. – Мягкость его слов тушит весь огонь, пылавший в моей крови, оставив на его месте пустоту. Он медленно и осторожно поднимает руку, словно я какое-то дикое животное, и убирает с моего лица прядь жестких волос. Разум играет с нами шутки, когда слишком долго не получает отдыха.

Я понимаю, что он прав. Меня так и тянет закрыть глаза. Я боролась с этой тягой всю ночь, и теперь, когда спор лишил меня последних сил, желание поспать становится все сильнее с каждой секундой.

Я киваю, сдавшись. Он заметно расслабляется, как будто мое согласие облегчает его собственные страхи.

Он улыбается.

– Хорошо.

Его ответ, состоящий всего из одного слова, кажется мне неполным, будто он намеревался сказать что-то еще, но остановился. Но у меня нет времени размышлять об этом, когда я ложусь, кладу голову на вещмешок и закрываю глаза. Через минуту я уже сплю.