Это воспоминание.

Я четко осознаю это во сне, который преследует меня вот уже несколько недель. Кровать с периной и подушками сменяется пологими поросшими травой холмами, тянущимися насколько хватает глаз. Дует легкий ветерок, мои рыжие волосы развеваются, падая на глаза, пока я переплетаю стебли полевых цветов.

Я стою на коленях и чувствую под ними прохладную сырую землю. Я ощущаю ее запах; на мне желтое платье с белой каймой. Я добавляю к своему творению еще один цветок. Венок, достойный королевы. Мама, разумеется, будет от него в восторге. Ей нравится все, что я для нее делаю.

На тыльную сторону ладони садится золотистая бабочка, и я замираю, пока она раскрывает и складывает крылышки.

– Привет, – здороваюсь я с ней. – Как у тебя дела сегодня? – Золотистые бабочки – мои самые любимые.

В высокой траве слышатся шаги, и передо мной появляется мальчик, затем второй. Бабочка улетает.

Единственная черта первого мальчика, которую я ясно различаю, это веснушки. Они отчетливо выступают на его носу и щеках, но больше я ничего не могу разглядеть. В лучах солнца его тело похоже на размытый мираж, но я знаю, что он смотрит волком. Мне не нужно видеть выражение его лица, чтобы знать это. Он всегда злится.

Я пытаюсь спрятать венок, пока мальчик его не увидел, но он замечает мое движение и выхватывает его у меня из рук.

– Ты опять плетешь эту ерунду? – Он надевает венок на голову и поворачивается к другому мальчику. – Ну как я выгляжу?

В поле моего зрения появляется второй мальчик. У него каштановые волосы, карие глаза, полные губы, и он пронзительно красив. Он толкает веснушчатого мальчика.

– Как придурок.

– А по-моему, я выгляжу весьма представительно. – Он с величавым видом делает шаг назад и, споткнувшись, падает, издав сдавленный вскрик.

Кареглазый мальчик разражается смехом, проходя мимо него.

– Так тебе и надо, болван. – И подмигивает мне через плечо. Веснушчатый мальчик, ворча, идет следом, пока они не скрываются за холмом.

Я открываю глаза.

Первое, что я узнаю, – это покачивание лодки и тихое поскрипывание ее корпуса. Затем – голубое небо и чересчур яркое солнце. Я поворачиваю голову, ища Экера. Моя щека прижата к внутренней стороне его руки, и я чувствую восторг при виде его вздымающейся и опускающейся груди. Каждый его вдох свидетельствует о нашей победе.

Мы справились.

Где-то высоко в небе пронзительно кричит Блю.

Экер открывает глаза и досадливо моргает, недовольно глядя на кружащую над лодкой птицу. Затем моргает еще раз, будто придя к тому же осознанию, которое осенило и меня, и поворачивает голову, так что его взгляд встречается с моим. Это взгляд кареглазого мальчика из моего сна, только он стал старше и мудрее, в его глазах отражается жизненный опыт.

– Привет, – говорит он, и в его тихом голосе звучит легкая хрипотца.

Я не могу сдержать эмоций в голосе, когда отвечаю:

– Привет.

Он обнимает меня, и я не позволяю себе слишком много думать об этом, уткнувшись в его грудь и наслаждаясь облегчением, охватившим меня от осознания, что мы справились. Что мы живы. Пусть выглядим не лучшим образом, но мы живы.

Мы одновременно отпускаем друг друга и садимся, чтобы осмотреть лодку. Грот наполовину отделился от гика, но цел. Однако кливер безжизненно обвис, порвавшись надвое. Мачта и гик, похоже, не пострадали, а корпус не дал течь. Только с гротом мы будем плыть медленнее, но сможем управлять лодкой. Все могло быть гораздо хуже.

Я осматриваю вещи, хранившиеся под палубой. Все они мокрые, но этого следовало ожидать.

Экер трет рукой лицо и подбородок.

– Я чувствую себя так, будто всю ночь глушил эль.

Я беру бурдюк с водой и выпиваю половину, прежде чем передать его Экеру.

– Ты часто выпиваешь?

Он осушает бурдюк, и при каждом глотке его кадык подпрыгивает.

– Да, за свою жизнь я немало выпил и всласть повеселился. А ты? Тебе бы не хотелось глотнуть сейчас вина? Или джина?

– В Элэхе употребление спиртного запрещено, но Кей как-то стащил у отца медовую настойку. Потом, во время утренней тренировки, нас вывернуло наизнанку.

Он улыбается.

– Со мной тоже случалось такое. Я клятвенно зарекался пить столько раз, что уж и не упомню. А вот Холлис, в отличие от меня, до сих пор так и не притронулся к спиртному.

Я начинаю приводить в порядок парус, натягивая фал.

– Он все такой же придурок, каким был в детстве?

Экер замирает и подходит ближе, не сводя с меня взгляда.

Сохраняя невозмутимое выражение лица, я заново закрепляю парус, довольная морским узлом.

– Он здорово меня доставал, – говорю я, встретившись с ним взглядом, прежде чем перейти к следующему узлу.

Экер опирается предплечьем на гик.

– Он был в тебя влюблен. И не знал, как выразить чувства.

Я корчу гримасу.

– А как насчет тебя?

– Что насчет меня? – осторожно спрашивает он.

– Ты вел себя со мной немногим лучше, так какое оправдание у тебя?

Он не отвечает, и между нами повисает тишина, пока я начинаю поднимать парус. Он помогает, и вскоре мы уже готовы к отплытию. Я иду к румпелю, но Экер преграждает мне путь, и я перевожу взгляд на него.

– Когда к тебе начали возвращаться воспоминания?

Разговор начинает меня утомлять, и я жалею, что вообще об этом заговорила.

– Возможно, после посещения Рынка. Мне начали сниться странные сны. Сперва я думала, что это чепуха, но они становятся все более живыми и яркими. Как будто я заново переживаю какие-то воспоминания.

Он пристально смотрит на меня, будто пытается понять, не утаиваю ли я чего-либо.

– Я думал, что память вернется к тебе, когда мы окажемся на суше, но, возможно, влияние Рена на твои воспоминания ослабевает уже теперь, по мере того, как ты удаляешься от него.

– Я не всегда могу запомнить их. Иногда я просыпаюсь, и сон становится… неясным, размытым.

С очень странным выражением лица он спрашивает:

– А что тебе снилось обо мне?

Я удивлена, что он не воспользовался возможностью подразнить меня. Я приподнимаю бровь и убеждаю себя, что не разочарована.

– На самом деле не так уж много. Только это воспоминание о том, как вы с Холлисом украли мой венок из цветов.

Между его бровями пролегает складка.

– Венок из цветов…

Разумеется, тот случай для него абсолютно не важен и он о нем не помнит.

– Ты тогда признался мне в вечной любви.

От его лица вмиг отливает вся кровь, и это ставит меня в тупик. Затем на нем отражается досада, когда он понимает, что я просто пошутила, и я смеюсь, осознав, что он смущен.

Он отворачивается.

– Мне тогда было девять.

Я следую за ним на корму.

– Что ты тогда сказал? И что сказала я?

Он достает удочки из-под палубы и осматривает их на предмет повреждений.

– Я почти уверен, что сказал, что ты самая красивая девочка, которую я когда-либо видел. – Клянусь, когда он поднимает на меня взгляд, кончики его ушей розовеют. – Ты рассмеялась мне в лицо. – Он сверлит меня взглядом. – Как и сейчас.

Я изо всех сил стараюсь подавить улыбку и сделать максимально серьезное лицо.

– Прости, мне жаль.

Он бросает на меня взгляд, ясно говорящий, что он мне не верит, и все же уголки его губ трогает улыбка.

– Ты такая красивая, когда лжешь.

Я ошеломлена и не нахожу слов, застигнутая врасплох его нежданным признанием.

Он поворачивается ко мне спиной, чтобы подготовить удочку.

– Вообще-то это произошло накануне твоего исчезновения.

Я достаточно наблюдала за ним, чтобы знать, в каком порядке он нанизывает приманки, и помогаю ему снарядить остальные удилища.

– Возможно, после этого я и решил сбежать.

Краем глаза я замечаю, что он улыбается.

– Я бы соврал, если бы сказал, что это не приходило мне в голову раньше. Но давай говорить честно – ни одна девушка не устоит перед моей красотой.

Я закатываю глаза.

– Мне было семь лет. И насколько я помню, в то время у тебя были несуразно длинные руки и ноги и растрепанные волосы. А еще мне кажется, что тогда у тебя были вши.

– Да. Я вырос с ними. И теперь это невероятно красивые вши.

– Какой ты скромный, – бормочу я, и мой голос так и сочится сарказмом.

Он забрасывает первую удочку и закрепляет ее в держателе на борту, после чего переводит взгляд на меня.

– Я рад, что мы достигли согласия по обоим пунктам.

Я чувствую, как к лицу приливает кровь.

– Я согласна, – говорю я и стараюсь оставаться невозмутимой, глядя на его неоспоримо прекрасное лицо. – Ты тоже очень красив, когда лжешь.

Злорадство в его глазах сменяется замешательством.

– Твоя пара, – продолжаю я. – Ее не существует. Ты солгал, чтобы раскрыть природу моих чувств к Кею.

В ответ на это обвинение он и бровью не ведет, а на его губах продолжает играть едва заметная улыбка, только чуть более напряженная.

– Вернее, отсутствие у тебя чувств к Кею.

Я опять закатываю глаза. Закончив нанизывать приманку, я передаю ему удочку и перехожу к следующей.

– Как я вообще могу верить тому, что ты рассказал?

Он не отвечает, пока я не передаю ему следующую удочку. Но он не берет ее, а вместо этого сжимает мою руку, заставив посмотреть ему в глаза.

– Я не лгал тебе. У меня есть пара, я действительно с ней сопряжен.

Он не отрывает глаз от моих, и я вижу в них неподдельную искренность. У меня внутри все сжимается. Я говорю себе, что это от голода и обезвоживания, а не от разочарования. Совсем не из-за него.

– Не знала, что ты из тех мужчин, которые заигрывают с другими, будучи сопряженными.

Между его бровями опять появляется складка.

– Ты имеешь в виду те игры в воде?

Мне не нужно кивать, чтобы он понял, что я имела в виду именно это.

Он отпускает мою руку и берет удочку.

– Сперва я не понял, что именно так расстроило тебя, – говорит он, забросив удочку и отведя от меня пристальный взгляд. – Я думал, что это как-то связано с твоими оставшимися чувствами к Кею, но рад, что тебя беспокоит не это, а моя верность.

– Кто-то же должен об этом беспокоиться, – сухо замечаю я.

Я оставляю его разбираться с остальными удочками и устраиваюсь на корме. Я не знаю, что хуже – считать его лжецом или бабником. И то и другое не заслуживает доверия в моих глазах. Я не понимаю, почему вообще возлагала на него какие-то надежды.

Он заканчивает устанавливать удочки и устраивается напротив меня, на носу. Еще раннее утро, но его волосы взмокли от пота, он стекает по его шее.

– Она не заявила на меня права, – говорит он. – Мы с ней не женаты, так что я не могу ничего нарушить. Я волен поступать так, как хочу, и она тоже.

Я вопросительно поднимаю бровь.

– Разве стоит от этого отмахиваться, учитывая насколько редки, по твоим словам, Сопряженные Пары?

– Я долго ждал, чтобы она приняла узы нашего Сопряжения, – задумчиво говорит он, скребя щетину, покрывшую за эти дни его подбородок. – Думаю, достаточно долго.

Он говорит так, словно уже разобрался с мучившей его дилеммой, словно кто-то принял это решение за него. Но рассказывать подробности он явно не собирается.

Я склоняю голову набок, глядя на него под новым углом.

– А ты сказал, что ни одна девушка не устоит перед твоей красотой.

Он смеется, и это просто восхитительно.

– Я ценю этот урок смирения.