Пора вновь возвращаться на Танкодром.

В том же насыщенном 1972 году произошло еще одно событие, которое имело для меня значение – важное, для Форина – судьбоносное.

Гостя у Валерки, я часто слышал треньканье на пианино его младшей сестры Тани. Когда она училась в первых классах обеих школ, ее «музицирование» меня не вдохновляло – так, звучало фоном, пока мы с Валеркой общались. Но во втором классе из-под ее пальцев уже начало звучать что-то осмысленное. Однажды я незаметно подошел сзади и, замерев, стал с интересом наблюдать за таинством рождения какой-то нехитрой, но вполне вразумительной и приятной вещицы. Маленькие пальчики Танюши скользили по клавиатуре как будто совершенно хаотично, но музыка звучала самая настоящая. Еще малышом, будучи в гостях, я не раз садился за пианино и с выражением, как мне казалось, хорошо «играл». Взрослые, улыбаясь, аплодировали, говорили что-то одобрительное. Однако мультик «Как Незнайка был музыкантом» вскоре развеял детские иллюзии.

Спросил Таню (меня и самого так не раз впоследствии спрашивали):

– А как ты запоминаешь, на какую клавишу и когда нужно нажимать?

Небольшой ликбез длился минут десять, закончившись предложением:

– Хочешь, я научу тебя какой-нибудь мелодии?

– Хочу!

Первым музыкальным произведением в моей жизни стала детская песенка «Птичка над моим окошком гнёздышко для деток вьёт…». Простенькая, трогательная минорная мелодийка увлекла меня, и минут через двадцать я уже вполне уверенно ее исполнял одним пальцем.

– А знаешь, – улыбнувшись, молвила «учительница первая моя», – тебе стоит заниматься музыкой – ты хорошо схватил.

Однако реакция Валерки была неодобрительной:

– Тебе чё, делать нечего? Пойдем лучше посмотрим фотоальбом по истории авиации.

Авиация тогда была нашим увлечением, но «Птичка» запала в душу. Пару раз в гостях, завидев пианино, я с гордостью заявлял: «А я умею играть одну вещь на фортепиано!» Хозяева из вежливости и любопытства дозволяли это продемонстрировать, после чего разочарованно вздыхали: «М-да, бледно».

Постепенно набирало силу желание учиться музыке, но как это сделать? Шла уже вторая четверть четвертого класса, а в музыкальные школы брали только с семи-восьми лет. Выход был найден. В одном из домов на Комарова находился «Салон проката» – тогда было распространенным явлением не покупать, а брать напрокат бытовую технику: велосипеды, пианино, туристскую амуницию и прочее. При салоне работал музыкальный кружок, дословно, «по привитию музыкальных навыков», располагавшийся в двух комнатках со старенькими пианино, видимо, списанными из числа предлагаемых напрокат. Учиться брали всех желающих вне зависимости от возраста и наличия музыкальных способностей. Такса – 10 рублей в месяц, сумма по тем временам немаленькая, но вполне терпимая. Моя мама, в принципе, не возражала. Ещё бы, детей, добровольно стремящихся учиться музыке, было наперечет, такое желание можно только приветствовать, но… Вздохнув, она не стала скрывать: «Я все-таки хотела, чтобы ты занимался спортом…»

Моей первой преподавательницей музыки стала Венера Галимулловна – представительная дама средних лет. Какое музыкальное образование было у нее самой, осталось невыясненным, ее игры я никогда не слышал, а в «салонном» дневнике записи-наставления по каждой разучиваемой пьеске практически не отличались друг от друга. Вдобавок на занятиях она нередко что-то почитывала или ела, даже как-то раз жирные пятна на платье солью отчищала. Преподавали как в музыкальной школе: дневники, зачеты, экзамены и, наконец, отчетные концерты перед родителями.

Я тщательно скрывал от одноклассников, что стал учиться играть на пианино – это не вязалось с образом «нормального» пацана. Тем не менее моя мама известила об этом Зину Ивановну – та пожала плечами, никак не отреагировав. Хотя, мне кажется, классный руководитель должен был, как минимум, одобрить то, что ученик увлекся делом, а не болтался на улице.

Но однажды скрываемый мною факт был обнародован. Как-то раз я плохо ответил по математике, ее вела Зина Ивановна. Успевал я хорошо, но любая «осечка» вызывала острую критику, что, в целом, правильно. Но тут ею был сотворен очередной педагогический «перл»: «Вместо того чтоб учить математику, ты по клавишам тренькаешь!» Я замер, пацаны в классе удивленно вскинули головы.

После урока ко мне подошел Шампунь.

– А ты чё, на пианине учишься играть что ли?

– Да, а чё? – отвечаю.

– Ну ты, ващще, в натуре, даешь! Ты чё?!

– Слышь, – говорю, – я тебе домашку списать дал? На контрольной помог? Чё те не канает?

– Да не, ничё! – Шампунь, презрительно ухмыльнувшись, пошел информировать пацанов.

Но я вышел из положения: говорю, скоро, мол, должны класс гитары открыть, но пока учат нотной грамоте, развивают слух, знакомят с тем, как правильно играть и так далее. Одним словом, пацаны удовлетворенно отстали: на гитаре – можно.

* * *

Однажды звонкий голосок ведущей радиопрограммы «Пионерская зорька», еженедельно выходившей в эфир по воскресеньям после концертно-юмористической программы – «С добрым утром!», восторженно известил: «Вся советская пионерия с большим воодушевлением поднялась на торжественную патриотическую вахту – „Идем дорогой Ленина, дорогой Октября“! Во всех пионерских организациях нашей необъятной Родины юные ленинцы в едином порыве…» И протчая, и протчая.

Не знаю, какие указания поступили на этот счет из РОНО или райкома, но после педсовета в нашей школе состоялись «классные часы», на которых среди учеников принудительно распределяли направления работы этой «торжественной вахты»: «пионерстрой», «юные тимуровцы», «красные следопыты» и так далее. Не помню, что досталось мне и Форину, но Валерке отрядили под начало «пионерстрой». Он еще так многозначительно к нам повернулся, выпятив нижнюю губу, – мол, э-ва, как круто, что мы чуть не рассмеялись. Словом, бал правили привычные для тех времен формализм и обязаловка, к которым приучали «с младых ногтей». Куцый, обдав нас высокомерным взглядом, перед началом классного часа картинно удалился: он не пионер, к нему эти игрища отношения не имели. Позавидуешь тут.

Наконец очередь дошла до Шампуня.

– Хайбуллин! – гаркнула Зина Ивановна.

– Чё?!

– Какое направление ты хотел бы выбрать для себя?

– Какое направление? Домой! Гы-гы-гы!

Класс по достоинству оценил шутку своего «авторитета», дружно рассмеявшись, но Зине Ивановне было не до смеха (хотя, скорее всего, ей уже самой хотелось домой, потому она и нервничала). Как обычно в подобных случаях, началось ее эмоциональное речеизвержение с перечислением всех его прегрешений и недостатков, на что, впрочем, Шампунь никак не реагировал – привык. В такие моменты он обычно специально строил дебильную рожу, чем еще больше бесил «выступавших» и смешил класс.

– Будешь отвечать за направление «красные следопыты»! – вынесла вердикт, заканчивая свой привычный гневный монолог, Зина Ивановна.

– Ну, ла-на, ла-на! «Следопыты», так «следопыты». А чё делать-то надо? – Шампунь решил завязать беспредметный «басар», а то домой действительно нескоро уйдешь.

– Ну как что? Всё тебе объяснять надо, щёки красные – а ума нет! Выберешь себе какого-нибудь местного героя революции или гражданской войны, изучишь его биографию, боевой путь, короче, пойдешь по его следам, как полагается следопыту. Ясно?!

– Ага, сама ходи! – Шампунь любил и умел играть на публику.

Далее последовали новый взрыв смеха класса и вторая порция нервной рефлексии нашего классного руководителя.

Помимо этой мути, в школе ежегодно проводили фестивали народов СССР. Каждому классу поручали одну из братских союзных республик нерушимого Советского Союза, за исключением РСФСР. Нужно было собрать материал про нее, рассказать про какого-нибудь видного исторического деятеля этой республики, прочитать стихотворения национальных поэтов, что-то в тему спеть и сплясать. Фестивали проходили по параллелям классов и были состязательными: школьная комиссия давала баллы за каждое выступление. Помню, как я читал стихотворение какого-то узбекского советского классика про мелиорацию, будучи наряженным в подобие их национального халата, перешитого из маминого домашнего – узор на нем был похож на узбекский. Голову украшала кустарно сшитая нахлобучка, напоминавшая среднеазиатскую тюбетейку, поскольку татарская не подошла бы в силу заметной несхожести фасонов.

Ежегодными обязательными были смотры строя и песни, а также конкурсы патриотической песни, где каждому классу предписывалось не просто спеть, а немного ее обыграть.

Как-то нам на конкурс дали известную песню «Орлёнок». Актив класса под бдительным присмотром Зины Ивановны остался после уроков мирковать над инсценировкой. Было придумано следующее: роль Орлёнка отвели статному, высокому ученику нашего класса – Саше Куликову. «Орлёнку» нашли какую-то тельняшку, на голову повязали бинт, изобразив на нем фломастерами кровь. Куликов стоял в центре, а справа и слева от него по два ученика, которые при исполнении фразы «на веки умолкли веселые хлопцы» должны были выразительно упасть на пол. В число несчастных «веселых хлопцев» отрядили меня, Форина и Валерку. На наших головах тоже красовались разрисованные красным бинты, а для пущей достоверности каждый «хлопец» держал себя кто за руку, кто за бок, изображая боевые ранения. За «орлятами» полукругом стояла подпевка из девчонок.

Сперва Зина Ивановна предложила нарядить Куликова-Орлёнка в военную форму (ее муж был военнослужащим), но форма оказалась полевой, темной, с портупеей, и здорово смахивала на белогвардейскую. Поэтому от первоначального замысла пришлось отказаться, а облачить в нее Рэма, предусмотрительно сняв кокарду с фуражки. При словах «лети на станицу, родимой расскажешь, как сына вели на расстрел» он должен был выйти с игрушечным пистолетом и увести Куликова со сцены.

Честно говоря, меня сразу стали «терзать смутные подозрения» относительно неминуемого провала всего задуманного сценария. Но, как ни странно, Зина Ивановна одобрила эту туфту, да и времени, чтоб придумать что-то другое, уже не оставалось. Однако впечатляющее фиаско превзошло все наши нехорошие предчувствия.

Конкурс стартовал. Мы вышли на сцену с отрешенно-героическими лицами и все вместе запели:

«Орлёнок-орлёнок, взлети выше солнца,

Собою затми белый свет!» – пока всё нормально.

«Навеки умо-о-лкли весё-ё-лые хлопцы…» – мы, кто вскинув руки, кто схватившись за грудь, картинно грохнулись на пол сцены школьного актового зала. К сожалению, я упал неудачно, ударил локоть, поэтому, «навеки умолкая», чуть слышно матюкнулся.

Услышав мою ругань, «орлёнок» Куликов почему-то осёкся, стал смущенно озираться и следующую фразу песни, которую он должен был громогласно воскликнуть, не исполнил. За него ее пропищали своими тоненькими голосками одноклассницы из «массовки»:

«В живых я остался один…»

Лёжа на полу, я реально осознал весь идиотизм происходившего на сцене, поэтому меня стал разбирать смех. Валерка лежал напротив и улыбался, «кровавая» повязка с его головы слетела во время падения, под ней, разумеется, было чисто. Наконец, широко улыбающийся Рэм в «белогвардейской» форме с игрушечным пистолетом увел со сцены Куликова «на расстрел». Оказавшись за кулисами, оба – и «палач», и его «жертва» – негромко заржали. В зале, наверное, слышно не было, но я-то услышал! Моему терпению пришел конец: незаметно прикрыв ударенным локтем лицо, я бесшумно затрясся всем телом от невыносимого приступа дикого хохота.

М-да… Мы заняли последнее место. После провального выступления – «разбор полета» в классе, Зина Ивановна неистовствовала. Досталось по полной всем: и «белогвардейцу» Рэму, и Куликову, крайне неубедительно воссоздавшему героический образ юного коммунара, и, непонятно за что, хоровому кордебалету.

Но больше всех вдули нам, «веселым хлопцам»:

– Упали, как дурачки! Денисов лыбится! Муратов ржет! Как можно опошлить такую хорошую песню?! – грохотала Зина Ивановна.

– Я не ржал! – пытаюсь защититься.

– Не ржал, говоришь?! Да я своими глазами видела, как ты лежал и трясся от смеха!

– То был не смех! – Я твердо стоял на своем.

– А что тогда?!

– Предсмертные судороги!

Класс взорвался гомерическим хохотом. Зина Ивановна, побелев и выпучив глаза, будто онемела, ибо крыть было нечем.

О! Только сейчас дошло: этот маразм, похоже, и был тем «остальным», что, по мнению Зины Ивановны, важнее учёбы в двух школах!

* * *

Нас постоянно раздражали вкус и представления «о прекрасном» нашей почтенного возраста классной руководительницы. Первым делом она в свое время рассадила всех пацанов, строго придерживаясь детсадовского правила: мальчик – девочка, мальчик – девочка. Мне в соседки по парте досталась Мариночка Ковалёва – прилежная, аккуратная ученица. Но этот вариант, по сравнению с соседством с Валеркой, для учебы был, пожалуй, более полезен.

Больше всего нас, пацанов, задевало демонстративное пренебрежение Зины Ивановны к успехам класса на спортивном поприще. Это сильно контрастировало с предпочтениями фанатичной болельщицы – классной руководительницы параллельного «Г»-класса Анны Ивановны Лошак, которая вела у нас географию. Любой матч класса принимался ею близко к сердцу.

Ежегодно в школе проводились чемпионаты по параллелям классов. Зимой – по хоккею, весной – по футболу. Организатором и куратором этих соревнований был физрук Леонард Георгиевич Качалич, бывший игрок бугульминского «Нефтяника». Позже, во многом благодаря его стараниям, в нашей школе появился специализированный футбольный класс.

Леонард был несколько грубоват, даже хамоват, не «сюсюкался» с маменькиными сыночками и требовал спортивных результатов. Интересно, что он пользовался большим уважением у гопников – они часто заходили к нему, Леонард их, в отличие от некоторых других учителей, не прогонял. Со стороны это казалось странным: серьёзный мужчина, преподаватель, а якшается с хулиганьём. Но как-то раз я услышал их разговоры: Леонард ненавязчиво, доходчиво, с умелым и грамотным применением «басара» наставлял их на ум-разум. Самое интересное – они слушали физрука. Не слушались, но хотя бы слушали, что уже было немало.

Про культ футбола и хоккея я уже упоминал – попасть в сборную класса считалось за честь. Причем турниры проводились не по мини-футболу, а на большом поле в школьном дворе, по 11 игроков с каждой стороны. Матчи судили, как правило, сами физруки (вторым был Александр Иванович Кузнецов).

Капитаном и футбольной, и хоккейной команд был еще один «авторитет» нашего класса Ринат Латыпов, по кличке «Срих», – он и производил отбор кандидатов в основной состав. Кандидатура Тагира Аглиуллина, понятное дело, вообще не рассматривалась. Не проходил в основу по своим игровым кондициям, увы, и Валерка. Форин – от случая к случаю, как правило, на подмену.

Моей же страстью был последний рубеж – ворота! И хотя я умел неплохо повозиться и с мячом, и с шайбой, на чемпионатах школы всегда стремился во вратари. «Эй, вратарь, готовься к бою!» – именно к бою! Невозможно описать тот азарт и страсть, с которыми бились пацаны за спортивную честь класса! Я не любил играть в хоккейной маске: дышалось с трудом, видимость плохая. Удобных масок тогда не продавали – так, пластмассовая штамповка на резинках. Поэтому регулярно получал увесистым мерзлым куском резины в морду. Даже как-то раз зуб шайбой выбили. Не беда: прибежав домой, выплюнул зуб, отполоскал кровь и… понесся доигрывать матч.

Но в 4 «В» места в «основе» для меня поначалу не нашлось. В воротах уверенно обосновался старожил класса Юрка Тимофеев, по кличке «Макар». Помню, как я впервые пришел на матч футбольного чемпионата школы со своим бывшим «А»-классом. Чтоб доказать свою «профпригодность», я придумал хитрость, дальновидно прихватив с собой вратарские перчатки. За «А»-шников в центре нападения, как всегда, играл Эдик Маматов. И, тоже как всегда, он покуражился на славу – шесть или семь голов на любой вкус. Разгром моего нового класса был тотальным и безоговорочным. Леонард свистел и свистел, указывая на центр поля, но даже в этой ситуации Срих не заменил в воротах Макара.

Моя же хитрость заключалась в следующем: ворота были без сетки, простая футбольная рама. Я встал за Макаром и одновременно с ним тоже прыгал за летящим в наши ворота мячом, причем половину пропущенных им «банок», как мы называли голы, я взял! Более того, громко, чтоб слышал Срих, стал подсказывать Макару: «Потерял ворота!», «Немного вперед – сузь сектор!», «Не сиди на месте, вперед на перехват!», «Эта „свеча“ – твоя, пошел!» и так далее. Любой вратарь поймет, о чем идет речь. Тем более во дворе и в бывшем классе я часто играл против Эдика и лучше знал его манеру игры. Макар сперва огрызался, грубил, мол, «отвали!», «задрал!» или, как еще у нас выражались, «без сопливых скользко!» и тому подобное. Но потом, осознав мою правоту, стал следовать указаниям. Я же после проигранного в пух и прах матча сказал Сриху всего одну фразу: «Ну, чё? Ты, в натуре, всё понял?». Так я и оказался в воротах сборной класса, даже махача с Макаром не случилось.

Мы неизменно проигрывали «А»-классу и в футбол, и в хоккей, противостоять Маматову было невозможно: мастер, что и говорить! Однако разрывы в счёте год от года неизменно сокращались. В седьмом классе счёт в футбольном матче с нашим принципиальнейшим соперником и вовсе долго держался ничейным – 1:1 (гол у нас забил Паша). Неужели выстоим и сотворим сенсацию?! Но нет… Под занавес игры в мои ворота влетели две «банки», причем не авторства Маматова – он лишь выдавал идеальные голевые передачи.

Эдик, забив гол, никогда не торжествовал: скакал, как обезьяна, истошно орал «го-о-ол!» или просто победно вскидывал руки. Он с невозмутимым видом возвращался на свою половину поля – мол, что, произошло что-то существенное? Я, кстати, так и остался для своих бывших одноклассников хорошим раздражителем, они старались забить мне изо всех сил. Мы же, в очередной раз продув, не забывали напомнить: «Ну чё, блин, радуетесь-то? Да если б не Маматов…». Обычно мы занимали вторые места, обыгрывая остальные три параллельных класса.

Где-то с восьмого класса Эдика стало видно всё реже и реже: он много и упорно тренировался, собираясь перейти в спортшколу. Во дворе он и вовсе прекратил играть, поскольку в спортивном отношении перерос всех на два порядка, и «барахтаться» с нами – только риск травму получить.

И вот с волнением узнаем: на матче хоккейного первенства школы (шел восьмой класс) Маматов за «А»-шников сыграть не сможет (он уезжал на какие-то соревнования)! Неужели у нас появился реальный шанс впервые в истории стать чемпионами?

Матч состоял из двух периодов. Игра началась. М-да уж, без Эдика сборная «А»-класса – совершенно не то! Я стоял, как лев, мои ребятки носились, как угорелые! И счёт всё рос и рос – в нашу пользу! Первый период закончился с разрывом в шесть или семь шайб! Это почти победа! Почти. Счастливый Шампунь после свистка на перерыв, понесся к моим воротам и сходу заключил меня в крепкие объятия. Прикатили все игроки – и Куцый, и Грузин, и Рэм, и Пашá, и Срих, и «Орлёнок». И все меня обнимать! Я пребывал в приподнятом, почти победном настроении. Если так дальше продолжится, то мы не просто выиграем, а «подотремся» «А»-шниками, отомстив за все обиды и поражения прошлых лет. Вот ваша истинная цена без Эдика Маматова!

Перерыв завершился. Что потом случилось со мной, до сих пор не могу объяснить, не могу даже себе самому! Наваждение! Потому как посыпалось всё: любой точный бросок по моим воротам – гол! Бросок – гол! Бросок – гол! Разрыв в счёте стал неумолимо сокращаться. Ё-моё! Когда же конец матча?! А «А»-шники вошли в раж! Я умоляюще смотрел на них, будто просил: не надо мне забивать – вы ж сами видите: со мной что-то произошло! Смешно?

До конца матча времени оставалось совсем немного, счёт сравнялся. Ладно, ничья – так ничья, хрен с ней! Победная шайба «А»-шников влетела в мои ворота вместе с финальным свистком, они торжествовали. Всё, мы продули… Наши перемахнули через борт, накинули на себя куртки и, не глядя в мою сторону, стали снимать коньки. Мне переобуваться не надо: я играл в огромных отцовских валенках с самодельными наколенниками, ведь ни хоккейных щитков на ноги, ни широких вратарских клюшек купить тогда было невозможно. Я подошел к раздавленным поражением одноклассникам и, постояв минутку, что-то вякнул. Шампунь поднял на меня полные слёз глаза и сказал всего одну фразу: «Из-за тебя проиграли!»

Что я могу сказать? Шамильчик, дорогой! Пацаны! Я до сих пор переживаю тот матч! Встретив меня, Эдик велеречиво изрёк: «Ну вот видишь, мои ребятки и без меня вас „сделали“!» Крыть было нечем, только жалко блеять. Впрочем, победители всё же поведали Маматову о ходе матча: о том, как по всем статьям уступили в первом периоде, о том, как нежданно-негаданно пошла «лажа» у Муратова, хотя вначале он был почти непробиваем.

Весной педсовет нашей школы принял решение о расформировании «А»-класса, поэтому грядущий футбольный чемпионат становился для них прощальным. К тому же уходил из школы Маматов.

Матч между нашими классами был расписан последним: Леонард будто чувствовал, что он станет решающим. До этого мы с ними шли «ноздря в ноздрю», привычно успешно разобравшись с тремя остальными классами. Хотя нет, «А»-класс, по-моему, потерял очко, сыграв с кем-то вничью, или у нас была лучше разница забитых и пропущенных мячей, ведь все три матча «А»-шники опять играли без Маматова. Не помню, хоть убей! Помню лишь, что в том последнем матче нас устроила бы и ничья. Эдик заранее попросил физруков застолбить дату и не менять ее, пообещав вырваться сыграть прощальный матч за родной класс.

И вот долгожданный день матча настал! Начали они, как обычно, не спеша. К тому же Маматову суетиться, играя на таком низовом уровне, было не к лицу. Всему свое время, в том числе и победным голам. Мы же стояли насмерть. Время шло, а голов не было – ни в мои, ни в «А»-шные ворота. Но вот Паша каким-то чудом вчистую отобрал у Эдика мяч, вот Срих опередил его на перехвате, вот жёсткое игровое столкновение закончилось для Маматова обидным падением с поднятием целой тучи пыли (на таких стрёмных полях он играть уже отвык). Чувствовалось: Эдик начал нервничать. Свисток на перерыв – 0:0! Срих, помню, вскинул вверх руки: первый тайм выстояли!

Второй тайм продолжился по тому же сценарию. Эдик опять завалился, задрав ноги, кто-то из болельщиков (а их тогда пришло немало) засмеялся и подколол его: «Ну чё копыта-то развалил, вставай, давай!» Вскоре последовали широко известные в таких ситуациях приёмы – навязчивые апелляции «звёзд» к судьям и выпрашивание пенальти. Маматов один раз что-то недовольно кинул судившему матч Леонарду, второй, третий. Наконец, судья не выдержал и громко выдал ему, принципиально перейдя на «вы»: «Я сейчас Вас выгоню с поля!»

Минуты таяли мучительно долго. Прекрасно помня недавнюю зимнюю «трагедию», мы боялись даже думать о почти нереальном: положительном для нас результате и, как следствие, чемпионстве. Эдик начал орать на своих: то не так, это не так. Ну а что ты, дорогой, хотел от дворовых «чайников»? Ты же вырос с ними и знаешь их как облупленных!

Счёт по-прежнему 0:0 – нашу пользу. Конечно, случайный гол, или «дурачок», мог залететь в наши ворота в любой момент – многострадальная сборная России, к примеру, знает это «как Отче наш». Но я в тот день тащил всё, мяч просто-таки лип к моим рукам! Однако «дурачок» мог залететь и в их ворота – на то он и «дурачок». Маматов стал мочить по нашим воротам со всей дури из любого положения, не видя более разумных игровых решений – в тот момент он ненавидел своих неумелых одноклассников. Но прицел у него явно сбился: то был воистину «не день Бекхэма»!

Финальный свисток! Ничья, равносильная для нас победе! Ура! Мы – чемпионы! Расстроенный вконец Эдик начал агрессивно «наезжать» на Пашу и Сриха, пришлось всей нашей команде сгрудиться рядом: «Ты чё, в натуре, „Пеле“ хренов?! Чё, вальты загрызли? Промеж ушей захотел?» Только праздник «на нашей улице» подпортил. Впрочем, Маматов был настоящим спортсменом и взял себя в руки, прекрасно понимая, что «после драки кулаками не машут».

Однажды произошло знаковое для меня событие. Шампунь утром, как обычно, скомандовав «Быстро!», ожидал тетради для списывания домашнего задания. Я отрезал:

– Не дам!

– Чё-ё-ё?! – лицо классного авторитета вытянулось.

– А ты скажи «пожалуйста»!

Это был переломный момент. Шампунь напрягся, но, посоображав пару секунд, в какую сторону развивать нестандартную ситуацию, вдруг расслабился и миролюбиво сказал:

– Пецца, дай списать «домашку», пожалуйста!

К концу восьмого класса мы и вовсе «скорешились», даже жаль было расставаться с ним.

* * *

Потом Эдика и вовсе не стало видно. Тренировки, игры, сборы. Его вожделенной целью была главная команда города – «Рубин». Почему он впоследствии оказался там на месте вратаря – непонятно. По моим представлениям, Маматов был прирожденным бомбардиром – центральным нападающим. Но, видимо, у руководства клуба на этот счёт имелись свои резоны, к тому же мастер остается мастером на любой позиции.

«Рубин» в те времена был по-настоящему городской командой. Никаких легионеров, все игроки жили в Казани, тут же тренировались, на зимние сборы выезжали максимум в Сочи. В 1971 году, к нашему великому разочарованию, из «Рубина» в киевское «Динамо» перешел кумир казанских пацанов Виктор Колотов – он родился и вырос в Юдино, пригороде Казани. Мы, помню, всё твердили обиженно: «Предатель! Предатель!» Но, конечно же, он никогда бы не вошел в историю советского футбола, останься он в «Рубине» – завсегдатая второй лиги чемпионата СССР (главной была высшая лига).

Но болеть за «Рубин» менее эмоционально не перестали. Отец мой ходил на стадион, когда «Рубин» еще именовался «Искрой». Он часто вспоминал звезду команды той поры, нападающего-бомбардира Виктора Тетерина, болельщики кликали его «Тетёра». Папа привил мне любовь и к футболу, и к «Рубину». Помню, как он уводил меня в уголок и заговорщически шептал: «Скажи маме, что ты хочешь на футбол, сегодня „Рубин“ играет!» Мама, хоть и была спортсменкой до мозга костей, но футбол не жаловала. Если бы я всё же изъявил желание стать спортсменом, выбрав футбол, она точно была бы против. Мама не раз недовольно пеняла отцу: «Кто приучил ребенка к этому дерьму?!» Впрочем, на матчи «Рубина» нас отпускала. Иногда мы брали с собой за компанию и Валерку с Форином, но они не были помешаны на футболе так, как я.

«Рубин»! «Рубинчик»… Любимая команда моего детства. Как я чуть не плакал, когда в 1973 году свердловский «Уралмаш» из-под носа увел путевку в первую лигу, хотя почти весь сезон тогда «Рубин» шел на первом месте в своей группе! А последний матч с балаковским «Кордом» казанцы и вовсе сдали. Хотя теоретические шансы оставались, статья в газете «Комсомолец Татарии» накануне матча так и называлась: «Минимальные шансы на чудо». Никогда не забуду: Центральный стадион, хмурый вечер поздней осени, низкие свинцовые тучи, густой снегопад, 0:3 – и… ощущение почти полного апокалипсиса…

Зато как я был счастлив, когда на следующий год «Рубин» героически пробился в первую лигу! Впрочем, в группе «Рубин» вновь занял только второе место, первенствовал в ней грозненский «Терек». Но в тот год чеченцы в первую лигу так и не попали, не пройдя сквозь дальнейшее отборочное сито. А первое место в лиге, в итоге, взяла фрунзенская «Алга».

Я много лет хранил номер газеты «Комсомолец Татарии» со статьей – передовицей «Мы в первой лиге!». В сотый раз перечитывал родные имена футболистов: Анатолий Яшин, Александр Иванов, Юрий Ибраев, Ильгизар Гайнутдинов, Геннадий Климанов, Владимир Кадыров, Ринат Камалетдинов… Но настоящим любимцем казанской «торсиды» той поры был Мурат Задикашвили, я одно время носил во дворе кликуху его имени. Небольшого роста юркий грузин, он всегда бился и цеплялся за мяч до последнего; именно ему удалось забить юбилейные 500-й и 600-й голы «Рубина». Позже, уже в университете, я учился на одной кафедре со Светой Егоровой, дочкой главного тренера Юрия Маркова – именно он вывел тогда «Рубин» в первую лигу. От всей души попросил ее передать отцу большой привет, подчеркнув: «Я помню!»

Казанская хоккейная команда со сложным названием «СК (Спортивный клуб) имени Урицкого», будущий «Ак Барс», тоже обитала во второй лиге чемпионата СССР. Меня часто умиляли подобные посконные «совковые» названия, ведь даже скандировать имя любимой команды, в отличие от «Рубина», на матче было невозможно. Болельщики произносили проще: «Скаурицкий». Но в СССР были команды, не считая всевозможных названий-аббревиатур, имевшие имена и похлеще: еще один казанский «Спортивный клуб имени Воровского» (в простонародье «Скаворовский»), баксанская «Автозапчасть», рязанский «Станкостроитель», челябинский «Трактор» или (не падать!) красноярский «Экскаватортяжстрой» (регби).

Как-то летом, отдыхая на турбазе озера Яльчик в «Марийке», мои родители пересеклись с хоккеистами «Скаурицкого» (во были времена!) – у них там проводился то ли сбор, то ли отпуск. Папа познакомился с некоторыми игроками, попросив команду расписаться на открытке, а вратарь Александр Гуляев вообще написал для меня, своего коллеги, отдельное приветствие с пожеланиями. Помню, как я гордо демонстрировал в классе автографы казанских хоккейных звёзд той поры – Столбуна, Елистратова, Маслова, Рахматуллина.

* * *

Футбол-хоккей были не единственным нашим с Валеркой и Форином увлечением. Мы страстно любили авиацию. У моего отца имелась кое-какая популярная литература на эту тему, а Валеркиным сокровищем был внушительных размеров «гэдээровский» фотоальбом по истории авиации. Мы не только перерисовывали и обсуждали нравившиеся нам самолеты, но и разрабатывали собственные «конструкции» авиатехники.

Не забуду нашу с Валеркой гордость: многоцелевой универсальный военно-гражданский шестимоторный самолет «МуДе–1» («Муратов-Денисов первый»). Мой папа внимательно ознакомился с новейшей разработкой отечественного «авиапрома», терпеливо выслушал тактико-технические характеристики, одобрил в целом несомненно новаторские подходы и конструктивные решения, но настоятельно посоветовал сменить название.

Мы настолько разбирались в авиации, что могли по звуку в небе безошибочно определить марку любого летящего самолета. Тогда небесные просторы страны бороздили самолеты исключительно отечественного производства (чехословацкие «Л–410» – не в счёт). Да и по дорогам колесили только наши, в крайнем случае – СЭВовские – авто.

Однако Валерка был намного более технического склада, чем я. Помимо веселого, легкого нрава, его отличала бойкая «башковитость». Помню, как он из ватного одеяла смастерил классные хоккейные щитки на ноги, правда, потом огрёб по полной от родителей. Или как они в квартире Форина запускали ракету. Начинка летательного аппарата была довольно сложной, на основе магния; тем не менее, ракета поднялась в воздух. Хорошо, что наблюдение за стартом (как и полагается) происходило из-за укрытия, потому как на второй или третьей секунде полета произошел взрыв – даже загорелся угол шкафа. К счастью, последствия нештатной аварийной ситуации удалось быстро устранить.

Где-то в пятом классе Валерка с Форином «заболели» радиолюбительством: ковырялись в схемах, паяли, собирали какие-то приёмнички. Мой отец несколько раз с ними позанимался (я к радиотехнике был равнодушен). Валерка потом часто интересовался у меня: «А когда дядя Юра с нами еще раз позанимается?»

Но самым серьёзным Валеркиным «творением» был самострел, стрелявший мелкокалиберными патронами. Его даже, по-моему, опробовали на голубях. Нет, кроме смеха – настоящее смертельно опасное оружие. Валерка часто выходил гулять, держа свой обрез за поясом, на животе – у него аж выражение лица менялось (дело было в шестом классе). Не помню, знали ли об этом Валеркины родители, скорее всего, нет, но сейчас я отчетливо осознаю, насколько это было опасно, и не только из-за вероятности самопроизвольного выстрела.

В доверие Валерке тогда втерся сосед, на пару лет старше нас – Хабиб, тип коварный и подлый. Он бывал в гостях у Валерки и, прознав про самострел, сдал его гопникам. Гуляем как-то, к Денисову подошли Хабиб со своим дружком: «А теперь быстро отдай то, что у тебя на животе!» Валерка мгновенно оценил ситуацию и бросился наутек. Гляжу – наперерез ему тут же бросились человек пять гопников: оказалось, что нас незаметно обложили, как волков, со всех сторон. Денисов метнулся к дому, но далеко уйти ему не дали. Когда мы с Форином подбежали, он уже сидел на земле, плакал, привалившись к стене дома и держась руками за живот. К счастью, он успел незаметно выбросить обрез в подвальное вентиляционное окно в стене.

А вероломный Хабиб стоял над ним и, загибая пальцы, цинично перечислял статьи уголовного кодекса, под которые неминуемо попадёт Валерка, если завтра же сам не принесет им своё самодельное оружие. Кстати, мерзкий Хабиб – пример гопника из благополучной с виду семьи. Слава Богу, никаких последствий эта опасная и крайне неприятная история не имела. И я думаю: хорошо, что этим всё и закончилось (даже то, что Денисову «вломили» для ума – тоже полезно). Больше попыток изготовить нечто подобное Валерка благоразумно не предпринимал.

Форин по складу и интересам находился где-то посередине между мной – преимущественно гуманитарием – и Денисовым – технарем до мозга костей. Я не сомневаюсь, что имя Валерки в будущем прогремело бы непременно. Форин тоже был толковым пацаном, но несколько несобранным и неорганизованным. Мог найти сложнейшее решение, а мог не увидеть очевидного. Мог получить на одном уроке пятерку, а на следующем – двойку. Учился в целом неплохо, но крайне нестабильно, поэтому по успеваемости авторитета в классе не имел.

Как-то в седьмом классе мы писали сложнейшую министерскую контрольную работу по физике. Все одноклассники, включая отличниц, получили тройки и двойки, ни одной четверки. И, как бельмо в глазу класса – две пятерки у меня и Форина (я списал у него). Однако никто ни единой секунды не сомневался в обратном: конечно же, Хакимов «скатал» у Муратова. Начались «наезды» на Форина: его пятерка была расценена классом не только незаслуженной, но и вызывающей отметкой. «Это Муратов у меня содрал!» – краснея от негодования, кричал Форин, я молчал. «Пецца, ну скажи им это!» – я продолжал молчать. Молчать и нагло лыбиться: мой авторитет был настолько высоким, что даже говорить ничего не требовалось. Ну не гад ли я, а? М-да… Фарид до сих пор не может мне этого забыть. Поэтому через полвека подтверждаю: это я тогда списал у Форина! Прости, друг!

Мы с Валеркой старались перетянуть Форина каждый на свою сторону интересов. Валерка был равнодушен к музыке и не так «сдвинут» на футболе. А я не тяготел к технике (легендарный «МуДе–1» – не в счёт), даже в авиации меня больше интересовала история, а не собственно устройство самолетов. Постоянно ссорились на уроках труда (наши верстаки и в столярке, и в слесарке находились рядом). Когда я однажды подметил это, Денисов объяснил просто: «А потому что делать ничего не умеешь!» Раньше уроки труда были организованы намного более основательно и серьёзно, чем сейчас, а наш трудовик слыл настоящим энтузиастом своего дела. Без сомнения, руки у Валерки росли из «нужного места» и лучше, чем у меня. Хотя и я увлеченно собирал и склеивал популярные в то время, «гэдээровские» модельки самолетов.

В пять лет Форин уже учился играть на скрипке у одного студента консерватории, а в семь лет поступил в музыкальную школу на класс фортепиано. Но, к сожалению, его хватило только до третьего класса, после чего учиться музыке он решительно отказался. Таисс Мухтаровна очень переживала, поскольку хорошие музыкальные способности у него имелись. Она часто приводила меня в пример, видя моё влечение к музыке – Форин лишь отмахивался. Кстати, Фания-апа, мать Эльвирки, узнав от Таисс Мухтаровны о том, что я учусь играть на фортепиано, все равно не изменила ко мне своего отношения и вплоть до старших классов продолжала безуспешно долдонить Форину о вредности дружбы со мной, но я старался ей больше не грубить.

* * *

Моё «салонное» обучение успешно продолжалось. Кстати, люди всегда весело реагировали, когда на вопрос: «Где учишься музыке?» – следовал ответ «В салоне», – настолько изысканно по-французски это звучало.

Ближе к концу пятого класса моя Венера Галимулловна собралась в декретный отпуск. Весенний авитаминоз и палящее в окошко солнце усугубляли утомляемость и сонливость – она часто откровенно кемарила под убаюкивающее треньканье ребятишек. Вскоре мы простились и, как оказалось, навсегда. Её подменила одна учительница музыкальной школы (салон проката нанял, чтоб не терять деньги учащихся). В конце учебного года втайне от салона она известила родителей наиболее способных учеников о том, что на базе музшколы № 5, что на улице Шаляпина, открывается вечерняя № 18, подчеркнув: «Делать вашим детям в салоне больше нечего!»

Эту школу организовали специально для тех детей, которые «созрели» для музыки позже семи-восьми лет. И таких набралось предостаточно – конкурс насчитывал по три человека на место. Рекламу вечерней музыкальной школе сменщица Венеры Галимулловны (забыл ее имя) дала не из меркантильных соображений, а из «любви к искусству», поскольку сама в ней не работала. Всё-таки школа есть школа, а кружок «по привитию музыкальных навыков» оставался самодеятельностью, каким бы изящным французским словом он ни маскировался.

Конкурс я выдержал, но попал не на отделение фортепиано («фано», как мы говорили), а в хор, но я особо не переживал. Основой постановки техники у пианистов были гаммы, гаммы и еще раз гаммы, которые я ненавидел. Тогда как по предмету «общее фортепиано», который шёл у всех «непианистов» раз в неделю, их долбёжка не требовалась. Стоимость обучения возросла почти вдвое – до 18 рублей в месяц, кусалось! В программу начального образования входили также сольфеджио и музыкальная литература.

Да, школа – совсем другой уровень, это вам не салон проката. Но… Во-первых, хор, позже получивший название «Улыбка». Петь я всегда любил, но не в хоре. Эти нудные распевки: тонический аккорд и девять нот «а-а-а-а…» вверх-вниз, снова аккорд тоном выше и опять «аканье», «оканье» или «иканье» и так далее. Во-вторых, в «Улыбке» почти одни девчонки, нас, мальчишек, было всего двое. Это сильно угнетало (не дай Бог, мои пацаны узнают!).

В-третьих, через полгода у меня начал ломаться голос, поэтому ни в одном концерте выступить не удалось, но и из-за этого я тоже не переживал. Дело в том, что всему хору пошили концертную униформу – блузочки-юбочки, жилетки-брючки в клеточку. Не спорю, смотрелось хорошо, но меня буквально наповал выкашивала одна деталька: на груди у каждого красовалось большое кружевное жабо на брошке с красной стекляшкой.

Мой напарник по хору Юрка Андреев был из местных, «павлюхинских», о чем он с гордостью поведал, картинно цыркнув слюной сквозь зубы. Юрка постоянно хвастался, что, типа, всех «блатных» района знает, и они, «если чё», за него «уроют» любого. И вот как-то концерт – я не участвовал. Глядь – Юрик в костюмчике с жабо! Ну, ничего не скажешь – крас-с-сава! Я подошел, заботливо разгладил на его груди жабо, поправил брошку и, хлопнув по плечу, сказал: «Во! А после концерта прогуляйся в таком виде по Павлюхина или Хади Такташа, чтоб твои „блатные“ увидали – они, в натуре, твой прикид заценят!» Юрка затравленно глянул на меня и, ничего не ответив, пошел на сцену. Порадовало одно: на том концерте дурацких жабо с брошкой на нем не было.

И (уф!), в-четвертых… Молодая преподавательница по «фано» – Елена Степановна. На первом же занятии мне было безапелляционно заявлено, что играю я совершенно неправильно и меня нужно переучивать. Но ведь почти за два года, пусть в салоне проката, пусть под чутким началом незабвенной Венеры Галимулловны, я все-таки чему-то выучился и кое-что уже вполне прилично исполнял. А тут опять к азам: «Как под горкой, под горой торговал старик золой…» или «В поле на пригорке заюшка сидит…» Кто учился по классическому сборнику «Школа игры на фортепиано» под редакцией Николаева, меня прекрасно поймут. В общем, «на колу мочало – начинай сначала».

Этот довольно распространенный типаж – преподавательница музыкальной школы по фортепиано – требует небольшого отступления. Все они, училки по «фано», были неуловимо похожи друг на друга: одинаковыми выражениями лица, предпочтениями в одежде, манерой разговора – словом, некая общая «фактура». Наблюдая за ними, я воочию представлял их за пианино. Сперва – маленькими прилежными девочками с большими бантами на голове. Прямо видел, как они, исполнив пьеску, изящно снимают ручки с клавиатуры и, опуская по дуге, аккуратно кладут их на коленки. А вот юные пианистки – уже учащиеся музыкального училища. «Хорошо темперированный клавир» Баха, сонаты Бетховена, этюды Шопена. И, наконец, они – студентки консерватории, видящие себя в мечтах концертирующими на большой сцене. Длинные классические роскошные платья, зрительские овации, восторженные поклонники, букеты цветов… Но… в подавляющем большинстве случаев всё заканчивалось унылой прозой жизни: скромной комнаткой класса обычной музыкальной школы с расстроенным, пошарпанным пианино. Рядом сидит мелкий страдалец (или страдалица), который, пыхтя от усердия, неумело двигает пальчиками, пытаясь исполнить «Старинную французскую песенку» Чайковского. А за дверью, в коридоре, на стульчике в ожидании конца занятия сидит кто-то из родителей страдальца, только что «отконвоировавший» своё чадо на встречу с прекрасным.

Я, конечно, немного утрирую, но именно этим объясняю для себя нервную истеричность доброй половины учительниц фортепиано. Сколько способных ребятишек побросало музыкалки, попутно возненавидев из-за них инструмент! Сколько выпускников музыкальных школ по их окончании ни разу в жизни больше не садились за клавиатуру! С возрастом «училки по фано», несостоявшиеся знаменитости, как правило, мудрели, успокаивались, примиряясь с долей – но когда еще до этого дойдет!

Не являлась исключением и моя Елена Степановна. У меня до сих пор в ушах стоят ее истерические взвизгивания: «Ррраз-и-два-и-и-три-и, раз-и-два-и-и-три-и! Яблоко!!! Яблоко в руке!», «Ну как ты кладешь лапу?!» или «Ты что-о-а?! Плохо видишь?! Сходи к врачу!» Иногда, во время игры, когда звучало что-то не то, она накладывала руку на мои руки и сверлила таким испепеляющим взглядом, как будто я только что оскорбил ее. Как же я тосковал по родной Венере Галимулловне, принимающей пищу (воистину, порой «лучше жевать, чем говорить!») или сладко дремлющей на солнышке! И в целом мире не было человека счастливее меня, когда по какой-либо причине урок «фано» срывался!

Удивительно, но факт: мне ни разу не встречались учителя фортепиано мужского пола. Других инструментов – сколько угодно, но только не фортепиано. В нашей музыкалке это были хоровики Фарсин и Фраучи, скрипачи отец и сын Макухо, Кульчак, виолончелист и композитор Лоренс Блинов. Про преподавателей-духовиков и вовсе не упоминаю – почти одни мужики. Почему так происходило, почему исполнителей-пианистов мужского пола хватало всегда, но никто не шёл в учителя «фано»? Не могу ответить.

* * *

Уж не знаю, насколько бы меня хватило и когда бы я, подобно Форину, бросил музыкалку к чертовой матери (правда, в салон проката не вернулся бы точно). Но не сделать этого вновь помог его величество Случай.

Гордостью базовой дневной музыкальной школы № 5, на территории которой «квартировала» наша вечерняя, было наличие классов преподавания почти всех инструментов симфонического оркестра. И, безусловно, главная «фишка» школы – единственный, в те годы, во всем Поволжье детский симфонический оркестр с почти полным инструментальным составом. Кроме этого, в стенах музыкалки творили искусство домровый оркестр, ансамбли скрипачей и баянистов, несколько хоров. Солидно, не правда ли? Таисс Мухтаровна преподавала там «фано» и музыкальную литературу. Директором пятой школы работал Фарид Юнусович Фарсин – представительный, поджарый мужчина средних лет с длинными седоватыми волосами. Своей несколько богемной внешностью он напоминал мне Ференца Листа. Стремительный, деятельный, энергичный, позитивный – казалось, Фарид Юнусович не ходил, а летал по школе. Он директорствовал с начала ее учреждения.

Многие учащиеся классов духовых инструментов занимались в духовом оркестре, но он был приписан к ДК (дому культуры) имени Кирова на Павлюхина (где ныне Татарская государственная филармония имени Тукая). Там же духовой оркестр проводил репетиции, руководил им настоящий энтузиаст своего дела – Александр Алексеевич Поляков, почтенного возраста ветеран войны.

И вот, как-то вечером, очередному уроку хорового пения постоянно мешали громкие звуки «Марша Сайдашева», исполняемого симфоническим оркестром школы. Едва дождавшись окончания хоровой тягомотины, я, сломя голову, понесся к актовому залу, где шла репетиция оркестра. Подошел сзади со стороны открытой двери, ведущей к выходу на сцену. Подошел и… застыл, зачарованно глядя на это необычное действо. Репетицию вел руководитель оркестра, преподаватель скрипки – Владимир Алексеевич Макухо. Он, возвышаясь над оркестром, то громко пел, видимо, показывая кому-то, как правильно исполнять партию, то шутил, то смеялся, то подстраивал кому-то скрипку. Одним словом, творил! От него шла мощная энергетика, усиливаемая консонансом прекрасной музыки. И юные оркестранты – точно такие же ребятишки, как и я. Я поперхнулся, вспомнив на мгновение визжащую Елену Степановну.

Пару слов о самом марше и его авторе – Салихе Сайдашеве. Маэстро Сайдашев – пожалуй, первый по-настоящему профессиональный музыкант и композитор Татарстана, основоположник татарской классической музыки. Сам бывший красноармеец, он, еще будучи молодым человеком, сочинил этот марш к годовщине создания Красной Армии, позже написав такие строки:

По преданию, после исполнения марша в присутствии наркома обороны Клима Ворошилова, «первый красный офицер» вручил Салиху Сайдашеву золотые часы, настолько был впечатлён этим произведением. Со временем «Марш Красной Армии» стал именоваться просто – «Маршем Сайдашева», превратившись в главный марш республики. Для Татарстана он – то же самое, что и марш «Прощание славянки» Василия Агапкина для России. «Марш Сайдашева» всегда звучит на торжественных мероприятиях; под его исполнение отправляется и прибывает фирменный поезд «Татарстан» сообщением Казань – Москва. Да и просто это замечательное музыкальное произведение.

С «Маршем Сайдашева» в нашей семье связаны личные воспоминания. Когда мои родители расписывались в ЗАГСе, что находился тогда на пересечении улиц Чернышевского и бывшей Ленина (ныне Кремлёвской), «церемониймейстер» бракосочетаний, как обычно, включал брачующимся парам музыку: русским – «Свадебный марш» Мендельсона, татарским – «Марш Сайдашева» (определялось это по фамилиям, а не по национальностям вступающих в брак). Глянув на фамилию свежеиспеченной семейной четы моих будущих родителей, он врубил «Марш Сайдашева»! Молодые немного смутились, думая, что и поздравления будут на татарском, который моя мама не понимала совсем. Однако процесс официальной регистрации брака прошел на русском, лишь фоном продолжал звучать Сайдашев.

Ни одна замужняя женщина никогда в жизни не забывает то ощущение счастья, безграничной радости и сладостного волнения, которые молодой, взволнованной невестой с колотящимся сердцем почувствовала в ЗАГСе. Белое платье, фата, свадебные кольца, цветы – всё это неотъемлемые составляющие всеобщего женского культа. А однажды, смущенно улыбнувшись, мама поведала мне: «Ты тогда уже всё чувствовал». Может быть, поэтому через ее кровь я и впитал ту особую любовь к «Маршу Сайдашева»?

И тогда, за сценой актового зала, я, замерев, не сводил завороженного взгляда с оркестра и его руководителя. Это была Музыка! Особенно мне нравилась средняя часть марша – «трио», в которой медно-духовые, ведущие тему, чередовались с деревянно-духовыми, дававшими ее разработку, под чеканный ритм ударных инструментов.

Всё! Всё… Хор «Улыбка» мгновенно прекратил для меня своё существование. Но как, каким образом можно попасть в этот оркестр? Где и на чем нужно срочно начинать учиться играть, чтоб сделать это возможным? В тот момент я понятия об этом не имел.

Шел 1975 год – год тридцатилетнего юбилея великой Победы. Год, начавшийся с веселого смеха, благодаря новогодней премьере комедии «Ирония судьбы», или «С легким паром!» Эльдара Рязанова. Именно с того памятного года новогодние торжества, помимо шампанского и салата «Оливье», у меня неразрывно связаны с «пьяным» голосом актера Андрея Мягкова: «Я вам щас всё объясню!».

На день моего тринадцатилетия друзья родителей, тетя Нина и дядя Доля Тульчинские, подарили комплект из двух пластинок с музыкой балета Чайковского «Щелкунчик». У-у! Вскоре я почти ничего больше не слушал кроме него, представляя, как звучали бы в исполнении оркестра Макухо «Вальс цветов» или «Адажио».

Хорошо продвигались дела на футбольной «ниве». Киевское «Динамо» с нашим земляком Виктором Колотовым впервые в истории советского футбола взяло «Кубок кубков УЕФА». Потому и Казань была сопричастна к этому знаменательному успеху – мы в этом нисколько не сомневались! С того момента я стал еще и страстным болельщиком киевлян в высшей лиге. К слову, мне сейчас порой не верится, что я болел за украинскую команду, как за родную.

А любимый «Рубинчик», кисловато стартовав, потом всё же закрепился в середине турнирной таблицы первой лиги, что для начала было совсем неплохо. Первенствовавшая годом раньше во второй лиге киргизская «Алга», кстати, в том же году вылетела из первой лиги обратно во вторую.

На два первых домашних матча того сезона мы с папой ходили. Билетов было не достать, стадион – битком, даже в проходах на бетонных ступеньках сидели. Сперва «Рубин» дёрнул со счётом 2:1 алма-атинский «Кайрат», только что вылетевший из высшей лиги, а через несколько дней ту же «Алгу» – 1:0. И если два гола «Кайрату» наши забили в начале матча (оба – Байгузов), а потом героически отбивались, то «Алгу», наоборот, «душили» весь матч, но забить никак не получалось. И только за семь минут до конца игры Геннадий Климанов, к великой радости казанских болельщиков, головой забил победный гол – ох, и наорался я тогда!

В начале июня мы, троица неразлучных друзей, прощались, разъезжаясь на летние каникулы. Я отбывал на всё лето к бабушке в Пятигорск, Форин – на дачу к тёте Земфире в Матюшино, а Валерка – в пионерский лагерь под Казанью. Поймав по «крабу», мы похлопали друг друга по лопаткам: «Ну, до встречи!»

Но, как оказалось, я видел своего друга Валеру Денисова в последний раз…

* * *

Уф… Так долго пришлось настраиваться, прежде чем продолжить своё повествование. Так не хочется бередить детскую душевную рану…

Всё произошло как-то обескураживающе буднично и до слёз примитивно… Валера играл в пионерлагере в футбол, наступил на ржавый гвоздь, еще и ногу ударил. Никому ничего не сказал, рану не обработал. Через день нога распухла. Медсестра лагеря, бегло осмотрев ногу, поставила «диагноз»: ничего страшного, растяжение, перевяжите – пройдет. В результате было упущено драгоценное и, в прямом смысле, жизненно важное время. Дотянули, гады, пока не поднялась температура, а по ноге не стала растекаться зловещая одутловатая краснота – сепсис, заражение крови. Срочно в реанимацию, ногу отняли, но было поздно. 22 июня 1975 года моего любимого друга, весельчака и балагура, фантазера и изобретателя Валерочки Денисова не стало.

Мои родители помогали Денисовым, чем могли, и в недолгом лечении, и в похоронах, восприняв безутешное горе как своё собственное. Дня за два до смерти Валеры моя мама навестила его в больнице. Он уже всё реже приходил в сознание, но при ней на минутку очнулся и, обведя помутневшим взглядом палату, слабо выдохнул: «Тётя Люся? Какой же я позорник, что до сих пор еще здесь!» После чего, не выпуская ее руки из своей, стал быстро-быстро говорить что-то несвязное, вновь погружаясь в горячечный бред. Мама как-то призналась, что еще долго не могла спокойно подходить к нашему классу в школе – душили слёзы: казалось, что Валерка, как всегда первым из класса, вот-вот радостно подскочит к ней: «Тётя Люся! Здравствуйте!»

Зина Ивановна (тот учебный год стал ее последним трудовым) известила всех одноклассников, кто оставался в Казани. Форин отдыхал тогда у тёти в Матюшино. Узнав о смерти друга, он убежал на травянистый высокий берег Волги и целый день созерцал реку и небо. Но ехать на похороны Валерки побоялся – детская психика не выдержала: он всё испытывал какую-то непонятную вину перед его несчастными родителями. Хоронили Валерку и курсанты Танкового училища, где всего три с небольшим года назад нас с ним принимали в пионеры: будущие офицеры по просьбе Алевтины Михайловны сдавали для него кровь и, конечно же, переживали за пацана. В последний путь Валерку провожал их духовой оркестр.

Упокоился мой Валерушка на Арском кладбище, а вскоре над его могилкой встал на вечный рейд кораблик с парусами – памятник белого цвета, как символ детских грёз, фантазий и мечтаний о далеких путешествиях. С той поры я не могу спокойно слышать детскую песенку «Белые кораблики, белые кораблики по небу плывут…»

Я в то время гостил у бабушки в Пятигорске. Родители обычно писали по два письма – для меня и для бабушки, вкладывая их в один конверт. В одном конверте пришло и письмо с известием о том, что Валера попал в больницу. Потом письма стали приходить через день, но только для бабушки, тоже хорошо знавшей Валеру – после их прочтения она каждый раз становилась всё мрачнее и мрачнее.

И вот, недели на две письма вовсе прекратились. Во время этого перерыва бабушка каждый день пыталась вести со мной непонятные, пространные разговоры о не всесильности медицины, о трагических случаях и тому подобное. Но я как-то не до конца понимал причину этих разговоров, что называется, «не дотямливал», и всегда отмахивался: мол, что ты, Валерку спасут. Не могут не спасти! Позже выяснилось, что таким образом бабушка пыталась подготовить меня к худшему – напрасно. Детская психика решительно сопротивлялась самой мысли о вероятности смерти. И только где-то через месяц после его кончины, она наконец-то сообщила мне страшную весть открытым текстом, безо всяких намеков. Впервые в жизни я остро почувствовал, что означает выражение «сжалось сердце», меня затрясло, из глаз посыпались слёзы. Наверное, с месяц Валерка снился мне каждую ночь.

До сих пор досадно осознавать, что за смерть друга фактически никто не ответил. Ну, уволили ту медсестру, ну, сняли с должности директора пионерлагеря – и только. Даже уголовного дела не заводили. То есть настоящей ответственности за преступную халатность и служебное преступление не понес никто. И самое противное: всё шито-крыто. В Стране Советов зачастую не только «не было секса», но и смерти детей из-за головотяпства и безответственности взрослых. Впрочем, если бы Валерка был сыном секретаря райкома… Но он был сыном простых скромных служащих. Алевтина Михайловна написала письмо в райком, но оттуда ей вежливо объяснили, что не стоит «гнать волну», дескать, несчастный случай (не более того!) исключить невозможно, а потому… В те времена не было обыкновения (или возможностей) «звонить в колокола», поднимать общественность и тому подобное. Или, как в наши времена, хотя бы обнародовать вопиющий трагический случай в интернете. Представляю, какую бы сейчас шумиху подняли СМИ, как минимум на местном уровне. Но тогда… Погоревали-погоревали родители, родственники и друзья – и как будто бы и не жил никогда мальчишка. Навсегда уплыл в небо на «белом кораблике»…

Вновь встретившись с Форином перед самым началом нового седьмого учебного года, мы растерянно улыбались друг другу и молчали, пытаясь осознать, что наше некогда неразлучное трио, осиротев без Валеры, превратилось в дуэт. Словно где-то в далекой галактике около двойного светила возникла бездонная черная дыра. Валерка ушел, а его дух остался витать между нами…

К чести родителей Валеры, они, несмотря на свой весьма немолодой возраст, нашли в себе силы и мужество не зацикливаться на горе и быстро зачать новую жизнь. Встречаясь с Алевтиной Михайловной, я, поздоровавшись, сразу же смотрел на её всё увеличивавшийся в размерах животик. Смотрел и ловил себя на мысли: а вдруг мальчик? Которого, может быть, тоже назовут Валерием…