3

ФИНН

НАВАСИК

В моей комнате холодно как в склепе, блядь,

Подбрасывать дрова в камин — одна из моих многочисленных обязанностей, но поскольку я думал, что к этому времени меня уже здесь не будет, я даже не стал заморачиваться.

Я не могу заглушить укол вины, который тяжелым грузом осел в груди. Сука. Но что, блядь, мне оставалось делать? Я не могу позволить своим мечтам о побеге с Террой затмить реальность… Отец вытащил бы нас из-под земли, и я отлично знаю, что бы он со мной сделал. Без понятия, какая участь ждала бы саму Терру, но проверять это я не намерен. Я не позволю, чтобы с ней что-то случилось. Она — единственное светлое пятно во всей моей всратой жизни. И это единственный способ уберечь ее — в этом я уверен железно.

Потрескивающие угли едва тлеют в моей темной, пустой комнате. У меня никогда не было своих вещей, я не из тех детей, кого балуют. У отца жесткие пунктики насчет идеального порядка, а мать просто со всем соглашается… Сложно ее винить, я ведь видел, как он обходится и с ней тоже.

Но что, если бы мне хотелось, чтобы хоть раз кто-то заступился за меня? Что, если бы мне хотелось, чтобы меня защитили, ну хоть один-единственный раз?

Я переворачиваюсь на другой бок и натягиваю комковатое одеяло на голову, оставив только лицо открытым для морозного воздуха, и тяжело вздыхаю. Я уже взрослый, хватит пускать сопли и жалеть себя. Жизнь — дерьмо, и никто тебе не поможет. В Баркове рядом с отцом я выживу только в том случае, если моя голова будет абсолютно трезвой. А моей израненной душе придется до конца дней ютиться по темным углам.

Мысли снова возвращаются к Терре. Я видел, как она на меня посмотрела, видел эту невыносимую боль в ее глазах… Но как бы мне не хотелось сбежать, сделать хотя бы шаг в этот чертов лес вместе с ней, чтобы скрыться от реальности — я не могу. Я такой, блядь, трус, аж самого тошнит.

В памяти всплывает разочарованное лицо отца. Его холодные, покрытые шрамами руки тянутся ко мне из темноты. Я хмурюсь и сжимаю одеяло в кулаках. Этому ублюдку не впервой меня душить. От этих воспоминаний по спине катится пот. Я не могу его разочаровать — пришло время показать ему, каким мужчиной я стал.

Рассвет брезжит после нескольких часов этих терзаний. Я так и не сомкнул глаз. Стоило мне закрыть веки, как перед глазами вставало разбитое лицо Терры — ее изумрудные глаза, буравящие во мне дыры, и мягкие губы, изогнутые в горькой гримасе.

Я думаю о том, чтобы заглянуть к ней, ведь она, скорее всего, тоже не спит. В этот час она всегда на ногах… Но что я скажу? Что я вообще там буду делать? Попрощаюсь по-человечески? Да я из себя ни слова не выдавлю, которое смогло бы облегчить боль хоть кому-то из нас. Я ведь даже не обернулся, когда уходил… Чувство вины снова ворочается в сознании, воюя со всем моим существом, но я заставляю себя спуститься на землю. Это ради ее безопасности. От моего отца не сбежать.

Я сделал свой выбор, и теперь мне с этим жить. Я повторяю себе это снова и снова, пока эта мысль намертво не вбивается в подкорку. Может, такое паршивое прощание даже к лучшему. Псы войны долго не живут. Пусть лучше Терра ненавидит меня, чем ее уничтожит известие о том, что я сдох в какой-нибудь канаве на фернестийской земле.

Внезапно волоски на затылке встают дыбом, а в кровь впрыскивается доза чистого, первобытного страха. Я резко сажусь в постели, убирая темные волосы со лба.

Да… так будет лучше всего.

Я вздрагиваю, когда из кухни доносится злой окрик матери:

— Финн, подъем! Живее, мне нужна твоя помощь!

Я скатываюсь с кровати, швыряю одеяло обратно на матрас и, потягиваясь и зевая на ходу, плетусь в кухню.

Мама гремит поддонами в холодильнике и разворачивается с охапкой овощей в руках. На ее губах так и играет широкая улыбка. Она пытается изображать радость за меня — хотя сама, сука, ненавидит отца не меньше моего. Он жесток с ней, но для меня она неизменно натягивает эту свою фирменную грустную улыбку. Хоть бы кто-нибудь объяснил ей, что мне на хрен не сдалась эта ебаная улыбка — мне нужно было, чтобы она меня защитила.

Когда-нибудь я займу место отца в министерстве обороны, и уж тогда я о ней позабочусь. Она заслуживает гораздо большего, чем волочить лямку в этой дыре. И пускай она всю жизнь потакала его тирании, я всё равно ее люблю — вот ведь сучья ирония судьбы.

Я выдвигаю стул возле барной стойки, сажусь, упираюсь локтем в каменную столешницу и опускаю тяжелую от недосыпа голову на ладонь.

— Финн, ну и вид у тебя — лучше в гроб кладут. Ты вообще спал сегодня? Помоги-ка мне освободить стойку, дорогой, — говорит она, бросая на меня многозначительный взгляд и вываливая гору овощей.

Я саркастически улыбаюсь, сгребаю со столешницы небольшую стопку бумаг и несколько стеклянных банок и переставляю их на обеденный стол. Мама раскладывает овощи: лук, морковь, сельдерей. В процессе она подозрительно прищуривается, глядя на меня:

— Что-то у нас сегодня прохладно с утра, тебе не кажется?

Я прекрасно понимаю, к чему она клонит — догадалась, конечно, что я не поддерживал огонь в камине всю ночь, — и быстро меняю тему:

— Мам, а где картошка? — Я удивленно вскидываю бровь и скрещиваю руки на груди, будто это я в ней разочарован. — Ты разве не собиралась готовить картофельный суп на ужин?

В ее глазах тут же вспыхивает ужас, ведь упаси боги ей забыть о чем-то, как это делают обычные нормальные люди.

— Ох, черт! Финн, не мог бы ты, пожалуйста, сходить…

Я натягиваю куртку еще до того, как она успевает закончить фразу.

— Уже бегу, мам. — Я прикладываю два пальца к виску и вскидываю их в прощальном жесте.

— Спасибо, милый! Давай побыстрее, отец скоро приедет! — кричит она мне вслед.

Я захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и тяжело вздыхаю. Меньше всего мне сейчас хочется слушать ее нотации. Это же мой последний день здесь, в конце концов. Почему я не могу просто… побыть в покое?

Небо затянуло тучами, солнце померкло — шторм, похоже, уже на подходе. Я с тоской перевожу взгляд на горы. Терра сейчас, наверное, там, наверху. Меня всегда это в ней восхищало — она вечно что-то ищет в своей голове, живет в океане сказок, будто именно там спрятаны все ответы на жизненные вопросы. Ее гора. Уголок моего рта невольно ползет вверх, когда я представляю, как она протягивает мне руку, вечно пытаясь утянуть за собой в это безумие. Если бы мои кошмары не были такими тяжелыми, я бы пошел за тобой в это море снов.

Я отрываю взгляд от вершин и иду за продуктами.

Воздух в городе сегодня утром по-особенному морозный. Снег валил почти всю ночь, но тепло, струящееся из лавок, и праздничные венки на уличных фонарях создают уютную атмосферу. Запах свежеиспеченного хлеба и сладостей заполняет всё вокруг.

Городская площадь застроена кирпичными зданиями с изящными черными оконными решетками и уже очищенными от увядших цветов клумбами. Каждый день торговцы открывают свои лавки, и сюда стекаются горожане. Выходные — самые ходовые дни, когда семьи собираются вместе на обеды, праздники или вечеринки. В таком маленьком горном городке больше особо и заняться нечем.

Я подхожу к любимому овощному прилавку моей матери. Возле кукурузы столпилось несколько человек, и я краем уха слышу, как дамочки ворчат на ее паршивое качество. Я злобно кошусь на них. Из-за войны времена сейчас тяжелые. Мало кто из торговцев может, как раньше, привозить товары в Хейру из других стран. Радовались бы, блядь, что еда вообще есть.

Я рычу достаточно громко, чтобы они обратили внимание, и одна из кудрявых баб смерила меня оценивающим взглядом с ног до головы. Да и пошла ты нахуй, сука.

Маленькая старушка подходит ко мне и кладет ладонь на мою руку. Ее волосы совсем белые, а вокруг глаз залегли глубокие морщины. Миссис Туллер — одна из немногих престарелых жителей этой чертовой дыры, кто мне реально нравится. Мне всегда доставляло удовольствие перекидываться с ней словечками, обсуждая наглых покупателей и монотонность уходящих лет. Она мудрая, часто делится со мной жизненным опытом и общается на равных, как со взрослым. Каковым я, в общем-то, и являюсь, но не до конца — мне кажется, я не почувствую себя по-настоящему взрослым, пока не начну жить самостоятельно.

Ее маленькие карие глаза-бусинки смотрят на меня с теплотой.

— Финн, мальчик мой. Как поживаешь, дорогой? Что ищешь сегодня? — спрашивает миссис Туллер, ласково похлопывая меня по руке. Она всегда была ко мне добра.

Я улыбаюсь ей в ответ:

— Здравствуйте, миссис Туллер. Весь в делах, как обычно, вы же меня знаете. — Я усмехаюсь, но не уверен, что эта улыбка касается глаз. — Отец сегодня возвращается из Баркова, так что у нас будет приветственный ужин.

Я тру затылок, пытаясь унять вновь вставшие дыбом волоски. У меня язык не поворачивается сказать миссис Туллер, что я уезжаю и больше никогда не вернусь.

Я ведь никому не говорил, кроме Терры. Даже мать, блядь, не знает, что он забирает меня с собой — если бы знала, она бы уже вовсю рыдала и собирала мои вещи, а не пилила меня все утро.

Миссис Туллер подмигивает мне, и ее полное неведение немного возвращает мне душевное равновесие:

— А-а, так значит, твоя мама сегодня приготовит свой знаменитый картофельный суп? — Она смеется, набирая пригоршню крупных картофелин. Я выдавливаю улыбку и киваю. Похоже, весь город в курсе, что она варит этот суп только тогда, когда отец дома. Для меня это варево на вкус как чистый яд, и теперь понятно почему. В его присутствии любая еда покажется гнилью — странно все-таки устроен наш мозг.

Миссис Туллер ставит бумажный пакет на весы, насыпает туда картошку, а затем скручивает верхушку пакета и протягивает его мне.

— Это за мой счет.

У меня округляются глаза от ее щедрости, и я быстро качаю головой, настаивая на оплате:

— Ну уж нет, вы слишком тяжело трудитесь, миссис Туллер. Вы разве не хотите на пенсию? — дразню я её, залезая в карман и вкладывая монеты в её ладонь. Она лишь посмеивается и снова хлопает меня по руке — милая старушка, что с неё взять.

— Никаких уступок тебе не сделать, верно? Ты славный мальчик, Финн. Передай Терре, чтобы тоже заглянула — я не видела её уже пару дней.

Я киваю и машу ей на прощание, пытаясь запомнить эту маленькую овощную лавку во всех деталях и её теплую, всегда приветливую улыбку.

Последние крупицы энергии покидают меня вместе с этим прощальным взмахом руки. Почему общение с людьми так, блядь, изматывает? О предстоящем длинном вечере даже думать не хочется. Фальшивые улыбки и неловкая болтовня за ужином. Интересно, как именно этот ублюдок преподнесет матери новость о том, что мы уезжаем. Я вздыхаю и опускаю плечи, оглядывая площадь, и замечаю своего приятеля Мартина у художественной лавки вместе с родителями.

— Здорово, — я киваю ему.

Я мог бы угрюмо проскользнуть мимо и остаться незамеченным, но стоит сделать усилие и увидеться с ним в последний раз. Если не считать Терру, Мартин — мой единственный друг. Я невольно улыбаюсь, вспомнив, как он спас меня от гнева Терры, когда мне было десять и я сломал её велик. Мы тогда забились под его «секретную базу» — кривой картонный коробок, спрятанный в кустах, — пока Терра носилась по округе, требуя нашей крови.

Мартин оборачивается и машет мне со своей фирменной дурацкой улыбкой. Его каштановые волосы спускаются чуть ниже ушей, причем большая часть кудрей спрятана под кепкой с козырьком. Знакомая щербинка между передними зубами способна поднять настроение кому угодно. Даже его веснушки сегодня выглядят как-то по-особенному жизнерадостно.

— Здорово, Финн! — Мартин так ловко выхватывает бумажный пакет у меня из рук, что, клянусь, из него когда-нибудь выйдет отличный вор. — Чего тут у тебя? — Он заглядывает внутрь, и всё его любопытство мгновенно испаряется при виде картошки. — А-а. Обычные корнеплоды.

Я ухмыляюсь, забирая пакет обратно:

— Это для мамы… Отец сегодня возвращается, — бормочу я, глядя куда угодно, только не ему в глаза.

Я отчетливо улавливаю, как между нами повисает тяжелое, мрачное напряжение. Он провожает мой взгляд, устремленный на бурлящую площадь Навасика, полную смеха и семейных пар.

— Он ведь… не забирает тебя с собой, правда? — тихо спрашивает он.

Сердце сжимается. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько одиноким. Кто, блядь, в здравом уме захочет бросить всё это? Сказать «прощай» тем, кто для тебя дороже всего на свете? Даже если здесь нет ничего особенного, это всё равно мой дом.

Мы какое-то время стоим в горьком молчании, и, похоже, этого молчания ему вполне достаточно вместо ответа.

Я пытаюсь заставить себя сказать ему, что никуда я не еду. Что мой отец не потащит своего девятнадцатилетнего сына на войну — убивать таких же пацанов, воюющих за чужие идеалы, и, возможно, подыхать самому. Но слова не идут. Да и не хочу я их произносить.

Мартин сжимает кулаки.

— Я так и знал, что ты ведешь себя как-то странно, — рычит он, глядя на меня снизу вверх, пока в его карих глазах закипают слезы. Я в мучении делаю шаг назад и прикусываю губу, из последних сил борясь с подступающим комком.

— У м-меня нет выбора, — выдавливаю я. Заставляю себя встретиться с ним взглядом. — Я…

— Да ладно, я всё понимаю. — Он тяжело, затяжно вздыхает. — Прости… Просто от мысли, что ты мог свалить, даже не попрощавшись, меня, блядь, так бомбит. А если я тебя больше никогда не увижу? — Он зло смотрит на меня, но я отчетливо слышу тревогу в его голосе.

Я мрачно ухмыляюсь:

— Хочешь сказать, я там сдохну?

От собственных слов по спине пробегает озноб. Я прокручивал это в голове миллион раз, но вслух никогда не произносил. Вспышкой вижу себя, лежащего в грязи — безжизненного, серого.

— С тем, как сейчас идет война, загадывать нельзя, — бормочет он, невидящим взглядом смотря на наш мирный маленький городок. Он крепко сжимает мое плечо. — Обещай, что найдешь дорогу обратно.

Я внимательно смотрю на него.

— Конечно. В горле встает жесткий ком. Почему самое простое обещание кажется сейчас чем-то абсолютно невыполнимым?

— Мартин, а ну-ка иди сюда и выбери что-нибудь красивое для бабушки! — окликает его мать. Она мимоходом приветствует меня натянутой улыбкой и снова поворачивается к лотку с картинами.

— До встречи, чувак. — Мартин разворачивается и плетется обратно к родителям.

Мне тоже пора возвращаться. Я пытаюсь заглушить мысль о том, что, возможно, вижу Мартина в последний раз, иначе она просто похоронит меня заживо. Я знаю, что умею мастерски носить маску, но это не значит, что я не чувствую всю эту херня до мозга костей. Я тоже буду скучать по тебе.

Я вскидываю взгляд на часы на башне площади — полдень. Ох, сука. Мать будет в ярости, если отец приедет раньше меня. Я прибавляю шаг.

Внезапно оранжевая вспышка прорезает небосклон и расползается вширь; это зарево стремительно затягивает небо от горизонта до горизонта, расчерчивая небеса дугами пылающих золотых росчерков. Выглядит так, словно само небо и все боги, что на нем обитают, рушатся на нас из своих вышних чертогов.

Что происходит? Сердце бешено колотится в груди, а кровь словно густеет в жилах.

По всему горизонту высыпают мелкие черные точки, и город погружается в жуткую, неестественную тишину — будто эти черные крупицы впитывают в себя все звуки, как свежевыпавший снег.

Все на площади застыли, уставившись в небо. Миссис Туллер роняет пакет, картошка сыплется на землю, а сама старушка пятится назад, глядя вверх в кромешном ужасе. Те наглые бабы, что спорили у прилавка, стоят разинув рты; их лица вытянулись от страха. Жутко оскаленные рты беззвучно кричат.

Я пытаюсь подавить бурю в своей голове. Это же может быть какой-то ерундой, верно? Так что нет причин паниковать. Война далеко от Навасика… мы слишком глубоко внутри страны. Фернестия сначала ударила бы по побережью, а там еще ничего не произошло, так что это не может быть… Это просто не может быть…

Паника проникает до самых костей, а ужас покалывает в груди. Сердце колотится бешено — беспорядочный барабан, потерявший свой ритм. Всё, на что меня хватает, — это стоять и пялиться, как и все остальные, как гребаное баранье стадо, потому что я без понятия, что еще делать. Мой мозг не работает даже вполсилы.

Черные крупицы в небе увеличиваются, приближаясь к нам, словно падающие камни.

По толпе прокатывается волна ропота. Какой-то мужик истошно визжит:

— Война пришла, о мои гребаные боги, бегите!

Какая-то женщина врезается в меня, выбивая пакет с картошкой из рук. Люди начинают спотыкаться на ровном месте, не в силах оторвать взгляд от неба. А затем, под новые вопли и крики, вокруг меня разверзается настоящий хаос.

Я так, блядь, дезориентирован. Я кручу головой из стороны в сторону, с округлившимися глазами наблюдая за тем, как на моих глазах разворачивается паника. Люди пихают друг друга, и в их глазах сквозит что-то животное.

Мне тоже бежать? Я не могу заставить свои ноги сдвинуться с места. Вена пульсирует на виске, мускулы напрягаются, умоляя меня сделать хоть что-нибудь. Белый шум со свистом прорезает воздух, и крики приглушаются, сливаясь в невнятный гул, который полностью подчиняет себе мои чувства.

Женщина неподалеку хватает свою дочь за руку и дергает на себя, безумно припустив вперед. Девочке от силы лет шёсть, на ней розовое платьице, с виду новое и дорогое. В руках она сжимает куклу с каштановыми волосами и пуговицами вместо глаз. Мать слепо несется в сторону часовой башни, вообще не думая о том, успевает ли за ней ребенок. Девочка пытается бежать следом, но спотыкается и со всего размаху влетает коленями в брусчатку. Она истошно плачет, но мать продолжает бежать, глухая к отчаянным воплям бедняжки. Она буквально тащит девчушку за собой на коленях по земле. Позади них тянется кровавый след — кожа рвется и счесывается о камни, розовое платье изодрано в лоскуты и покрыто грязными пятнами.

В горле перехватывает дыхание — мне хочется кричать, вопить от ужаса. Глаза пересохли, и я не могу заставить себя даже моргнуть. Тише… Блядь, успокойся. Ничего еще не случилось… Это может оказаться пустяком.

Я пытаюсь сделать шаг, но лишь неуклюже заваливаюсь на землю. Крики оглушительным эхом разносятся по городу. Я упираюсь онемевшими ладонями в мостовую, пытаясь подняться на ноги. В этот момент в меня на полной скорости влетает чье-то тяжелое тело, снова сбивая с ног, и врезавшийся в меня человек тоже падает рядом.

Лежа на спине, я неотрывно смотрю в небо. Парень рядом со мной стонет:

— Ч-что это такое?

Черные точки — это больше не точки, а огромные пятиконечные звезды. Каждый их луч вытягивается в небе всё длиннее и длиннее, пока, наконец, они не достигают своего предела.

Нет таких слов, чтобы описать тот жуткий, зловещий ужас, которым эта картина прошивает меня насквозь. Я стискиваю зубы с такой, сука, силой, что слышу их треск.

В один миг эти черные звезды рассыпаются и растворяются в воздухе, мирно оседая вниз, словно сами боги щедрой рукой насыпали в небе черного перца — темный снегопад, который так и не долетел до земли.

Я нерешительно поднимаю руку к небу, словно пробуя воздух на ощупь.

— Всё закончилось?

Глаза жжет, и, хотя мне казалось, что во время всего этого хаоса я не проронила ни звука, саднивший гортань хрип говорит об обратном.

— Без понятия, что за чертовщина тут творится. Похоже на какие-то военные учения или типа того, — бормочет мужчина, поднимаясь на ноги и отряхивая черные брюки.

Он протягивает руку, чтобы помочь мне встать. У него добрые голубые глаза и теплая улыбка, в которой всё еще читается тень пережитого страха.

— Прости, что сбил тебя с ног, малой.

Я поднимаю дрожащую руку и вцепляюсь в его взмокшую ладонь.

— Спасиб…

Договорить я не успеваю: мужчина с невероятной силой дергает меня на себя и буквально швыряет мое тело мимо себя, одновременно заваливаясь вперед. Я резко оборачиваюсь и вижу, как он падает лицом прямо на асфальт. Громкий, булькающий крик вырывается из его горла, намертво врезаясь в мою, сука, душу. Он яростно бьется в конвульсиях на земле, переворачивается на спину, и его крики становятся глубже и мокрее, словно он захлебывается собственными жидкостями.

— Что за херня… — выдавливаю я, пока слезы застилают мои остекленевшие от ужаса глаза.

Лицо булькающего мужчины уходит внутрь. Плоть плавится, как свечной воск, стекая с его щек лужами крови и какой-то розоватой жижи. Запах дубленой кожи бьет в нос, и я из последних сил сдерживаю рвоту, подкатившую к самому горлу. Что-то с хлюпаньем выплескивается из его пустых глазниц. Его кости яростно содрогаются, пока всё тело не начинает окончательно растворяться. С едва оголившегося скелета с шипением срываются струи пара, а затем он мгновенно вспыхивает пламенем.

Ох.

В моей голове щелкает какой-то первобытный тумблер, полностью выжигая мысли. Та самая спасительная пустота, которая берет верх, когда твоя, блядь, жизнь висит на волоске… Потому что меня здесь больше нет.

Глаза невыносимо печет от жара, исходящего от пылающего трупа. Сопли и слезы смешиваются у меня на подбородке, и я поймал себя на мысли, что уже вообще не помню, где нахожусь.

Я тоже сейчас расплавлюсь? Мои чувства обострены до предела, что мне, сука, делать? Считать… просто считать. Я панически втягиваю воздух и задерживаю дыхание, поднимаю руки и зажимаю уши, чтобы заглушить этот нарастающий со всех сторон рев и стоны, но отвести взгляд я не в силах.

Один. Два. Три.

Я вижу, как еще несколько горожан падают на колени; их тела бьются в таких судорогах, что меня, блядь, наизнанку выворачивает от этого зрелища.

Четыре. Пять.

Та маленькая девочка со сбитыми коленками бежит прочь от часовой башни, куда ее только что затащила мать. Спина ее платьица обуглена, а ноги покрыты кровавым месивом.

Шесть. Семь. Восемь. Девять.

Миссис Туллер кричит, пока ее тело с хлюпаньем оседает на землю, а кости содрогаются, пока она тоже не вспыхивает пламенем.

Я выгибаюсь, и меня выворачивает тем немногом, что было в моем желудке.

Десять.

Я со свистом выпускают дрожащий воздух. Похоже, умирают только те, кто постарше. Так вот он какой — тот самый ужас, что расползался по другим странам. Как… как они смогли создать такое оружие? Почему нас никто не предупредил? Зачем Фернестии творить такое зверство?

Я перевожу взгляд вниз, на кости мужчины у моих ног.

Мама… Мне нужно срочно возвращаться домой, к маме.

Ноги разъезжаются подо мной, пока дрожащие конечности несут меня через весь город. Из окон почти каждого здания вырываются языки пламени — на улицах пожары не такие сильные, ведь единственным топливом здесь служат человеческие тела, но яростный огонь всё равно лижет мне подошвы.

Мне нужно попасть домой. Всё будет хорошо. Мне просто нужно вернуться домой.

Я бегу с дикими глазами, стараясь вообще ни на что вокруг не смотреть. Я не могу принять это дерьмо за реальность.

В этом мире не осталось ни одного тихого уголка, только не здесь. Но по крайней мере, крики понемногу стихают по мере того, как разгорается пламя…

Один голос среди общего гула заставляет меня замерь. Мартин.

Я замечаю его каштановые кудри, и сердце сжимается в тиски. Он сидит посреди огромной лужи красного месива, такой маленький и напуганный.

— М-Мартин! — мой сорванный голос прорезает этот ад. Он оборачивается. Лицо абсолютно пустое, отрешенное; он поднимает руки, и в этот момент толстый кусок плоти соскальзывает с его пальцев, с хлюпаньем падая в кровь. Я вздрагиваю, подходя ближе и всё еще пытаясь собраться в кучу.

— Финн… о-они… они… — голос Мартина дрожит, когда он шепчет эти страшные слова.

Я хватаю его за руку и утаскиваю из этой лужи как можно быстрее — я отлично знаю, что сейчас произойдет с теми двумя телами, перед которыми он стоял на коленях. Он почти не реагирует, только бормочет что-то, обмякнув у меня на руках:

— О-они… м-мама… и папа… о-они…

Я кривлюсь от того, как сильно скручивает болью грудную клетку.

— Я знаю, — тихо бормочу я. — Они… мертвы.

Стоит этим словам слететь с моих губ, как кости в багровой луже вспыхивают пламенем.

— Они мертвы, — повторяю я уже без всяких эмоций. Мысли мгновенно переключаются на мою собственную мать, рассудок и первобытный ужас снова берут верх, пока Мартин заходится в истошном крике и падает на землю.

Я срываюсь с места на ватных ногах, мчусь к дому и ору как сука малолетняя:

— Мама! — Я выкрикиваю это снова и снова, пока едкий дым не забивает легкие, заставляя меня задыхаться от кашля. Из-за гари почти ничего не видно, но эти дороги я знаю как свои пять пальцев.

Колени ходуном ходят, но я слепо пру вверх по склону к своему дому. Ноги едва справляются с подъемом из-за этого ебаного страха, разрывающего меня изнутри.

Я вскидываю голову и вижу крышу нашего дома. Пожара нет — святые угодники, блядь, спасибо.

Слабый огонек надежды вспыхивает в груди, и я трачу последние силы, чтобы преодолеть этот холм, но внезапно поскальзываюсь на чем-то скользком. Со всего маху влетаю руками в гравий. Острая боль прошивает предплечья, но я не отрываю взгляда от своего спасительного островка.

Дом.

Еще чуть-чуть — и я дома.

Еще чуть-чуть — и я в безопасности.

Я поднимаюсь на ноги и дохожу до крыльца. Останавливаюсь у самой двери, пока безумная, жуткая улыбка сама собой расползается по моим губам.

Всё хорошо… С мамой всё будет хорошо.

Моя рука ложится на дверную ручку, и я чувствую, что ладонь мокрая. Я нерешительно, весь содрогаясь, опускаю взгляд — мой гребаный рассудок сейчас держится на волоске.

Все руки в крови. Резкий гнилостный запах бьет в нос, и всё мое существо каменеет, когда чистая, жестокая боль впивается в самое сердце.

Позади меня раздается глухой стон. Медленно, дрожа всем телом, я поворачиваю голову. Глаза расширяются от невыносимой муки, когда я осознаю реальность.

— Ф-Финн… — хрипит искаженный, булькающий голос в нескольких шагах от меня.

Я высоко задираю подбородок, пытаясь спастись от надвигающейся гибели — от этого кошмарного, разъедающего душу разрушения, после которого я уже никогда не оправлюсь. Но мои предательские глаза всё равно опускаются вниз.

Тени вокруг меня пляшут в отсветах разгорающегося неподалеку пламени. Я вижу свои собственные следы, ведущие к дому. Они густо-багровые, а в протектор подошвы забились куски человеческой плоти. Не мигая, я прослеживаю этот след назад, к тому месту, где я поскользнулся. На дороге лежит женщина, её тело бесформенной массой стекло в одну сторону, образовав жуткую алую лужу. На ней платье того самого барвинково-синего цвета, которое мама надела сегодня утром.

Внутри всё скручивается, и меня снова выворачивает желчью прямо на ботинки. Я падаю навзничь и отползаю назад, перебирая руками, как можно дальше, пока янтарные глаза моей матери начинают угасать. Это последнее, как она меня увидит, а я бегу от неё вместо того, чтобы помочь…

Как бы я ни боролся, мой мозг отказывается верить, что я только что поскользнулся на плавящемся теле собственной матери. Я сжимаю голову обеими руками и кричу — испускаю такой истошный, утробный вопли, какого сам от себя не ожидал.

Только не она. Пожалуйста. Только не она.

Я знаю, что следует за плавлением. Слезы текут по губам и свободно капают на асфальт, пока я с ужасом наблюдаю за происходящим. Мои черные волосы колышутся от зловонного ветра, словно пытаясь закрыть мне обзор, но я, сука, не могу отвести взгляд… Не могу.

— Ф-Финн… — её последний предсмертный хрип эхом отдается в моей голове, и в ушах начинает звенеть белый шум, унося меня прочь от реальности.

В глазах темнеет, и я куда-то проваливаюсь, глухо ударяясь головой о землю. В паре футов от меня вспыхивает яркое пламя, обжигая мне щеки своим жаром, пока я окончательно погружаюсь во тьму.

Моя голова безвольно болтается, а руки качаются в такт чужим шагам.

Органы чувств понемногу возвращаются к жизни, и я со слабым стоном осознаю, что меня кто-то тащит на себе. Ощущение такое, будто мне, блядь, раскололи череп.

От одежды этого человека прет резким металлическим запахом, который бьет в нос. Я слаб, но мне всё же удается приподнять веки и осмотреться. На северной дороге, ведущей на выезд из деревни, выстроилась колонна черных грузовиков. На брезентовых тентах, прикрывающих кузова, красуются эмблемы: два полумесяца, развернутые в разные стороны, проходящая сквозь один из них ветвь и подобие солнца на заднем плане.

Фернестия.

Я стискиваю зубы, и моя голова снова бессильно опускается. Сил больше не осталось, а душа выжжена дотла. Тонкая струйка крови стекает со лба, пока я снова проваливаюсь в беспамятство.

Обрывки чужих голосов доносятся до меня сквозь подступающую темноту: — Что тут у нас? Класс, возраст, здоровье.

— Сэр… этот у нас… этот из Солас.

— Что? Ты уверен? — мужской голос звучит резко и встревоженно.

— Так показал считыватель. Вот, сами взгляните.

Пик. Пик.

— Дерьмо… Пока помалкивайте об этом. Я доложу командиру, как только прибудем на место. Просто бросьте его к этой куче.

— Есть, сэр. А их класс?

— Эти из Таури. Заканчиваем с зачисткой.