19

ФИНН

ЗАПРЕТНЫЙ ХРЕБЕТ

Мягкий храп Кая будит меня. Когда я поднимаю руку, чтобы протереть глаза, обнаруживаю, что ресницы покрыты инеем.

Мне снова снилась она. Терра. Я прикрываю лоб ладонью и смотрю в темноту потолка палатки. Если бы мы просто ушли. Если бы я выбрал тебя, а не… войну. Меня бросает в дрожь от воспоминаний о том дне.

Прошло больше недели, но кажется, что целая вечность. Я натягиваю тонкое одеяло на плечи и жду рассвета. Каждая минута отдыха сейчас на вес золота.

Несколько дней пути к Запретному хребту сильно измотали весь наш отряд. Еды почти нет, и не все из нас помещаются в кузова грузовиков. Солдаты заставляют нас ходить по очереди, чтобы остальные могли отдохнуть. По дороге мы потеряли нескольких отставших. Как только они больше не могли идти, солдаты пристреливали их на месте, как чертовых животных — разумеется, предварительно проверив их статус. Я видел, как они застрелили «первый уровень», но «пятый» уровень не тронули. Они даже помогли ей забраться обратно в кузов грузовика отдохнуть.

Слухи расползаются по палаткам, и Корвус, этот умный маленький ублюдок, жадно впитывает каждый из них. Он выяснил, что большинство из нас — Двары, низший уровень. Я уже знаю, что я Солас, но не говорю об этом друзьям. Поступаю так, как советовал Каллос, хотя это жжет изнутри и давит на совесть. Кай случайно услышал, как солдат назвал его Космосом, а Корвуса — Экко. Были ещё Таурисы — второй по распространенности уровень, и Полярисы — они стояли выше по рангу. Корвус ежедневно вводит нас в курс дела во время переходов, не упуская ни одной детали.

Мне даже нравится ходить. Это лучше, чем трястись в переполненных грузовиках. Машин всего шесть, и часто приходится сидеть друг у друга на коленях. Внутри жарко и душно, а воздух пропитан запахом пота и страха.

А снаружи я могу оглядеться и вдохнуть свежий воздух. Я никогда раньше не уезжал далеко от Навасика, так что это совершенно новый мир. Несколько дней мы просто плелись через бескрайние поля сорняков и пыли. Огромные земли, насколько хватало глаз.

Кай постоянно шутил, что видел вдалеке дерево, и все тут же поворачивались, возбужденные и готовые увидеть хоть что-то, кроме бесконечной травы. Но никакого дерева никогда не было. Кай смеялся, Корвус хлопал его по плечу, а я оставался единственным, кому приходилось следить, чтобы Мартин не отстал от нас.

Мартин явно приходит в себя, его взгляд проясняется. Пусть он не особо разговорчив, но по тому, как он реагирует на окружающее, я вижу: он почти вернулся к нам.

Хорошо видеть, что он возвращается в реальность, но я чертовски за него переживаю. Кожа Мартина бледна, под тяжелыми облаками она кажется почти синей. Под глазами залегли черные круги, веснушки потускнели, лицо осунулось. Я морщусь, глядя на него. Я скучаю по тому улыбчивому, дружелюбному Мартину с торчащими передними зубами, которого знал раньше. Интересно, как я выгляжу со стороны? Наверняка я тоже изменился — после всего, что мы пережили, иначе и быть не могло.

Неужели мы все — просто пустые ходячие оболочки, призраки, надеющиеся обрести покой где-то в конце пути?

Похоже на то.

Тропа, по которой нас ведут фернестийские солдаты, по мере приближения к Запретному хребту уходит всё ближе к океану.

Чем дальше мы продвигаемся на север, тем становится холоднее. Океан показывает свой гнев: злобный, кусающий лицо ветер делает наш марш еще более невыносимым. Корвус указывает на остров вдали, далеко от берега, под низкими тучами.

Мне приходится прищуриться, чтобы рассмотреть его, но он там — остров Гримроуз. Я немного слышал о нем в академии, но тогда большую часть времени я был занят тем, что пялился на Терру, поэтому почти ничего не помню. Я мысленно проклинаю себя за невнимательность, хотя меня и греют теплые воспоминания о том, как она сидела за своей партой, глядя в небо и улыбаясь чему-то, известному только ей. Она мечтала о мире за пределами Навасика.

О мире, который я должен был ей показать.

— Тебя они еще никак не называли? — Кай толкает меня плечом, пока мы плетемся позади замыкающего грузовика. Сегодня наша очередь идти пешком, и каждая кость в моем теле ноет, трещит под тяжестью измотанной, черт возьми, души. Высота делает погоду просто зверской. Утренний мокрый ледяной дождь превратился в снег, его здесь целые сугробы. Я начинаю жалеть, что не залез в грузовик, когда была возможность.

— Нет, — я сжимаю зубы, вина подтачивает меня изнутри, но я игнорирую ее. — Кажется, они меня избегают.

— Шевелитесь, придурки! — фернестиец, вооруженный длинной винтовкой, топает позади нас. Мы все вздрагиваем и прибавляем шагу, чтобы поравняться с грузовиком.

Весь остаток дня мы карабкаемся по склону горы, делая лишь короткие перерывы на ротацию, а потом снова возвращаемся к медленному ползанию вверх по Запретному хребту. Ветер здесь неистовый, он бьет по бортам грузовика, сотрясая, кажется, весь склон.

Я поднимаю голову и смотрю на остальных: они с трудом преодолевают подъем, головы опущены, чтобы укрыться от хлещущего ветра, ноги едва волочатся. Мартин почти не держится на ногах, и я придерживаю его рукой за бок, помогая двигаться.

Я снова опускаю голову. В таких условиях мы потеряем еще больше людей.

Я стискиваю зубы, когда голос Каллоса шепчет в закоулках моего сознания: «Боль… она меняет тебя». Мой свободный кулак крепко сжимается в кармане куртки, пока я беззвучно проклинаю фернестийцев.

В груди разгорается гнев из-за тех ужасных вещей, что они совершили. Я пытался выкинуть это из головы, потому что от увиденного мозг может сгнить прямо в черепной коробке, как у Мартина.

Зуд ворочается под кожей, холодный снег липнет к одежде и обжигает пальцы ног. Эта боль лучше, чем вообще ничего не чувствовать.

Перед глазами всплывает образ матери, чье тело вмяло в асфальт, мои руки, испачканные в её плоти… Я роняю безмолвные слезы, глаза горят от ярости. Отвратительные фернестийцы. Я покажу вам истинный ужас — я покажу вам, что такое настоящая боль.

— Финн! — шипит Корвус, его тон резок.

— А? — я перевожу взгляд на него. Мои друзья смотрят на меня, не мигая, среди ветра и снега. Рука Кая бешено дрожит, он делает нетвердый шаг назад. — Что? Что не так? — Их шок заразителен. Я осматриваю свою куртку и штаны — нет ли крови или чего еще. Мартин выглядит настороженным, и это беспокоит меня еще сильнее.

— Т-твои руки, — хрипит Кай, его глаза расширены от ужаса.

Мои руки светятся тем самым светом, что исходил от Каллоса в тот жуткий день, когда он сжег тех людей, только мой свет темнее, это теплое свечение, а не его ослепляющее сияние.

Мои руки горят, словно огонь глубоко внутри меня наконец прорвался наружу.

И, черт возьми, это приятное чувство.

Ярость и огонь ведут войну в моей душе, и темная мысль прокрадывается сквозь меня, смещая что-то под кожей и костями.

Убить их.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на того ублюдка-солдата позади нас.

Он уже заметил мои светящиеся руки и кричит, призывая на помощь, прежде чем я успеваю сделать хоть что-то. Весь караван останавливается.

Низкий голос солдата обрывается, когда я сбиваю его с ног, впечатывая в камни и снег. Ненависть пульсирует в моих венах, и я позволяю ей полностью завладеть мной.

Это упоительно. Это та самая свобода, к которой я всегда стремился. Я хочу пустить кровь всем, кто причинил зло моему народу.

Я стискиваю зубы, и безумная улыбка расползается по моему лицу. Кай позади меня ахает.

— Финн… остановись! — кричит Корвус. — Они идут, прекрати! Они убьют тебя!

— Финн — что ты делаешь? — голос Мартина разбивает мне сердце. Это первый, черт возьми, раз, когда он заговорил за неделю. Это и есть та гниль, которую принесли нам фернестийцы. Раны, которые никогда, мать их, не заживут.

Я игнорирую мольбы друзей. Мои уши наполняются ужасающим треском.

Существую только я и этот солдат. Его глаза, полные ужаса, отчаянно ищут помощи, пока он бьет меня кулаками.

Тихий голосок заглушает все просьбы и топот приближающихся ног. Он шепчет мне искаженными тонами: «Покажи ему боль».

Мои глаза пылают яростью, и я сжимаю руки на горле человека. Мир вокруг замирает в параде тьмы и крови.

Почему я убиваю его?

Мои светящиеся руки сжимаются еще сильнее, и лицо солдата сереет. Вены вздуваются на его шее и лбу, рот открывается в беззвучном крике.

Я злобно смеюсь и сдавливаю шею ублюдка еще крепче.

Почему я убиваю его?

Через несколько мгновений голова перепуганного человека отделяется от тела.

Хлоп.

Кровь брызжет на снег и горячей струей окропляет мои щеки. Я откидываюсь назад, сидя на трупе; ярость удовлетворена и снова оседает в груди. Но мои глаза широко раскрыты, они ищут хоть какого-то облегчения от накатывающей паники.

Что я наделал?

В этот момент звуки реального мира пробиваются сквозь пелену: вопли, крики ужаса. Я поднимаю взгляд к небу. Снег медленно опускается из темных туч, и в памяти всплывает другое, более светлое воспоминание, приносящее секундное облегчение.

Терра и я — мы дети. Она тайком пробиралась ко мне домой. Она знала, что меня мучают ночные кошмары, и всегда была рядом, чтобы успокоить мой хаос, хотя даже не догадывалась, что его вызывало.

Глупые дети, живущие счастливой, беззаботной жизнью.

Горячая слеза катится по щеке, когда я смотрю через плечо на приближающихся солдат. Что происходит? Мои друзья в ужасе смотрят на меня, а к нам направляются фернестийцы, и среди них — Каллос. Я опускаю взгляд на свои руки. Они в крови, все еще сжимают шею обезглавленного трупа.

— Оу, — шепчу я самому себе.

Злобная усмешка расползается по моему залитому кровью лицу. Я убил человека. Убил его так, будто это ничего не стоило.

Это было так легко.

Я отпускаю ту часть себя, которая цеплялась за прошлое. Я должен — пути назад больше нет.

Моя мать мертва. Все, кто остался дома — мертвы. Они не исцеляются где-то там. Я больше никогда их не увижу. Они все мертвы.

Я отбрасываю воспоминание о теплом детстве с Террой. Всю надежду, за которую я держался, я отпускаю навсегда.

Меня бросили в кузов пустого грузовика, оставив Каллоса сторожить выход. После того, как я убил того солдата, почти ничего не происходило. Каллос подошел ко мне один и связал. Я не стал сопротивляться, потому что черта с два я смог бы одолеть их всех. Я до сих пор в шоке от того, что смог оторвать тому парню голову — что бы они с нами ни сделали, это наделило меня невероятной силой.

Весь караван остановился, чтобы перераспределить людей. Командор Рой приказал везти меня одного в головном грузовике, следующем прямо за машиной командования. В груди немного щемит от чувства вины за тех, кто раньше ехал в этом кузове — теперь им всем приходится идти пешком в метель.

Прошел уже час или два, а Каллос не проронил ни слова, он просто смотрит на меня с отсутствующим выражением лица. Мне плевать. В голове пульсирует, и я не чувствую ни капли сожаления о содеянном.

Я прикусываю губу, и рот наполняется привкусом железа. По крайней мере, это заставляет меня хоть что-то чувствовать. Зуд снова ворочается под кожей. Ему нравится кровь, расцветающая на моем языке.

— У меня будут неприятности за то, что я пришил ту фернестийскую крысу? — шиплю я, обращаясь к Каллосу.

Он сужает свои ярко-золотые глаза, глядя на меня, но молчит.

Я усмехаюсь:

— Что такое? Советы закончились?

Каллос ничем не отличается от остальных. Он помогает фернестийцам, а значит, в моих глазах он такой же злодей. Скольких людей его руки превратили в прах?

— Думаешь, ты всё знаешь, а? — холодно рычит Каллос. — Считаешь, что твой гнев оправдывает убийство? — Он фыркает и одаривает меня леденящей душу улыбкой.

Меня заливает краска стыда от его слов. Я отворачиваюсь, фыркнув. Грузовик трясется, наезжая на кочки.

— Ты всего лишь ребенок. Не усложняй жизнь своим друзьям.

Я резко поворачиваю голову и скалюсь:

— Мне девятнадцать, и даже не смей говорить о них!

Ярость проносится по всему телу и оседает глубоко в груди.

Каллос снова улыбается и небрежно откидывается назад. Он ни капли меня не боится.

— Кажется, я советовал тебе не заводить друзей. Ты только навлечешь на них больше горя, если продолжишь так себя вести.

— Я разорву каждого из вас на куски, как того парня, — рычу я. Я не позволю причинить им вред. Я готов принять пулю за любого из них. Я еще не понимаю, что за сила скрыта в моей плоти, но как только я её обуздаю — я всех спасу.

Каллос долго изучает меня взглядом.

— Жаль. Я думал, тебе еще можно помочь.

Пространство между нами заполняется тишиной, и мои конечности начинают расслабляться. Холодный пол грузовика впитывает жар моего гнева, а сонливость наваливается на изможденное тело. Образ Каллоса медленно расплывается, и я позволяю сну поглотить себя.

Я просыпаюсь, когда грузовик останавливается. Снаружи слышны шаги, в ноздри бьет запах бензина. Я сажусь, вздрагивая от осознания: мои руки всё еще туго связаны за спиной. Веревки почти примерзли к содранным запястьям. Каллос по-прежнему сидит у края, сторожа выход. Я хмурюсь, вспоминая свою безрассудную атаку, но был ли я так уж неправ, напав на солдата? Мне удается встать и подойти к Каллосу.

— Пожалуйста, сядь, Финн. — Каллос вздыхает, его голос звучит устало и раздраженно, он трет виски.

Я не двигаюсь.

— Почему мы остановились?

Каллос, скрестив руки на груди, смотрит на меня из-под капюшона. Его желтые глаза сужаются.

— Мы прибыли к Запретному хребту. Перейдем мост пешком и дальше пойдем до Алкроуза. — Он молча изучает меня. — Пожалуйста, сядь — мы, скорее всего, пойдем последними. После того, что ты устроил, тебе повезет, если получишь объедки на ужин.

Я опускаю голову. Я не жалею о том, что сделал, но мне неловко, что Каллосу приходится возиться со мной. В конце концов, он ведь помогал мне раньше.

— Прости.

— Нет, не прощаю.

— Я просто… хотел причинить кому-то боль… хоть кому-то. — Я сжимаю зубы, челюсть ноет. Должно быть, я повредил их во время того приступа ярости. — Я просто хотел… хотел, чтобы они страдали так же сильно, как я. За то, что они сделали с нами. За то, что сделал ты. — Мои глаза горят.

Я ожидаю, что Каллос снова начнет меня отчитывать или прикажет сесть, как собаке. Но его ответ застает меня врасплох.

— Я понимаю, Финн. — В его глазах — целая бездна скорби.

После этого я больше ничего не говорю. Я возвращаюсь в угол грузовика и молча сижу, опустив голову, пока мы ждем очереди двигаться вместе с остальными. Кто знает, сколько времени потребуется всей группе, чтобы перейти мост.

Я прячу глубоко внутри одну-единственную мысль: интересно, что сейчас делает Терра?

Мне невыносимо представлять, как она сидит в холодном грузовике, так же, как я, со связанными за спиной руками. Но это всё же лучше, чем если она мертва, поэтому я цепляюсь за мысль о ней в холодном грузовике.

Пожалуйста, не будь мертва.