Кольцо тянуло из меня энергию. Было чувство, что от груди тянется невидимая нить, которую кто-то медленно наматывает на палец. Зерно сопротивлялось, но его слой за слоем втягивало в зубцы железного кольца.

Лаэрс склонился совсем близко. Я видел его светлые глаза и сползшую на шею темную повязку. На меня он даже не смотрел, его интересовало только кольцо.

Картинка перед глазами дергалась из-за боли. То я видел кольцо с темным осколком внутри, то огонь сбоку, то свои вещи на камне.

Все это расплывалось и снова собиралось в фокус с каждым новым морганием, наконец-то хоть это у меня вышло. Я попытался направить энергию в правую руку. В ответ блокирующая сетка внутри меня сжалась, и рука окончательно онемела. Я толкнул силу в горло, но сетка стала холодной, а язык отказался шевелиться.

Тогда я направил энергию в дугу между звериными знаками. Боль сразу ударила в старый шрам от Вирга. Сетка каждый раз реагировала по-новому, а я продолжал проверять ее уязвимости, прямо как тогда в руинах, когда пытался подобраться к чужому гнезду.

Я не искал, чем ударить, пытался нащупать щель, любую, через которую можно протолкнуть хоть половину пульсации своей воли. Но её не было.

— Если рвать рывками, — выдал Лаэрс ровно, не отрываясь от кольца, — пилюля выйдет рыхлая, а мне нужна плотная. Ты же не хочешь испортить то, ради чего я тебя сюда нёс?

Сырьё. Он говорил со мной как с куском мяса, которое нужно правильно засолить. Здесь меня не считали человеком даже на одну пульсацию. Это злило больше всего, но оно же мне помогало оставаться в сознании и не отключаться.

Не дёрнуться. Не оскалиться. Не плюнуть ему в это спокойное лицо. Тело меня предало целиком, до последней мышцы.

Я считал.

Первая.

Вторая.

Третья.

Четвёртая всегда срывалась. Месяцами её ненавидел, потому что она проваливалась глубже остальных и дёргала вмятину. Сейчас же я ждал её как старого знакомого. Потому что только она ещё доказывала, что я ещё живой.

Сначала ушла боль с краёв тела. Кисти, стопы, кожа на скулах — всё это перестало болеть. Потом пришла тяжёлая слабость, от которой не то что двигаться, даже думать не хочется За слабостью следом поднялся страх, тонкий и животный, не от того, что мне больно, а от того, что меня становится всё меньше. Я слушал себя изнутри и ловил, как с каждым витком кольца в груди убывает часть меня.

Четвёртая пульсация не пришла. И вот этой тишины я испугался по-настоящему. Боль означала, что внутри ещё есть что мучить. А тишина предвещала… ничего.

— Хорошо, — кивнул Лаэрс. — Плотно идёт.

Он чуть склонил голову, прислушиваясь к чему-то своими руками, как Эстер прислушивался к чужому ритму в зале созерцания.

— Вирг оставил на тебе редкую метку. Она мешает, но зато держит форму. Забавно. — Уголок рта дрогнул. — Вот теперь ты похож на годный материал.

Свободной рукой он, не глядя, потянулся к котелку над дугой, окунул туда два пальца, попробовал на ощупь и вернул ладонь на кольцо. Его покой был для меня мерзким. Нет злобы или торжества, лишь ровная скука мастера и материал под ней.

Зерно чернело. Я чувствовал изнутри, как оно тяжелеет и оседает, как перестаёт пульсировать, но продолжает отдавать силу. Я уже ничего не видел, лишь темнота. Звуки тоже пропали, даже собственного дыхания не слышал. Мысли куда-то исчезли.

Но тут что-то дёрнулось, то через что забирали мою силу словно на мгновение остановилось. Чужая нить силы шла вверх, в зубцы, в осколок ядра, и где-то на середине пути край этой нити вдруг лёг не туда. И тут я почувствовал, что кольцо на моей груди перестало нагреваться. И зрение на мгновение вернулось. Осколок в нём потемнел, светлая жилка по краю погасла.

Лаэрс свёл брови. Надавил ладонью сильнее, и сетка вокруг источника натянулась так, что я снова провалился в темноту. Давление на Зерно усилилось, его потащили, а оно не пошло. Не знаю как, но мой источник потянул обратно.

Голод… вот что я сейчас чувствовал. Не тот, от которого хочется грызть вяленое мясо у костра. А другой, тупой и тяжёлый, от которого хочется заполнить дыру хоть чем-нибудь, неважно чем. Чужая энергия коснулась края этой дыры и… провалилась в неё, как камень в колодец без дна.

Ждал, что она наполнит меня, вернёт силу, толкнёт пульсацию. Ничего такого. Она уходила куда-то под Зерно. Чем больше туда падало, тем сильнее тянуло следом, будто дыра стала только злее.

Я не делал ничего. Не давил, не тянул, не активировал. Я был местом, в которое всё проваливалось.

Радости не было. Был ужас.

— Что?.. — Голос Лаэрса впервые сошёл с ровной линии.

Он наклонился ближе, вгляделся в кольцо, потом в меня.

— Нет. Не туда.

Он положил вторую руку мне на грудь. Я почувствовал, как он замкнул круг между собой, артефактом и моим источником. Своей же печатью соединил три точки в одну петлю. И теперь она работала в обратную сторону, на него.

Кольца на лбу повернулись. Медленно, тяжело, как поворачивались, когда им вздумается, без моего приказа. Дуга в груди натянулась к ним и они потянули за собой чужую нить.

Лаэрс смотрел на меня, и спокойствие сползало с его лица слой за слоем.

— Ты… Пустой?..

Не как в деревне. Там это слово швыряли в спину, мимоходом, как бросали камнем в шалха. Здесь оно прозвучало иначе. Тише. С чем-то, что я понял не сразу, а когда распознал, то не поверил. Это был страх.

— Пустой? — повторил он одними губами. — Как… не может быть.

И на этом всё запнулось. Он не договорил, не объяснил, не дал имени тому, что произнёс. В деревне меня звали Пустым, потому что не было Зерна. Этот сектант сказал то же, но когда пытался забрать мой источник. Как такое вообще возможно? От этого внутри что-то перевернулось.

Я начал лучше видеть. Пальцы Лаэрса на кольце посерели у костяшек. Кожа на тыльной стороне ладони высохла и стянулась, как стягивается старая шкура на солнце. Губы у него потрескались, в углу рта проступила сухая корка.

— Отпусти, — прошипел он. — Слышишь? Отпусти!

Я бы отпустил, если бы знал как, и вообще понимал, что сейчас творится. Дыра во мне не слушалась меня самого. Чужая сила по-прежнему шла в неё. Я лишь отдалённо ощущал её привкус. Какие-то травы, кровь и… Знаки, то есть глифы. Я заметил несколько, то как они переплелись в какой-то спёкшийся в комок. Меня замутило. Желудок свело, к горлу подкатило горькое.

И вместе с этой грязной силой в голову, что-то прыгнуло. Знак. Сосредоточился на нём рефлекторно, чтобы запомнить. Дуга вверх, а на концах… что там? Два круга. Знак вспыхнул ярче, прямо перед глазами и ту же начал растворяться прямо во мне. Его очертания гасли.

Короткими толчками, между приступами тошноты, билась одна и та же мысль. Я делал с Лаэрсом ровно то, что он собирался сделать со мной. Тянул из него источник в свою дыру.

Нет.

Не так.

Я не они.

Я не хотел этого. Попробовал закрыть Зерно усилием, как когда-то учился давлению и пытался скрыть свой источник от осмотра Вирга. Спрятать! Схлопнуть! Перестать! Зерно меня не послушало. Попробовал отвернуть поток, но он шёл сам.

Лаэрс отнял одну руку от моей груди и рванул к лицу. Провёл ладонью перед грудью, выдавливая глифы. Мутная плёнка поползла из воздуха, та самая, какой закрывался вражеский Узел в бою от Дрока. Тут она поползла рваными кусками и не сомкнулась. Источник у него тянуло в обратную сторону, и ему не хватало силы даже прикрыться.

Он иссыхал быстро и страшно. Кожа на скулах втянулась, обтянув кость. Светло-серые глаза, прежде спокойные и мёртвые, налились живым, и в этом живом стоял теперь животный страх. Голос сорвался с ровной линии и больше на неё не вернулся.

— Отпусти… — повторил он, уже не приказом, а почти просьбой, и тут же сорвался в злость. — Пустой шалх… не смей. Не смей! Я сильнее тебя! Я из секты! Никто не смеет пить мою силу!

Он рванул кольцо второй рукой, обеими, выкручивая, дёргая на себя. Пальцы скользили по тёмному металлу и не находили, за что взяться. Чем сильнее он тянул, тем глубже его собственная петля впивалась в него же.

— Нет, — прохрипел он, и от спокойного мастера в голосе не осталось ничего. — Нет. Ты не можешь. Ты не должен…

Он не умер сразу только потому, что я сам мешал процессу. Моя воля влезала в дыру, дёргалась, путалась под ногами, не давала ей высосать его до конца. Сетка вокруг моего источника слабела с каждым ударом сердца. Кольцо на груди потемнело целиком, по тёмному металлу пробежала тонкая трещина.

Большой палец на правой руке снова шевельнулся. За ним — указательный. Кисть. Я не чувствовал её как свою, она шла, будто чужая. Язык во рту дрогнул и упёрся в зубы. Горло отпустило настолько, что я смог втянуть воздух глубже, до самого низа груди.

Лаэрс качнулся назад. Петля держала его ладонь на кольце, но тело завалилось, и он сел на пятки, потом на бок, выдирая руку из артефакта. Вырвал. Отполз на ладонь, оставляя на камне сухой шорох.

— Нельзя… — Слова выходили рваные, без воздуха между ними. — Нельзя оставлять… Пустого… надо… старшим…

Моё тело почти не слушалось. Я попытался подтянуть колено и двинуть плечом, но каждое движение получалось с сильной задержкой. Когда я перевернулся на бок, рана на ребрах разошлась. Стежки потянули кожу, и по боку потекла теплая кровь. Опираясь на локоть, я медленно пополз по холодному камню туда, где лежал короткий нож.

Локоть скользил, ноги совсем не помогали, поэтому я тянул себя вперед только руками. При каждом переносе веса на бок перед глазами вспыхивало белым от боли. Я постоянно сглатывал слюну, чтобы не захлебнуться, и продолжал ползти. По чуть-чуть, шаг за шагом. Нож был совсем рядом, возле наших вещей, но это короткое расстояние далось мне тяжелее, чем когда-то ночные руины.

Лаэрс в это же время полз в другую сторону, к своему пузырьку. Мы оба едва двигались и совсем не напоминали бойцов. Просто один истощенный Росток и одно почти парализованное Зерно. Я на мгновение задумался, слюна у меня на губах или кровь, но это было уже неважно.

Я успел первым. Не из-за силы, просто рука сектанта его не слушалась и открыть пузырёк, у него не получилось. Я нащупал рукоять ножа. Она была узкой и холодной, явно не под мою ладонь. Взялся как получилось, хоть было неудобно, и тут же ударил.

Первый раз вышло плохо. Лезвие просто скользнуло по его челюсти. Лаэрс захрипел и попытался схватить меня за запястье, но у него не хватило сил сжать пальцы. Второй мой удар вошел глубже, прямо под подбородок. Потом я ударил третий раз и еще один, пока он не затих.

В свете костра кровь на камне казалась совсем черной.

Я лежал рядом с ним, прижавшись к камню, сжимал нож и слушал свое собственное прерывистое дыхание. Я его убил. Но беспокоило меня другое. Еще до того как я пустил в ход нож, он уже был почти мертв, и сделал это не я.

Рядом трещал костер. В котелке тихо кипело варево, и шел пар. Там готовилась смазка для артефакта, но теперь она была никому не нужна.

Тело Лаэрса лежало в неестественной позе, с поджатой под себя ногой. Железное кольцо темнело на камне с тонкой трещиной по ободу. В нише пахло маслом, кровью, сухой травой, и от этого запаха каменный мешок казался ещё меньше, чем был.

Сел я не сразу. Прислонился спиной к холодной стене, прижал ладонь к боку, чтобы унять кровь, и потянулся вниманием внутрь, к Зерну и испугался. Уже и не знаю какой раз за ночь.

Моё зерно было… чёрным, как остывший уголь и оно не пульсировало. Дуга между двумя звериными знаками натянулась, но будто обуглилась по краю. Кольца на лбу остановились и не поворачивались. Вмятина больше не ныла привычным дёрганьем. Она горела глубоко и ровно.

Я хотел сбоя. Впервые в жизни я жаждал эту проклятую четвёртую пульсацию, хотел провал, дёрганье источника, знакомую боль. Хоть что-нибудь… То моё, знакое. Но внутри стояла лишь тишина, и в этой тишине шевелилось слово, которое произнёс Лаэрс.

Посмотрел на труп и свои руки.

Это не я. Это не мой путь. Это защита. Это должно быть защитой. Вот только я сам себе не поверил до конца.

Мерзко. Страшно. Живой?

Нужно срочно что-то сделать. Зерно не должно быть таким. Дёрнулся к вещам. Перебрал по очереди своё, разложенное Лаэрсом на камне. Сухие тряпки, верёвку, костяную иглу с тёмным жилистым нитником, кусочек собелии в обёртке, флягу. Серое ядро, зелёное. Жетон с выбитым крылом, тот, из-за которого этот вежливый шалх и опознал во мне убийцу своего брата. Всё ссыпал обратно в мешок, наскоро, не разбирая.

Потом перешёл к вещам Лаэрса.

Серые ядра — горсть, ещё зелёных два. Тонкая тёмная пластина, на которой выбита дуга и три коротких зарубки рядом. Не понял, для чего она, связана ли с меткой или с печатями, но сунул в мешок. Кусок ткани со знаком Тихой Жатвы — серп, под ним короткая ровная черта. Поглядел на него пульсацию и запихнул тряпку в мешок. И три пилюли.

Поднёс одну ближе к огню. Тёмно-янтарная, как школьная пилюля прорыва, но мутнее, грязнее. Внутри не свет, а тёмные прожилки, будто кто-то свернул и засушил что-то живое.

Я понюхал то, что нашел. Пахло железом и какой-то сладкой травой. Что-то внутри меня отреагировало на запах, источник явно хотел эту дрянь. Я начал догадываться, из чего она сделана, и от одной этой мысли меня снова затошнило.

Я замотал пилюли в тряпку и засунул на самое дно мешка. Железное кольцо тоже завернул отдельно, стараясь не трогать его голыми руками. Сначала хотел все это выкинуть, но передумал. Если эта вещь убивает, возможно, однажды она сможет и спасти. Нужно только разобраться, как она работает. Севра ведь рассказывала про печати и узоры, и теперь у меня в руках была настоящая печать.

Больше я ничего осматривать не стал. Оставил травы у стены, котелок, пузырьки и одежду на мертвеце. Голова гудела, бок сильно болел. Было понятно, что если останусь тут дольше, то просто упаду рядом с ним.

Опираясь на стену, я кое-как поднялся. Сделал шаг к выходу, но ноги вдруг подкосились. В ушах непрерывно звенело, рот наполнился слюной. Я едва успел опереться о камень, как меня вырвало чем-то черным. Запах я узнал сразу, причем скорее нутром, а не головой. Точно так же пахло в деревне, когда я сжевал сырую собелию и впитал серое ядро, после чего на полгода свалился в бред.

Полгода… Вот тут меня охватила паника. Выжить после встречи с сектантом, испортить ядро… Если лягу здесь — это конец. Сколько я там пролежу день, месяц, год? Меня найдут звери, по запаху крови или люди, а может секта, по той самой искре, которой Вирг пометил мне Зерно. Или никто, и я просто высохну в этой каменной дыре рядом с тем, кого только что убил.

Потянулся вниманием к источнику. Может, он отзовётся, подскажет что мне сейчас делать. Вот только чёрное Зерно молчало без единой пульсации. Меня скрутило ещё сильнее и в глазах начало плыть. Времени почти нет, срочно нужно что-то сделать.

Взгляд сам ушёл к мешку, туда, где на дне лежали три завёрнутые пилюли.

Нет! Только не это. Я не хочу идти по их пути.

В голове встало лицо Эира на той дороге, перед тем как я вогнал ему копьё в спину. Лицо Мираса в соломе амбара Финея. Все они так или иначе сходились к одной и той же тёмно-янтарной капсуле с прожилками. Проглотить такую… значило шагнуть к Ним хоть на полшага. Признать, что между нами и правда нет стены.

Меня снова согнуло. Я упал на колено, упёрся костяшками в камень, и горечь поднялась до самого горла. Сплюнул чёрным. Вытер рот тыльной стороной ладони. Перед глазами уже плыли красные пятна.

«Если ты стоишь — ты победил!» — всплыли слова Карна в голове.

Кто я и каким путём иду, мёртвому решать уже не придётся. Живой — сначала. Разбираться — потом.

Развернул тряпку. Достал одну пилюлю, ту, что мутнее других. Подержал её на ладони, глядя на тёмные прожилки внутри. Пустой. Родители. Руины. Всё, что я пережил… И эта пилюля. Выбора не было, я не имею права умереть. Хоть я и знал кем эта вещь когда-то была, но всё равно закинул её в рот.

Обожгло язык сразу: горечью и жаром. Пилюля завязла в горле, я протолкнул её глотком чёрной слюны и воды из фляги. Внутри она раскрылась не ровной волной, как школьная, а грязно, толчками, с привкусом железа, оседающим на корне языка.

Зерно потянулось к энергии. Я весь сжался, ожидая, что сейчас её сила пойдёт туда же, куда тянул Лаэрс, выдернет источник наружу, докончит то, что не докончил он. Или толкнёт меня к Ростку криво, через вмятину, и порвёт всё внутри.

Не пошло не так, не этак. Сила пилюли не двинулась вверх и не подтолкнула меня к прорыву. Она растеклась вниз, в чёрное, остывшее Зерно, и стала его согревать, медленно, неровно. Чернота отступала слой за слоем. Дуга перестала казаться обугленной. Кольца на лбу дрогнули и снова легли спокойно.

А потом источник толкнулся.

Первая пульсация.

Вторая.

Третья и…

Четвёртая сорвалась.

Я выдохнул и закрыл глаза. Как всегда. Провалилась глубже остальных, дёрнула вмятину, и боль прошла знакомая, привычная, моя. Я чуть не рассмеялся, держась за бок и согнувшись на колене. В чужой каменной норе над трупом и горстью краденого добра.

Сбой вернулся. Зерно вернулось. Я вернулся.

Сильнее я не стал. Росток не пришёл, Зерно осталось на десятой ступени, каким и было до этого. Но я снова чувствовал себя собой, и сейчас это значило больше любого прорыва.

Бок стянуло, кровь почти остановилась. Голова прояснилась, шум в ушах превратился в тихий гул. Силы вернулись не полностью, но чтобы подняться на ноги, их хватило. Кроме этого, внутри появилось какое-то странное новое ощущение. Не боль, а просто след, будто пилюля оставила после себя что-то незнакомое. Я решил пока не обращать на это внимания, было не до того.

Костер в углу догорал. Я наспех раскидал угли ногой, чтобы они не разгорелись снова. Запихнул оставшиеся две пилюли и закинул мешок на плечо. Кольцо в тряпке упиралось в спину, и от этого было не по себе.

Я подошел к выходу и пригнулся под каменным сводом — тем самым, через который Лаэрс заносил меня сюда. На улице было серо и холодно, только начинало светать. Я глубоко вдохнул сырой воздух, чтобы выгнать из легких остатки горечи.

Дорогу я начал запоминать еще ночью, когда сектант нес меня, а я даже не мог пошевелиться. Я насчитал больше тысячи пульсаций его шагов. Подъём в полсотни шагов. Каменная дуга над входом. Сухая осыпь под ногами, по которой давно никто не ходил. Куст у поворота. Это всё, что мне оставили ночью, и теперь это всё разворачивалось обратно.

Пошёл вниз по осыпи. Камни уходили из-под ног с тем же шорохом, что я слышал, когда меня несли вверх. Внизу свернул, держась примятой травы и оставленного следа. Кое-где на стеблях темнела моя же кровь из раны, пока меня тащили. Шёл и сверял каждый шаг с тем, что отложил в памяти, пока висел на чужих руках. Вот тут он перехватывал меня поудобнее, вот тут поднырнул под низкий сук, вот тут перешагнул через сухое русло.

Не о провале задания и не ещё одной нормальной пилюле прорыва на Росток я сейчас думал. Возвратится в караван… вот что стучало в голове. Оставаться в этом незнакомом месте одному мне нельзя. Рано или поздно на кого-то нарвусь. Сектанты, караванщики, бандиты… Нужно торопиться… быстрее!

На одном повороте сбился. Свернул не туда, прошёл с полсотни шагов и понял, что под ногами уже не осыпь, а ровная земля, которой по дороге сюда не было. Постоял, давя в себе злость на самого себя, заставил голову работать. Вернулся к повороту, нашёл каменный сброс, тот, что заметил из-за плеча Лаэрса, и от него взял правее. Дальше пошло легче.

Дыхание сбивалось, я то пытался бежать, то снова переходил на шаг, когда боль становилась слишком сильной. Зерно срывалось на четвертой пульсации, и я ловил себя на том, что почти рад каждому срыву.

Пока я шел, в голове складывалась крайне неприятная картина. Метка сектантов все это время горела внутри меня. Лаэрс нашел меня именно по ней, и каждый раз, когда я от страха или злости использовал глифы, она вспыхивала ярче. Из-за этого меня было видно даже сквозь школьную защиту. Раз меня нашел один, найдут и другие. Тем более в школе точно есть кто-то из их людей.

Выходит, нужно либо научиться прятать источник, чтобы метка не светилась, либо найти способ от нее избавиться. Лаэрс сказал, что снять ее почти невозможно. За это «почти» я и цеплялся.

Школа Равновесия учила поглощать энергию неба спокойно, втягивая ее через кожу, а не всасывать в источник резкими рывками. Возможно, таким же плавным способом получится скрыть и сам источник, увести его глубже, чтобы чужой взгляд его не заметил? Надеюсь, но не уверен. Понятно было только одно: без этого любой мой страх, гнев или применение глифа будут работать как сигнальный костер для врагов. Но как тогда вообще развиваться, если нельзя использовать техники?

И ещё одно не отпускало, царапало под рёбрами всю дорогу. Слова про мой дом. Лаэрс не знал, цела ли моя деревня, или его братья уже добрались и до неё, как добрались до деревни Финея. Рун, Ксур, Марта, Айна. Живы они или нет? Сейчас я ничего не мог с этим сделать, и от собственного бессилия делалось только злее.

Где-то справа, внизу, зашумел ручей, и я узнал его. Тот самый, у которого встал на ночь караван. Прибавил шаг.

Сначала я увидел дым. Тонкий, низкий от живого костра. Потом, между склоном и кустами, проступили повозки, прижатые бортами друг к другу. Гары темнели тяжёлыми буграми внутри кольца. Кто-то затягивал ремни на грузе, несколько возились у переднего колеса.

Замер за кустом, не доходя, и перевёл дыхание. Прежняя осторожность вернулась поздно, но всё-таки вернулась. Выйти к настороженному лагерю под утро, грязным и в крови, без оклика… Всё равно что напроситься на топор в голову. Я прикинул, с какой стороны меня увидят первым, и тронулся не из кустов напрямик, а вдоль открытого края, чтобы руки и пустые ладони были на виду раньше лица.

День у них уже начался. Уверен, что Эрхард уже в курсе, что меня нет, да и другие, скорее всего тоже. После ночного нападения на караван в этом нет ничего хорошего. Пытался придумать, что ответить на вопросы, которые возникнут, но в голову ничего не шло.

Выдохнул и сжал кулак. Меня заметили шагов за тридцать.

— Стоять!

Голос знакомый. Один из дозорных, что менялись ночью. Я остановился, развёл руки в стороны, чтобы показать, что не представляю угрозы. На меня смотрели уже несколько охранников. Гарек отделился от повозок и пошёл навстречу. Ладонь у него лежала на рукояти ножа.

— Где тебя носило? — крикнул он.

— Меня… — попытался ответить, но получил удар в живот.