Сентябрь в Парагвае — это уже весна. Днём на улице 20–25 градусов. Но в нашем доме этой весной всё равно стоял холод.

Он пришёл не от ветра. Он жил внутри.

После разрыва с родителями прошло уже около двух месяцев. Я научилась не тянуться по утрам к телефону. Научилась спокойно отвечать, когда Лусия вдруг начинала спрашивать про бабушку и дедушку. Но каждый раз внутри оставалась тихая, тянущая пустота.

Лусия, которой недавно исполнилось четыре, чувствовала изменения острее всех. Она могла посреди игры вдруг замереть с куклой в руках и спросить:

— Мама, а почему бабушка больше не звонит?

— Бабушка на меня обиделась?

— А когда бабушка позвонит?

Каждый такой вопрос был как маленькая острая льдинка. Я обнимала её, гладила по голове и отвечала одно и то же: «Не скоро, солнышко». А потом долго отводила взгляд, чтобы она не увидела моих глаз.

Ваня пока ничего толком не понимал, но тоже чувствовал напряжение: чаще просился на руки к папе и дольше обычного капризничал перед сном.

Алехандро стал ещё молчаливее. Больше бегал по утрам, дольше сидел в кабинете и почти каждый вечер выходил на террасу просто стоять и смотреть в сад. Когда я подходила и обнимала его сзади, он накрывал мои руки своими ладонями, но говорить почти не хотел.

Однажды ночью, когда мы лежали в темноте, он долго молчал, потом провёл пальцами по моей щеке — так осторожно, будто всё ещё боялся, что я могу исчезнуть. И тихо произнёс в потолок:

— Я отнял у тебя родителей, Аня.

— Ты ничего у меня не отнимал. Я сама выбрала. И выбираю каждый день заново.

Он кивнул, но я видела — вина никуда не делась. Она просто стала тише, глубже и холоднее.

Зато в эти недели заметно углубилась его переписка с Соколовым. Они постепенно уходили от общих философских тем к более личным. Соколов интересовался, как Алехандро удаётся жить с таким тяжёлым прошлым и при этом строить нормальную семью. Алехандро отвечал честно, но осторожно — рассказывал, как каждый день старается быть лучше того человека, каким был в 2026-м. Не ради искупления, которого, как он считал, всё равно не существует, а ради детей и меня.

В одном из последних писем Соколов спросил:

«Ты действительно считаешь, что некоторые вещи нельзя искупить полностью? Или со временем груз становится легче?»

Алехандро думал над ответом почти весь вечер. Когда наконец показал мне готовый текст, я прочитала:

«Я не верю, что такое можно полностью искупить. Некоторые поступки остаются с тобой навсегда. Я просто стараюсь каждый день делать так, чтобы сегодняшний я был хоть немного лучше того, кто был тогда. Не потому, что ищу прощения — Аня простила меня уже давно. А потому, что хочу оставаться человеком, рядом с которым она и наши дети могут спокойно спать. Чтобы они никогда не сомневались, что я их достоин.»

Соколов ответил на следующий день:

«Спасибо за прямоту. Это, наверное, один из самых трудных ответов, которые я получал. Но он многое объясняет.»

Эта переписка стала для Алехандро своеобразной отдушиной. Она не грела по-настоящему, но хотя бы давала ощущение, что где-то далеко есть человек, который смотрит на него без ненависти и без идеализации. Но даже это не могло полностью разогнать холод, который поселился в нашем доме.

Лиза должна была приехать только в начале октября, к пятидесятилетию Алехандро. До этого оставалось ещё несколько недель. И я уже ловила себя на мысли, что очень жду её — как ждут первого настоящего тепла после затянувшейся, холодной весны.