Август и сентябрь стали для меня временем тихой, но постоянной внутренней борьбы.

Я уже привыкла не отвечать на редкие сообщения от родителей. Но во второй половине августа всё изменилось. Сначала мама написала коротко и осторожно: «Анечка, мы часто думаем о тебе и детях. Очень скучаем. Как вы там?»

Я прочитала и ничего не ответила. Внутри привычно сжалось.

Через несколько дней пришло сообщение от обоих: «Мы понимаем, что ты злишься. Но мы твои родители. Нам тяжело без тебя. Можем мы хотя бы иногда узнавать, как вы живёте?»

Я снова промолчала. Но на этот раз долго сидела, глядя в сад. Внутри что-то медленно шевелилось. Просто усталость от долгого молчания.

Вечером я рассказала об этом Алехандро и Лизе.

— Они снова пишут, — сказала я. — Осторожно. Без давления.

Лиза хмыкнула:

— Наконец-то. Интересно, сколько им ещё потребуется, чтобы понять, что ты уже не та девочка, которую нужно спасать.

Алехандро взял меня за руку:

— Ты не обязана отвечать. Если не готова — не отвечай.

Я кивнула, но внутри было тяжело. Часть меня хотела, чтобы родители увидели нас такими, какие мы есть. Другая — боялась, что стоит приоткрыть дверь, и вернётся старое: «он опасен», «мы за тебя переживаем».

Через неделю написал папа. Ещё через десять дней мама прислала фото — они с папой на фоне парка в Петербурге. Подпись: «Нам очень тебя не хватает. Хотели бы когда-нибудь увидеть внуков».

Я долго смотрела на фотографию. Родители выглядели постаревшими и усталыми. В этот момент я впервые почувствовала не только обиду, но и лёгкий укол вины.

В сентябре я наконец ответила. Текст получился коротким и сухим:

«Здравствуйте. У нас всё хорошо. Дети растут. Лусии пять, Ване два с половиной. Мы живём спокойно. Я пока не готова к частому общению. Дайте мне время.»

Ответ от мамы пришёл почти сразу: «Спасибо, доченька. Мы подождём, сколько нужно. Любим тебя.»

Я не ответила. Просто закрыла чат и долго сидела, глядя в сад. Облегчение смешалось с тяжёлой усталостью. Я не простила. Не забыла. Но и полностью закрывать дверь больше не могла.

Позже я показала переписку Алехандро и Лизе.

— Первый шаг сделала, — сказала я. — Пока небольшой.

Алехандро кивнул и сжал мою руку. Лиза посмотрела на меня долгим взглядом:

— Главное — не торопись. Пусть они учатся ждать.

Я кивнула. Но уже понимала: трещины появились. И теперь от них не отвернуться.

Примерно через неделю после моего первого ответа мне позвонила Дарья. Мы давно не разговаривали по видео, и её звонок был неожиданным.

— Привет, Ань, — сказала она, когда я ответила. — Я тут разговаривала с мамой и папой… Они очень переживают. Но пытаются вести себя осторожно. Я вижу, что они действительно стараются.

Я кивнула, не зная, что сказать.

Мы немного поговорили о том, о сём, а потом Дарья осторожно спросила:

— Аня… а если я приеду к вам, скажем, в ноябре? На пару недель. Просто посмотреть, как вы живёте. Познакомиться с детьми поближе. Может, это поможет и родителям немного успокоиться.

Я задумалась. Предложение было неожиданным, но в нём чувствовалась искренняя забота. Дарья всегда была самым нейтральным и разумным человеком в нашей семье.

— Приезжай, — ответила я наконец. — Будем рады.

Когда я рассказала об этом Алехандро и Лизе вечером, реакция была разной. Алехандро кивнул спокойно:

— Если ты этого хочешь — пусть приезжает. Я понимаю, зачем она едет.

Лиза, как всегда, была более прямолинейной:

— Дарья — это хорошо. Она хотя бы пытается смотреть без истерики. Главное, чтобы она не приехала с миссией «спасти тебя от монстра». А то будет неловко.

Я улыбнулась:

— Не думаю. Дарья всегда была адекватной.

Так в сентябре 2039 года было решено, что Дарья приедет к нам. Это стало первым настоящим шагом к тому, чтобы хоть как-то наладить отношения с родителями — пусть и через посредника.

А внутри меня продолжалась тихая борьба. Я сделала первый шаг. Но насколько далеко я готова пойти — я пока сама не знала.