Рим, 2005 год. Мужчина цвета горького шоколада, неопределённой национальности, держит охапку гвоздик, а от него по площади снуют такие же парни, хватая по одному цветку и раздавая их туристам.
– Возьми, – протягивают мне гвоздику.
– Спасибо, не надо.
– Бери! Бери! Подарок тебе! Бери!
Я не успеваю отодвинуться, как цветок уже зацеплен за петлю моего телефона.
2025 год. У нас гостья, она листает снимки и расспрашивает о поездках. И я рассказываю о необычном гостеприимстве римлян, дарящих цветы. Супруг хмыкает.
– Ага, – говорит он, – дарящих женщинам и требующих деньги с их мужей.
– Не поняла, – удивляюсь я, – он же говорил, что это подарок.
– Ну да, – смеётся муж, – подарок, только не от него, а от меня. Подошли ко мне два амбала и, указав на тебя, спросили, не хочу ли я заплатить за цветок, который ты у них взяла.
Неразрезанный, или не надрезанный арбуз – тот же чёрный ящик. Мы можем сколь угодно изучать его хвостик, стучать по нему, давить, слушая треск, рассматривать особенности расцветки и пятен, и даже пытаться соотнести вес с объёмом заполняющих соков, но никогда достоверно не знаем, каков он внутри: спелый – не дозрелый – переспелый, свежий – лежалый, с семечками – без, тонкостенный – толстостенный, сладкий – не сладкий, красный, розовый, малиновый… возможно, уже прорастающий или начавший гнить.
– Ты арбуз не купил? – заглядывая в холодильник, спрашиваю супруга.
– Я смотрел, но они все были огромные, а разрезанных не было, – отвечает муж.
На следующий день, не доходя до овощного магазина, вижу, что на его уличных прилавках нарезают арбузы. Пока я звоню супругу, узнать не купил ли он арбуз, одну четвертинку несут в сторону кофейни.
«Надо запомнить, откуда она отрезана, – думаю я, – наверно, баристе понёс, куплю часть того же арбуза».
Но вдруг вижу, что этот кусок просто выбрасывают в мусорный бак, и думаю: «Хорошо, что я запомнила, откуда его отрезали, надо не забыть, чтоб не купить часть того же арбуза».
«Но мы уже настроились, что вы приедете, – возразила на наш отказ молодая дама, – вкусных тортиков накупили, пирожных, всяких сладостей…».
Я рассмеялась, после небольшого кусочка десерта, мне хочется закусить чем-нибудь солёным, лучше всего селёдкой, а потом запить кофе, и к сладкому в ближайшие несколько часов не возвращаться.
Окружающие считают моё пристрастие пить кофе без молока и сахара, ничем не закусывая, или слегка подслащённое с солёными бутербродами, извращением. Но это последствия студенческих лет, самый быстрый и дешёвый перекус. А при наличии времени и желания, можно было съездить на троллейбусе в кафе при огромном отдельно стоящем магазине морепродуктов «Океан», где к кофе, по тем же небольшим ценам, продавали свежезапечённую рыбу в тесте, бутерброды с селёдкой, красной и чёрной икрой.
В памяти всплывает одно из любимых выражений брата, который говорил, что, приглашая гостей, надо подавать на стол их любимые блюда, а не свои.
Правда, в отношении меня он никогда этим не заморачивался, считая не гостьей, а младшей сестрой, как однажды высказался.
Я затащилась вслед за ним на очередной горный хребет и спросила:
– Почему, когда с нами сестра, ты выбираешь удобные пологие тропы, низкие склоны, забираешь у неё все вещи и делаешь частые привалы, а когда мы вдвоём, тянешь меня вверх напрямую, без остановок, через осыпи, завалы и заросли, не обращая внимания ни на мой тяжеленный рюкзак, ни на больное колено, ни на уже пройденные километры?
– Она же дама! – пожал плечами брат, словно удивляясь, как я могу не понимать таких простых вещей.
– А я?! – вместо вопроса у меня вырвалось возмущённое восклицание.
– А ты моя сестра, – спокойно ответил брат.
Возможно, этим всё и объясняется. Вы можете быть сколь угодно сложной программой, но для другой программы являться всего лишь приложением.
Утром, умываясь, смотрю на себя в зеркало и тут же придумывается рассказка:
– Фас, – говорю фотографирующему меня супругу.
– Вы ему, как собаке?! – возмущается, идущая мимо, женщина.
– Почему? – не понимаю я.
– «Фас!» – собаке говорят, чтобы она бросилась, а Вы ему.
– Нет, – смеюсь, – он меня всё в профиль старается заснять, а я ему напоминаю, чтобы снимал в фас, в профиль я ещё страшнее.
Мы с супругом одеваемся и собираемся выходить из квартиры.
– Я рассказку сочинила, – объявляю ему, – хочу рассказать тебе.
– Рассказывай, – милостиво разрешает муж, а сам уже забирает мусор из кухни и направляется к двери.
– Обёртку захвати по дороге, – напоминаю я.
Супруг возвращается, протягивает руку, чтобы взять бумагу, а я начинаю рассказывать:
– Фас, – говорю…
Муж дёргается, аж подпрыгивает, и удивлённо замирает, глядя на меня. А я не в состоянии выдавить из себя ни слова от удушающего смеха. Чуть успокаиваюсь, пытаясь объяснить, что это я рассказку начала рассказывать, как опять начинаю смеяться от нелепости ситуации.
– Ну, «очень смешно», – иронизирует супруг, забирая обёртку.
Электричество постоянно отключается, а с ним и вся бытовая техника. Это не нравилось ни компьютеру, ни мне. Я попросила племянника купить стабилизатор. Племянник купил более продвинутый прибор, который аккумулирует электроэнергию, а когда вырубается ток в сети, сигналит об этом и ещё 15 минут питает компьютер.
Я подпрыгивала от неожиданности при резком звонке прибора днём и не могла спать ночью под его громкие сигналы, равномерно звучащие до возобновления подачи электричества. По моей просьбе, племянник отключил звук в его настройках.
А ночью меня разбудил протяжный вздыхающий гудок отключающихся компьютерных колонок.
Чем отличаются наши привычки от условных рефлексов других животных? Я не специалист в этом вопросе и на самом деле не знаю. Но, рассматривая то и другое с точки зрения наблюдателя, всё более убеждаюсь: ничем. То, что мы стыдливо называем привычкой, на самом деле всё тот же условный рефлекс, иногда врождённый, чаще приобретённый.
После многократного отключения электричества, перестал работать компьютер. Пока он находился в ремонте, я читала развлекательную литературу с электронной книги, передвигая странички стилусом.
Получив компьютер, я открыла файл и потыкала несколько раз стилусом в дисплей, недоумевая, почему титульная страничка черновика не сдвигается.
И рассмеялась, вспомнив, как в аналогичной ситуации, после чтения бумажных книг, пыталась перелистнуть страницу компьютерного файла пальцем, а когда не получилось, увлажнила его водой и попыталась вторично.
Каждый, кто менял место жительства, может вспомнить, как ещё долгое время протягивал руку к стене, где в прежнем жилье располагался выключатель.
Мы гордимся своим интеллектом, считая его определяющим фактором эволюции человека. Однако, многочисленные наблюдения показывают, что животным присущи вполне разумные действия. Я сама оказалась случайным свидетелем подобного поведения, которое частично описала в эссе «Есть повод задуматься» сборника «Наития».
Животные явно умеют выявлять причинно-следственные связи, моделировать ситуации, визуализировать образы, мысленно перемещаясь между намеченными точками, а некоторые и использовать звуковую коммуникацию соседей для введения их в заблуждение.
А наиболее кардинальное отличие человека – превращение недр Земли в подземные ямы и ядовитые отвалы на её поверхности, природных богатств в завалы несметных безвозвратных накоплений, живой окружающей среды в мёртвый структурированный пейзаж,
По пути в магазин вижу, как пожилая женщина переворачивает карточку разными сторонами, пытаясь пропихнуть её в банкомат. На экране надпись на иврите: «Автомат не работает».
– Он отключен, – сообщаю даме.
– Я знаю, – с раздражением отвечает она, – но мне нужно снять деньги.
– Вам на продукты? Я одолжу! – предлагаю ей.
Но она фыркает. Извиняюсь и иду дальше, вспоминая другую женщину.
Середина 80-х годов[9]. Львовский железнодорожный вокзал. Люди ждут поезд Львов-Симферополь, который уже полчаса как должен был отправиться. На путях стоит закрытый состав без опознавательных знаков.
Из подземного перехода выбегает женщина и с криком «Успела!» бросается к вагонам и колотит обеими руками в двери. «Женщина, Вам какой поезд?» – спрашивают из толпы. – «Симферопольский», – отвечает она, не прекращая барабанить.
Двери открываются. Заспанная проводница пытается объяснить, что состав ленинградский и в данный момент никуда не едет. Но женщина, не обращая внимания на её слова, пытается запихнуть сумки в вагон. Толпа поддерживает проводницу: «Женщина, это не тот поезд. Мы все ждем Симферопольский». – «Вы все можете ждать, – гневно отвечает женщина, – а у меня много вещей, и я должна сесть».
«Да уж пустите её, – раздаётся из толпы доброжелательный голос, – пусть человек сядет».
Восьмидесятые годы прошлого столетия. Монгольская группа, шествующая за мной по залам музея с отрешёнными лицами, неожиданно оживляется, разглядывая витрину с самых нереальных ракурсов, галдя и жестикулируя.
«Они увидели щуку, – поясняет переводчик, – единственный знакомый им здесь объект». И я начала рассказывать всё, что знала о щуках.[10] Туристы остались довольны, а больше всех довольна была переводчик, сказав, что они впервые проявили интерес за три дня пребывания в стране.
Я бы и не вспомнила этот эпизод, если бы дама, в комментариях к снимку декоративного сорта ели, не написала: «…это не ель… как выглядит Ель обыкновенная знает любой, для этого не надо быть "профи ботаники", мы их наряжаем на НГ с детства».
Детские образы такие сильные… кому щуки, кому ёлки… А мы тут со своим разнообразием….
Звучит сирена, и мы сидим в бомбоубежище.
– Кто-то видел, ездят ли автобусы? – интересуется дама. Она задаёт этот вопрос уже несколько дней подряд, размышляя вслух о возможности снятия запрета на работу предприятий.
– Ездят, – отвечает ей соседка, – я видела из окна, как проехал автобус.
– С пассажирами?
– Далеко же, не видно.
– Городской или междугородний? А номер Вы не рассмотрели?
– Какой маршрут Вас интересует, я посмотрю в приложении на телефоне, – предлагаю ей.
– Да мне не надо, я никуда ехать не собираюсь, – отвечает она, – просто интересно.
В памяти всплывает древний анекдот про пароход и говорящую голову, плывущую ему навстречу. Голова долго и подробно выспрашивает у парохода как проплыть к интересующему её месту, а потом плывёт в противоположную сторону. Пароход с трудом догоняет её: «Стой, тебе же не туда...».
– Да мне всё равно, я на велосипеде, – отмахивается голова.
Какой язык родной для этого мужчины, я не знаю. По утрам мы часто пьём кофе в одной кофейне. Он не слишком бойко говорит на иврите, знает какое-то количество русских слов и подчас просит меня перевести слово с английского или иврита на русский язык или изменить его форму.
Утро. Булочная. Здороваюсь со всеми и пью свой маленький эспрессо. За соседним столиком громко разговаривают на иврите, и я слышу, как вышеупомянутый мужчина произносит фразу вставляя в неё русские слова и подчёркивая, что это по-польски.
– Это не по-польски, а по-русски, – обращаюсь к нему.
– Я говорю с соседом по столику, – отзывается мужчина.
– Тогда, конечно, можешь говорить, он же ни польского, ни русского не знает, – не удерживаюсь от улыбки.