Ничего не помогло скрыть этот проклятый запах малины. А когда Тина предложила обратиться к водяному за протухшей рыбой, я поняла, что и стараться не стоит. Лучше уж избавлюсь от демона хитростью.

Зла я была — на весь свет. Вырвалась из-под одного мужика — и тут же угодила в сети другого! Свободной жизни ни на день не успела вкусить! Когда другие ведьмы спокойно живут себе и в ус не дуют, я то от мужниных измен реву, то от демона бегаю. Ну как так, а?

Руки чесались — что-то прибить, отрубить, расколотить. Поэтому, когда я и сама не заметила, как принялась орудовать молотком, даже обрадовалась: хоть злость на полезное дело пойдёт. Помаленьку буду домик ремонтировать.

За этим полезным занятием он меня и застал. Я сидела на крыльце своей развалюхи и чинила ставень — тот самый, что на одной петле. То есть пыталась казаться полезной, а сама думала, куда податься, когда верховный демон к стенке прижмёт.

— Доброе утро, малинка! — бодро раздалось со спины, и я выронила молоток.

Аркан стоял у калитки — в той же светлой рубашке, свободных штанах и с тем же видом человека, у которого времени завались. Руки в карманах, рога в человеческом мороке не видны, а я-то видела. И хотелось психануть, бросить ставень и сигануть прямо в воду.

— Ты живёшь здесь одна, ведьмочка? — он окинул развалюху взглядом без осуждения, со здоровым интересом. — Уютно. Можно приходить иногда отдыхать от суеты.

Опять издевается! Знает же, что нет у меня никого в целом свете.

— Нельзя, — отрезала я, поднимаясь с крыльца.

— Жаль, — протянул он и толкнул калитку. — Место тёплое. И запах вкусный.

— Думаю, у вас найдётся сотня таких и даже получше домиков для отдыха! Зачем вам жалкая покосившаяся ведьмина развалюха?

— Как зачем? — деланно удивился белобрысый, хитро сверкнув глазищами. — А дети куда отдыхать пойдут, когда немного подрастут?

— Какие дети?! — взвилась я и едва молотком в лоб ему не запустила от возмущения.

Ишь что удумал, рогатый! Детей ему подавай, а заодно и дом мой ведьминский. Небось со своей жёнушкой сюда припрутся!

Одарила наглеца своей ведьминской благодатью, но вместо того, чтобы покрыться жабьей шкуркой, демон лишь встрепенулся: по его телу прокатилась зелёная волна — и растворилась. Он широко осклабился.

— Щекотно! — выдал этот поганец сквозь смех.

Так. Мощь свою ведьмовскую я только что выложила перед ним козырем — и козырь оказался детским совочком. Тогда зайдём с другой стороны.

— Аркан, — выдавила я, постаравшись, чтобы голос звучал ровно. — Я не могу просто так переспать с демоном, даже если это сделает меня твоей должницей навечно.

Я доверительно заглянула ему в лицо, надеясь на сочувствие и понимание.

— Это выше моих сил, понимаешь? Я с детства слышала страшные истории про ведьм, которые отдавались демонам — и после уже никогда не были прежними. Шарахались от обычных мужчин. Постоянно вспоминали ту самую ночь. Не могли вернуться к нормальной жизни. Я так не смогу! У меня нет ни ведьмы постарше в роду, ни ковена — никого, кто помог бы мне через этот ужас пройти.

Я постаралась передать всю бурю, что разрывала меня изнутри.

Долг для любой ведьмы — приговор. Каждый день, пока не отдан, чувствуешь себя так, словно тебя гвоздями приколотили к одному месту. Дар не может расти, пока долг висит. Это как щель, через которую медленно, но верно утекает сила. Поэтому я постаралась убедить его выбрать другую плату.

Но вместо жалости на лице демона проступила ярость. А в следующую секунду он будто окаменел.

— Долг остаётся прежним, — отчеканил Аркан, и от его голоса по двору пробежал холодок. — Решила воспользоваться моими услугами — и сразу не подумала, как тебя будет тошнить, когда дойдёт до платы? Это уже твои проблемы, ведьма. Я хорошо знаю, почему ведьмы после ночи с демоном больше не были прежними. Могу даже поручиться — они потом не раз пытались призвать того же демона обратно. Но тебе пока рано знать эти подробности. Я не стану мешать тебе свыкнуться с мыслью, что однажды ты ляжешь со мной в одной постели. Но будь добра — до того дня справься с отвращением и тошнотой при одном моём имени.

Никогда раньше не думала, что увижу высшего демона разом в холодной ярости и разочаровании. От него веяло такой страшной силой и безжалостностью, что я ещё минут десять не могла сдвинуться с места после того, как он растворился в воздухе.

Вот так — вместо адекватного разговора двух взрослых людей… Ну, не совсем людей, конечно: одного рогатого и одной ведьмы. Мне поставили условия, от которых не отвертеться.

Место злости заняло отчаяние. Я заорала в пустоту — пока не выплеснула всё, что разрывало изнутри. Потом переоделась в купальный костюм, разбежалась — и русалочкой прыгнула в воду, окатив всех поблизости лазурными брызгами.

Холод хорошо отрезвляет. Холод и одно простое соображение: если высший не согласен ни на какие переговоры, остаётся ровно одно — снова сбежать. На этот раз сделать всё по уму.

Голема я лепила всю ночь и до полудня следующего дня.

Получился неплохой. При страхе и спешке шедевры не выходят, но вполне убедительный: малиновые волосы из крашеной шерсти, рост мой, в нутро — горсть глины с двора и капля моей крови. С запахом я провозилась дольше всего: натёрла глину сначала мятой, потом раздавленными ягодами. Получилось не малина, но что-то отдалённо похожее.

Сойдёт. На большее у меня не было ни времени, ни сил.

Я ведь хорошо помнила, как это работало раньше. На мелких бесов и средних, пришибленных солнцем демонов мой план заходил на ура: у них нюх простой, слюнки текут на любой ведьмин зов. Пообещала ночь — верят. Подсунула голема — верят. Опоила — спят неделю и просыпаются с одной мыслью: «Где она, моя ведьмочка?» У среднего демона от женского голоса мозги плавятся.

Беда была одна. Аркан — не средний.

Но другого пути я не видела. Я одела голема, полюбовалась и наклонилась к глиняному уху:

— Дойдёшь до корчмы, постоишь у стойки. Если высокий, светловолосый, с улыбкой — улыбнись в ответ и скажи: «Я тут. Я ждала. Я твоя».

Голем мудро молчал и кивал.

— Иди.

Голем вышел — твёрдо, ровно, как настроила, — и зашагал по дороге к набережной. Я подождала, пока он скроется за углом, схватила котомку (заранее собранную, под кроватью стояла) и через заднюю калитку — к воде.

Три шага — и я у лодки. Водяной уже сидел на корме, мрачный и мокрый, молча кивнул и взял весло. Я перешагнула через борт.

И всё было бы хорошо. Если бы с берега, у самого пирса, не раздался очень знакомый, очень спокойный голос:

— Малиной не пахнет.

Я медленно обернулась. Аркан стоял на берегу, держа руки в карманах, и ветер играл со светлыми прядями, усиливая образ демона возмездия. Никакой больше холодной ярости. Только спокойствие охотника, которому сверху видно всё.

Голем стоял рядом. Просто остановился и пялился в пустоту. Водяной тихонько отложил весло и молча нырнул в воду.

— Прости, ведьма, — буркнул он, прежде чем уйти под воду. — Он мне больше предложил.

— Чем? — севшим голосом спросила я.

— Жизнью.

Тут уж мне нечего было возразить.

— Второй раз вышло лучше, — заметил Аркан, разглядывая голема. — Волосы, рост, даже мятой с ягодами догадалась натереть. Стараешься, малинка. Хвалю.

— И как ты опять понял?! — взвыла я с лодки.

— Малинка. — Он покачал головой почти нежно. — Я тебя найду где угодно. А голем твой пахнет глиной, мятой и ягодами. Очень милая смесь — но это не ты.

— Никогда не получится по-настоящему от тебя скрыться? — глухо переспросила я.

— Никогда, — ласково подтвердил он. — И никогда не получится.

Я плюхнулась обратно на скамью. Лодка обиженно покачнулась. Где-то в корчме застонал банник, поссорившийся с домовым.

— Ты сказал — придёшь за платой, — обвиняюще напомнила я. — А не — поймаю на побеге.

— Я сказал, что приду, — мягко поправил Аркан. — Я не говорил, что буду стоять смирно у твоей калитки и ждать, пока ты решишься. Я охотник, малинка. И сейчас я охочусь на свою истинную пару.

Это был первый раз, когда он произнёс «истинную пару». Я моргнула. Аркан спокойно смотрел на меня — словно только что не сдвинул весь мой мир на полпальца в сторону, а просто сообщил, что вечером будет дождь. Голем постоял ещё секунду — и осыпался горсткой глины на причал.

— Подумай об этом, малинка, — мягко добавил Аркан. — У тебя есть ещё немного времени.

Повернулся и пошёл по берегу — не оборачиваясь.

Я смотрела на горстку глины, в которой только что был мой второй план за неделю, и вдруг поняла, что страшно хочу плакать. Не от ужаса даже. От досады. И ещё — от двух очень неудобных слов, которые он обронил так буднично, будто это была погода на завтра.

Истинная пара.

— Тина! — заорала я в сторону корчмы. — Вишнёвая ещё есть?

— Чего?

— Наливка!

Пауза.

— Тебе сколько?

— Много, — мрачно сказала я. — Очень. Чтоб даже демона отшибло.