В грузовой кабине послышался глухой удар закрывшейся двери. Тут же я плавно, потянул рычаг шаг-газ, одновременно отдавая ручку управления от себя и вправо. Вертолёт отвернул, уходя в сторону от здания.

— Вышел вправо, — сказал я в эфир.

— Отстрел, — быстро произнёс Кеша по внутренней связи, выпуская тепловые ловушки.

Вертолёт послушно опустил нос, переходя в разгон. С бортов посыпались АСОшки, освещая всё вокруг яркими вспышками.

Краем глаза я уловил, как с дороги перед зданием поднимаются два знакомых силуэта.

— 3-й в воздухе.

— 4-й отработал, отхожу.

— Встаём в круг, на месте не висеть, — скомандовал я в эфир, закладывая вираж над крышами.

В радиообмене творился настоящий хаос. Самолёты продолжали утюжить цели на окраинах, и эфир был забит их докладами.

— 105-й, уйди вправо!

— Твою мать, справа!

Секундная пауза, и в эфире заговорила печально известная РИта.

— Пожар левого двигателя, — раздался монотонный женский голос речевого информатора.

В это время я ещё раз облетел здания, набирая 200 метров. Ниже меня теперь работают Ми-28, прикрывая нас снизу.

— 105-й, не молчи!

— Да на выводе хлопок! Обороты падают, температура растёт! — прорвался сквозь треск чужой, сорванный на крик голос лётчика.

Судя по позывному, это один из экипажей бомбардировщиков Су-24М.

— 105-й, ответь 615-му. Не молчи! — прозвучал в эфире громкий голос.

Это был замглавкома 34-й воздушной армии, который сейчас находится на борту Ил-22 и всё слышал. А рядом с ним сейчас ещё и генерал Гаранин.

— Да всё… потушил… и выключил левый, — тяжело ответил лётчик.

— Тяни на «Расписку». 105-й на «Расписку»! — тут же ответил ему замглавкома, отправляя самолёт на посадку в Моздок.

— Понял.

Внизу город окончательно проснулся. Тьма улиц начала наполняться пунктирами очередей из ДШК и других пулемётов. В нашу сторону светящимися нитями потянулись снаряды.

— Справа прошла, — сказал Кеша, когда я отвернул вертолёт от очередного «пунктира».

— Справа зенитка! — выкрикнул в эфир один из командиров вертолёта.

Теперь я отклонил ручку управления влево. Крен подходил к отметке в 40°. Так разворачиваться над городом в обычной жизни я бы не стал. Лопастями мы чуть было не зацепили крышу одного из жилых домов. Но тут на пути возникла ещё большая проблема… с несущим винтом.

— Влево ручку, влево давай! — громко произнёс я в эфир, продолжая разворот.

Двигатели ТВ3–117ВМ натужно взвыли, удерживая вертолёт от просадки.

Прямо перед нами выскочил один из Ми-8, который зачем-то пошёл в другую сторону разворачиваться после высадки. От столкновения удалось уйти.

Однако, этот манёвр тут же сломал наш едва сформировавшийся круг. Я видел, как ведомые растягиваются, теряя интервалы, оттягиваясь от огневых мешков в разные стороны. Строй посыпался.

— 10-й, на боевом. Цель вижу. «Гвоздями» работаю, — доложил в эфире командир прикрывающих нас Ми-28.

Слева и чуть ниже нас проскочил «Ночной охотник». Тут же из его носовой пушки вышла очередь 30-миллиметровых снарядов. На перекрёстке у Совмина через несколько секунд начался целый фонтан разрывов. Следом ещё один боевой вертолёт зашёл на цель и отработал по земле.

— Аккуратно. Прицельно работай, — говорил в эфир командир группы Ми-28.

Никто не хотел, чтобы пострадали мирные жители. Поэтому атаковали наверняка.

Но атака не остудила пыл боевиков. К зданию, словно муравьи, уже стягивались новые цепочки тусклых фар. Дудаевцы гнали подкрепление.

И в этот момент появилось ещё одно ощущение тревоги. Всё вокруг замедлилось, и ночную темноту озарила вспышка спутного следа реактивного двигателя ракеты.

— Пуск! Справа с крыши пуск! — крикнул Кеша прямо в эфир, вцепившись в пульт управления отстрелом АСО-2В.

Тонкий, невыносимо яркий спутный след ракеты ПЗРК прочертил небо снизу вверх. Но ракета ушла в другую сторону.

Один из наших Ми-8 отчаянно завалился на борт, выпуская большой веер тепловых ловушек. Ракета клюнула на горящую пиротехнику и ушла «в молоко», взорвавшись где-то в стороне.

Вспышка была настолько яркой, что можно было разглядеть крышу одного из зданий. И оттуда произошёл ещё один пуск.

— Ещё отстреливай. Снова пуск по тебе, — подсказал я.

— Ухожу… ухожу, — запыхался наш лётчик.

В этот момент по крыше отработал с пушки один из Ми-28. Ракета ПЗРК так и ушла в неизвестном направлении

Но маневрирующий вертолёт Ми-8 вынесло далеко за пределы безопасного радиуса от точки сбора. И тут же из тёмного двора вырвался третий огненный росчерк.

— Слева, слева.

— Уходи 4-й. Отстрел!

Вспышка резанула по глазам даже без надетых очков ночного видения. Показалось, что от вертолёта отвалилась какая-то часть и он пошёл к земле.

— По 4-му попали! — рявкнул кто-то в эфире.

— Вижу. Не отвлекай! — громко сказал я, ожидая ответ командира подбитого Ми-8.

В ту же секунду я до боли сжал ручку управления. Но борт нашего товарища не падал. Летел прямо.

— В левый попали! Пожар! Кран закрыл… помогло… эм… сработало… Левый выключил, иду на одном, — ответил лётчик 4-го борта.

Его голос дрожал от напряжения, но паники не было. Я видел, как его машина опасно просела к крышам, но продолжала лететь.

— 304-й, давай на Магас. Как принял? — подсказал я отход на запасной аэродром в Ингушетии.

Он ближе, чем Моздок даже находится. Да и уход от города будет через западную часть, где не было ударов нашей авиации. Там боевики возможно не активизировались.

— Понял, на Магас.

— 14-й, прикрываешь, — отправил я вслед за Ми-8 ещё и прикрытие в лице одного Ми-28.

И в этот самый момент, перекрывая гвалт в эфире и вой турбин, в наушниках раздался голос Сопина. Абсолютно спокойный, но запыхавшийся.

— 301-й, Песку на связь.

— Отвечаю.

— Груз у нас. Готовы к эвакуации. Принимайте.

Я стиснул зубы так, что скрипнули челюсти. Дело принимало не самый хороший оборот.

— Саныч, а мы их как будем забирать? — спросил Кеша по внутренней связи.

Но за меня ответил Сопин, вновь выйдя на связь.

— 301-й, все уходим через крышу. Внизу… «занято», — произнёс Игорь Геннадьевич.

Я быстро метнул взгляд вниз. Площадь перед Совмином превратилась в один бурлящий котёл. Вспышки выстрелов сливались в сплошное море огня. Сесть на дорогу, как планировалось изначально, было равносильно самоубийству. Нас просто расстреляют в упор из РПГ.

Если дать отработать Ми-28, то это проблему не решит. Садиться на ограниченный участок, где и так всё горит, невозможно.

Оставалось и правда только садиться на крышу. Но 304-й ушёл на аварийную посадку в Магас. А значит, нагрузка на три борта возрастает. Ещё и у нас есть «новые пассажиры».

Тянуть было нельзя. На нас и так уже половина города сейчас смотрит с площади перед Совмином.

— Песок 301-му. Идём на крышу, — бросил я в эфир, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мозг уже лихорадочно пересчитывал загрузку. Три борта вместо четырёх. Плюс неизвестный вес этого их «человеческого груза». Движкам просто не будет. Может и не хватит мощности выдернуть нас с крыши, если мы просядем.

— Забираем по максимуму. Как можно быстрее, — сказал я по внутренней связи.

— Да, командир, — ответил Максим, отсоединил «фишку» связи и выскочил в грузовую кабину.

— 2-й, 3-й, 301-му на связь.

Тут же поочерёдно мне ответил каждый из командиров Ми-8.

— Забираем с крыши. Грузимся по максимуму, но раскидываем вес. Внимательно следите за температурой газов и оборотами. Шаг полностью не опускать

— 2-й, понял.

— 3-й, принял. Садимся очередными.

Я снова потянул ручку на себя, гася скорость, и начал выстраивать заход на дымящуюся громаду Совмина. Внизу перед зданием творился кромешный ад. Трассеры скрещивались над перекрёстками, вспышки разрывов выхватывали из темноты остовы сгоревшей техники.

И по всему этому сборищу продолжали работать Ми-28. Методично и быстро подавляя огневые точки.

— 301-й. Работаем по одному, — доложился командир группы Ми-28.

Два ударных вертолёта хищными тенями скользнули над зданием. И тут произошёл взрыв на четвёртом этаже. Похоже, что в нас был пущен снаряд РПГ, но промахнулись.

Бетон крошился, вылетали остатки оконных рам, а сама крыша здания была уже рядом. Следом Ми-28 «добавили» из 30-миллиметровых пушек, буквально сметая всё живое, что пыталось попасть по нам, пока мы забирали группу Сопина.

— Саныч, АСОшек мало осталось, — напряжённо произнёс Кеша по внутренней, не отрывая взгляда от приборов.

— Понял, Кеша. Работаешь только по явным пускам. Приготовиться, — ответил я, чуть сильнее сжимая рычаг шаг-газ.

Крыша Совмина стремительно надвигалась. Она была плоская, усеянная каким-то строительным мусором, обломками антенн и кусками гудрона. Ветер гнал по ней густой дым от пожара на четвёртом этаже.

По фюзеляжу постоянно стучали одиночные попадания из автоматов, а двигатели работали на повышенных режимах.

Перед зданием произошёл взрыв, и вертолёт сильно тряхнуло. Столб огня и дыма поднялся вверх. Нос вертолёта опустился, но я успел удержать машину.

И чем ближе к крыше, тем плотнее стрельба.

— Влево уйди! — услышал я подсказку Ми-28 друг другу.

Следом перед нашим вертолётом прошла очередная «пунктирная линия» очереди ДШК. А потом фюзеляж вновь принял на себя несколько попаданий, но не критичных.

Мы начали зависать. Я плавно снижался, прижимая вертолёт к поверхности крыши. Лопасти несущего винта подняли настоящий ураган, раздувая камни и пыль.

— Пять метров… три… метр! — докладывал Кеша, смотря в нижний блистер и на приборы.

Садиться полностью было нельзя — крыша могла просто не выдержать веса Ми-8, да и зацепиться колесом за какую-нибудь арматуру — означало перевернуться.

— Есть касание! — прокричал по внутренней связи Максим, от которого в наушниках сразу возник посторонний шум.

Он сейчас в грузовой кабине и стоит рядом с открытой дверью.

Вертолёт висел на краю крыши здания, а я слегка балансировал его из стороны в сторону. Но долго так у нас не получится. Не так уж и просто удерживать борт в таком положении.

Да у меня и манжеты рукавов комбинезона уже промокли от пота. Движки ТВ3–117ВМ ревели на взлётном режиме. Вертолёт мелко дрожал от перенапряжения.

— Песок, я на точке! Давай, бегом, бегом! — крикнул я в эфир.

Из чёрного провала чердачного выхода спустя несколько секунд появились наши бойцы. Они двигались грамотно, прикрывая друг друга. Двое сразу упали на колено, взяв на прицел выход с лестницы, откуда в любой момент могли посыпаться дудаевцы и другие боевики.

Остальные рванули к распахнутой двери грузовой кабины. В центре группы двое бойцов волокли кого-то под руки — судя по всему, тот самый «груз». За ними бежали ещё люди, явно не из группы Игоря Геннадьевича. Однако все они были в наручниках.

Сквозь гул турбин я услышал тяжёлые удары ботинок о металл пола.

— Обороты! — выкрикнул Кеша.

Я инстинктивно потянул рычаг шаг-газ чуть вверх, компенсируя просадку.

В этот момент из чердачного люка на крышу выплеснулась очередь. Кто-то из боевиков всё-таки прорвался наверх. Трассеры ударили по бетонному парапету в метре от хвоста нашей машины. Оставленные в прикрытии спецназовцы тут же ответили плотным огнём, пятясь к вертолёту.

— Закончил! — крикнул из грузовой кабины Максим и хлопнул дверью.

— 301-й, площадку…освобод… освобождаю, — начал говорить я, но вертолёт упорно не собирался подниматься.

Я удерживал его, но поднять не получалось. Буду так тянуть рычаг шаг-газ, и мы точно не взлетим. Время идёт на секунды. Не освободим площадку, нашим товарищам некуда будет сесть.

— Саныч, не взлетаем, — констатировал Кеша.

— Спокойно, — сказал я, взявшись за ручку управления и рычаг шаг-газ.

Надо придать небольшую поступательную скорость вертолёту. Совсем немного, и тогда получится оторваться.

— Опускаю нос, опускаю, — говорю я, при этом отклоняя ручку управления от себя.

Несущий винт раскручивался всё сильнее. Горячая смесь воздуха и выхлопных газов, опускаясь до земли, растекалась в стороны, и вверх поднимались клубы пыли.

— И… взлетаем, — проговорил я.

Тут прямо по курсу, на крыше соседней высотки, я краем глаза уловил характерную вспышку.

И это был не ПЗРК, а гранатомёт.