Вот и снова Первомай.

У нас с утра дубак капитальный, ночью сто процентов был минус, да и сейчас… заиндевевший мир медленно оттаивает. Ладно, хоть дождя нет. Но настроение всё равно праздничное! Даже несмотря на то, что Лидия Антоновна накануне в довольно бесцеремонной манере назначила меня несущим транспарант на демонстрации. Я, правда, сжулил и забил себе нейтральную табличку «Мир-Труд-Май», правда, её ещё предстоит забрать из школы. Вот как бы так хитро там просквозить, чтоб не нагрузили ничем? Впрочем, вперёд я забежал напрасно: стоило выйти из подъезда, как леденющий ветер налетел, рванул опрометчиво незастёгнутую куртку, выстудил, кажется, до самой глубины души. Б-р-р! А ведь ещё вчера…

Я, когда вернулся, родные места не узнал. Будто и не уезжал из Москвы — плюс двадцать! Ну ладно, мож не двадцать, но пятнадцати уж никак не меньше. А я-то в автобусе приготовился, куртку из сумки вытащил, приготовил, свитер надел… То-то на меня соседи глядели так насмешливо! Оказывается, всё время, пока я по просторам Родины рассекал разными видами транспорта, у нас стояла несусветная для апреля жара — и 20 градусов даже видели неоднократно. У нас таким и лето-то не каждое похвастать может, а тут — апрель! Я ещё захватил хвост этого великолепия, понедельник и вторник в школе вышли почти нерабочими — народ дурел от летней погоды и к конструктивной учебной деятельности был решительно неспособен. И это здорово, на самом деле: мне почему-то в этот раз было особенно трудно переключиться обратно в режим провинциального школьника, а так — я ничем от общей массы не отличался. Так же сидел с обалделым видом и бездумно пялился в окно. Но сегодняшний день, думаю, многих отрезвит.

Ага, щас. Первое, что мне бросилось в глаза, когда я приближался к школе — странная сгорбленная и нахохленная пацанячья фигура, пританцовывающая на холодном ветру. Как подошёл ещё — узнал: Олежка. В синем школьном костюмчике. Тоже уже комсомолец, кстати — с значком вместо галстука, только принимали его, видимо, без помпы, буднично, в нашем школьном спортзале. Руки красные, уши белые, сопли пузырями. Красаве-ец…

— А ты чего тут… греешься? — хлопнув парня по плечу, спросил я.

— Да… Лёху жду, он наш транспарант пошёл добывать.

— А чего не внутри?

— Да… там классная лютует, грузит всех встречных, как слонов султана. Погода меняется, что ли? Ты туда не ходи, а то попадёшь… в засаду.

Совету я внял, тем более, что у меня же секретный ход имеется — через мастерскую. Заодно Палыча поздравлю, со всей возможной торжественностью. Я же помню, что он у нас идейный, И «День человека труда» считает более важным праздником, чем День Победы, при всём своём славном военном прошлом. Впрочем, я и с 9 Мая поздравлю тоже, персонально. Но потом.

* * *

Колонна нашей школы в «накопительных» улочках вокруг магистральной Ленина встретила нас ровным гулом из сотен детских голосов. Издали было видно активное броуновское движение старшеклассников — ещё бы, на таком холоде. Сообразно погоде оделись не все, хватало разгильдяев, в буквальном смысле слова живущих вчерашним днём и заявившихся без курток. Даже девочку в гольфах видал! Как только её учителя домой переодеваться не отправили…

Нашу «математическую банду» мы заметили издали — ничего себе, растём! Уже прямо вполне самостоятельная структура, устоявшаяся, по-настоящему межшкольная! Попробуй подойди, тем более, что и сторонние сочувствующие имеются — вон, вижу, Миха стоит, руки в карманах, но с виду вполне весел, и общается с «ботанами очкастыми» совершенно по-свойски. Уверен, потом он уйдёт к своим, тут, видимо, просто мимо проходил и зацепился языками, но сам факт!

Дальше всё было как всегда, даже более «как всегда», чем в прошлом году, когда я схалтурил и явился непосредственно к началу движения — ждать наш выход пришлось около часа. Но я не пожалел! Атмосфера всеобщего праздника опять охватила меня целиком и без остатка. И в какой-то момент я вдруг поймал себя на осознании двух мыслей сразу: я тут год (что неправда, на самом деле больше, но как спорить с ощущением?) и — главное дело здесь сделано. Я даже испугался в какой-то момент, что растворюсь в каком-нибудь огромном «ничто» — смысл меня тут держать, если я всё, что мог, уже выполнил? Но потом сообразил: это ж ведь делать что-то надо. Энергию тратить — наверняка. Проще оставить всё, как есть! И тогда поднял голову, посмотрел в безоблачное небо и мысленно сказал: «Спасибо, мироздание!». И опять ощутил ту самую вибрацию мира, как будто сработал Голос, но, конечно, было очевидно, что это так, прощальный привет, больше никаких Голосов. Ну и чёрт с ним. У меня — Праздник!

А потом вдруг откуда-то вывернулись Зайцева с Иркой и одновременно взяли меня под руки с двух сторон. Я несколько обалдел и заизвивался всем телом, пытаясь не дать моему транспаранту упасть — ведь держать его резко стало нечем! Девицы, однако, никакого внимания на мои проблемы не обратили, а запели с двух сторон чрезвычайно обольстительными голосами:

— С праздничком, Гриша!

— С Первым мая, Гришенька!

— А раз праздник, то что надо делать?

— Отмечать, в едином порыве со всем советским народом!

— Мы тоже советский народ!

— И мы тоже хотим праздника!

— Разве мы не заслужили?

— Ты ведь не оставишь бедных девочек скучать с родителями? Без праздника?

— Ведь правда?

Тут транспарант, наконец, упал — слава богу, что недалеко, передо мной стоял Тихий, фанерка стукнула его по спине, он повернулся и мой подотчётный инвентарь подхватил.

— А и верно, Грег, давай снова замутим? У меня матушка как раз вчера с салатами промахнулась, уж я то оливье резал-резал… ведро вышло, не меньше! Куда им столько? Половину заберу!

— И мы принесём, и мы! — тут же подхватили девушки. — Ты только музыку давай, новую, всё остальное будет!

— Новую? С чего вдруг новую-то? — оторопел я.

— Ну как же, — рассудительно ответила Зайцева. — Ты же всегда сначала исчезнешь не пойми где, а потом у тебя новая музыка появляется!

Я только скривился.

* * *

На самом деле, новая кассетка у меня действительно образовалась: несмотря на все свои достижения в скоростном проходе квеста под названием «Кольцово» (уверен, я уехал первым из пассажиров нашего самолёта), на последний автобус я таки опоздал. Ну и куда было деваться? К дяде Вите напрашиваться не рискнул — уж очень обстоятельства дела компрометирующими выглядели, что оставалось? Правильно, общага УрГУ.

Это для автобуса поздно, а вот для студней… даже рано оказалось! Потому я пошёл в комнату к тому, кто уж точно на месте: к Дитеру. Там мы даже потрепались, угостил его пирожками из сделанного на автостанции стратегического запаса, а потом я, предвидя, что (и кто!) меня ждёт дома, попросил что-то на «потанцевать». И мне тут же, без долгих ожиданий, вручили уже готовую кассету Сони на девяносто минут! Названия показались знакомыми и подозрительно одинаковыми, но Дитер меня тут же немного снисходительно просветил:

— Да ты что, это ж разные вообще вещи! Радиорама — это типичное италдиско. «Итальянцы», только посовременнее чуть-чуть, а так — Сан-Ремо чистой воды. А вот «Бананарама» — дело совсем другое, это, брат, настоящий британский синти-поп! «Шизгару» не слышал ещё? Ну ничего, скоро из каждого утюга играть будет, вот увидишь!

— А чего она у тебя лежит тогда, если такая модная? Почему не забрали?

— Почему не забрали? У меня всё забрали. Просто не всегда сразу. А остромодное я сам записываю, заранее, когда простой случается. В нашем бизнесе надо быть проактивным! — и Дитер назидательно поднял палец вверх.

Тут в дверь постучали. Это оказался Миша Большой, которого, видимо, внизу предупредил вахтёр. Пришлось нам со звукачом прощаться в темпе вальса, я-то даже, признаться, забыл про расплату, но уже Дитер, конечно, просто так мне уйти бы не дал.

— Чё-почём для трудового народа? — спросил я, засовывая в карман руку.

Хозяин быстро глянул на Мишу, поёжился и назвал цену в двенадцать рублей. Желание удивлённо воскликнуть: «Всего-то⁈» — я в себе подавил довольно легко, вспомнив, сколько нынче стипендия. Пусть у меня в кармане и лежало на десять таких кассет! Нечего привыкать к хорошему, изобилие скоро кончится. Сколько помню, моя первая зарплата-зарплата (которая по ведомости, с оформлением) — всего-то девяносто шесть рублей с копейками, не разгуляешься… а заработки на липе и вовсе без слёз не вспомнить! Так что, кидаться понтами лучше и не начинать.

После всё было как обычно. Почти: от го я в этот раз отказался и предложил заменить на преферанс. Мишины дружбаны рожи покривили, но возражать не посмели: я удачно (или не-, как посмотреть) попал на период общажного финансового безвременья, профинансировал закуп едой на всю компанию почти в одно лицо, и удовлетворить моё желание парни посчитали себя обязанными. Ну и нашим лучше.

В го мы всё же сыграли — уже где-то глубокой ночью, после партии в преф. Потом народ спохватился, и мне задали вопрос «может, ещё пулю?», но я уже ничего не хотел, махнул рукой и завалился спать прямо на ту же кровать, за спинами играющих. И ничего мне не помешало! Проснулся я только в 8 утра, и эти маньяки ещё сидели, двигали свои камушки по фанеркам.

— Ты нас извини, — виновато сказал мне Миша, заметив, что мне на глаза попалась моя же самопроизвольно поменявшая место дислокации сумка. — Ночью как-то так есть захотелось… А они так пахли…

— Провоцирующе! — поддакнула Марина.

— И они всё равно же невкусные уже будут сегодня, правда? — А это Катя уже.

— И вещи в сумке если пропахнут — стирать потом замучаешься!

Вот чего с ними делать? Рукой махнул. Реально лучше свежих куплю, всё равно мимо идти.

* * *

Встречаться у меня дома мы договорились в пять часов. Я-то изначально предлагал сразу после демонстрации пойти толпой гулять по городу, но поддержки не встретил: потенциальные участники (девчонки, в первую очередь) упирали на плохую погоду и опасность простудиться. Подозреваю, правда, что они банально желали расфуфыриться на все сто, и не хотели рисковать красотой во время долгих пеших маршей, да и вероятность вляпаться в грязь тоже никто не отменял. Это нам, пацанам проще: упал в ручей? Друзья рядом, руку подадут, выберешься. Грязный? Остатки снега поискать, а то и вообще само отвалится по дороге. Лишний повод посмеяться. А вот у девушек — это ж трагедь на месяц вперёд!

Несмотря на заверения потенциальных гостей, что мне ни о чём заботиться не надо, всю еду они принесут с собой, я всё же по дороге домой дал крюк по паре магазинов, но, увы, не преуспел — за время моего отсутствия ассортимент советской торговли в наших палестинах шире не стал. Кое-что я, однако, придумал, и под это дело всё же чуть-чуть закупился.

Идея моя была простой как дверь: сухарики! Не просто сушёные, естественно, а обжаренные, как гренки, и с дополнительными вкусами. Тут уже у меня особенного выбора не было, соль, лук, чеснок да укроп. Это чистый чит из будущего, никогда в своей советской жизни ничего подобного не ел. Нет, просто сухарики-греночки у нас делали, но мама (а скорее — бабушка) жарили их исключительно как изюминку к супу, гороховому, например. А вот чтоб просто так, горстями, как в будущем их будут продавать «к пиву» — такого точно не было. Исправим! А уж если сразить девчонок заморским термином «крутоны»…

Дома я довольно быстро понял, что задуманный прожект совсем не так прост, как хотелось бы. На плиту больше двух сковородок не вставало, и на каждой из них можно было обжаривать совсем не так много сухариков, как хотелось бы. Я даже подумывал над вариантом поставить противень из духовки на все четыре конфорки сразу, но потом вспомнил, что мы — на пару с академиком Александровым — категорически против безответственных экспериментов, тем более, что даже и две сковороды требовали моего непрерывного внимания куда больше, чем во мне его когда-либо содержалось. Плюс — это позволяло сепарировать вкусы… во всём есть свои преимущества.

И недостатки. В самый пиковый момент, когда мне было необходимо с одной сковороды готовый продукт снимать (а новая порция ещё не была дорезана!), а на другой — срочно помешать, в дверь позвонили. Я поперва просто ругнулся, в надежде, что кто-то хочет поздравить по дороге, не открою — подумает, что дома никого, и уйдёт, но визитёр не унимался. Я бросил взгляд на часы — три. Для наших ещё рано. Тут звонок раздался снова, и я, ругнувшись совсем уж злобно, тупо снял обе сковороды с огня: потом разберусь. Вот сейчас выпишу этому хрен знает кому по голове, и разберусь!

Выписать не получилось: за дверью стояла умильно улыбающаяся Ирка.

— Гриша, я чуть пораньше, ничего? Я так и подумала, что ты что-то готовить всё-таки будешь, и тебе надо помочь!

Р-р-р-р.

Впрочем, пока я вешал галантно принятый у Лыковой плащ в шкаф и относил её сумку в комнату, она уже просквозила на кухню и оттуда послышалось удивлённое:

— Гриша, а это что такое⁈ Ты что, хлеб не знаешь куда девать? Зачем столько сухарей?

Я крикнул:

— А ты попробуй!

Ирка замолчала озадаченно, захрустела, а когда я, пристроив сумку на стул, вывернул из комнаты в коридор, неожиданно столкнулся с ней: она, оказывается, неслышно пошла мне навстречу. Руки (с сухариком в каждой) она держала перед глазами, и как-то так получилось, что я, чтоб не въехать в неё с разгону, был вынужден взять её за талию. А она так же естественно положила руки мне на плечи. Оччень двусмысленная ситуация получилась! Хотя, с другой стороны, в танцах-то — и не такое бывало! Ерунда, в общем, нет причин загоняться.

— А ты знаешь — вкусно, — сообщила мне Лыкова доверительным тоном, глядя прямо в глаза. И — да, пока всё ещё сверху вниз, блин, даже несмотря на то, что туфли наверняка в сумке лежат, на ногах у неё мамины тапки на плоской подошве. А потом как бы случайно ещё качнулась вперёд, совсем уж вплотную!

— Ну ещё бы, — ответил я, отшагнул назад, параллельно разрывая зрительный контакт и разворачивая девушку на 180 градусов — в направлении кухни. — Чего бы я их делал, если б не вкусно? Такая вот зараза… можно прямо горстями брать и грызть! Как семечки.

Так себе сравнение, если честно — у нас тут семечки, считай, вовсе не в ходу. Редко-редко встречаются, допускаю, что многие и не пробовали их ни разу. У нас подсолнухи не растут, а с югов благодать не добирается. Бабки с мешками и стаканчиками у магазина сидеть начнут, но позже, года через два-три. И почему-то мне кажется, что бабки это будут не местные.

Но Лыкова, к счастью, на мою оговорку внимания не обратила.

— Пойдём тогда дожаривать? — и сама же, не дожидаясь подтверждений, сделала широкий шаг вперёд, разом оторвавшись от меня, по ощущениям, метра на два! Мда. Туфли-то, может, и в сумке, но ноги от того менее длинными не стали. А вот юбка — напротив, такое ощущение, что с каждым разом всё короче! Страшно подумать, что к десятому классу из вот этого гадкого утёнка вырастет…

Вдвоём дело пошло не в пример веселее. Настолько веселее, что я в какой-то момент от собственно производства ништяка практически устранился, только осваивая уже готовый продукт: Лыкова как-то и резала гораздо быстрее меня (а уж ровнее — так и вовсе минимум на порядок!), и обжаривала микро-греночки в масле без особых брызг и ругани, и как-то переворачивалось у неё всё вовремя, и успевалось… А уж в вопросе эстетики продукта она и вовсе била меня по всем статьям: её сухарики выглядели настолько аккуратно-одинаковыми, что я даже предложил обе первые партии за моим авторством в ход не пускать, а разъесть на двоих прямо сейчас.

— Обожрёмся, — рассудительно возразила Ирка. — Потом за праздничным столом ничего не захочется. Да ты не волнуйся, сейчас твои друзья-оглоеды ворвутся, слопают всё, не глядя на форму и степень прожарки! А девочкам оставим уже красивые. Ты лучше иди заранее посуду доставай, ребята ведь скоро приходить начнут уже!

И действительно — первый звонок в дверь раздался буквально через пять минут. А дальше уже гости потянулись вереницей. Тоже были и плюсы: девчонки перехватили у Лыковой её пост, и она удалилась наводить окончательный лоск в бабушкину комнату. Почему не в мою? А туда считал своим долгом как бы невзначай заглянуть каждый гость! И бросить взгляд на книжную полку, где теперь уже не было никаких фотографий — дудки, дураков нет. Может, когда и верну обратно, но точно не в этот раз.

Сбор гостей прошёл под хоровой хруст сухарей — кажется, они кончились ещё до того, как кто-нибудь съел хоть одну ложку салата! Ну а дальше всё покатило по уже хорошо знакомому сценарию. За одним важным исключением: сегодня грабить папин бар я не стал. В конце концов, мелкие мы ещё. И вообще, что за манера: чуть что — сразу бухать! Пусть и по-чуть-чуть. У нас что, собственной дури недостаточно⁈ Примерно этими словами я свой отказ и мотивировал, и народ проникся настолько, что даже Дюша принесённый портвейн открывать не стал. Правда и «в пропасть» не выбросил — унёс в коридор, сунул в карман своей куртки, загадочно подмигнув мне перед этим.

И дури вполне хватило. Настолько хватило, что в этот раз соседка снизу всё же пришла ругаться на громкую музыку! И хотя музыка особо громкой, конечно, не была — мы ж себе не враги, мне пришлось стоять в дверях с покаянным видом, покорно выслушивать обвинения и обещать, что немедленно сделаем потише, и вообще, скоро уже конец веселью. А вот так оно по нонешним временам, взрослым не особенно-то и возразишь! Вне зависимости от того, насколько они неправы.

В итоге музыку мы решили и вовсе выключить, а в качестве «лебединого танца» пойти всё-таки прогуляться, ну и девочек по домам развести заодно. Мимо детской площадки пройти было не суждено, вестимо, и там, пока девочки с упоением качались на качелях, пацаны всё же распили прямо из горла Дюшин портвейн, после чего всем стало совсем уж весело. Но — в рамках норм социалистического общежития, беспорядок никто не нарушал, и даже пустую бутылку Тихий, с согласия Дюши, хозяйственно прибрал — потом сдаст, получит сколько-то копеек.

А когда я возвращался домой, уже всех проводив и со всеми распрощавшись, на полдороге меня перехватила та самая соседка снизу. В этот раз — без претензий, наоборот: поздравила с праздником и выдала пяток пирогов, тарелку оливье и кусок домашнего торта.

— А то голодаешь там без родителей, небось.

И никакие мои попытки её переубедить успеха не имели. Почувствуй себя снова школьником, называется!

Пожалуй, почувствовал. И знаете — мне даже понравилось!