Глава 7. Ненужная жена

Первым вернулся запах лекарственных трав.

Горький, густой, слишком знакомый после всех этих дней. Я лежала не на холодном камне восточной башни, а в своей постели. Надо мной был темный полог. У камина тихо горел огонь. На столике рядом стояла чаша с водой, несколько склянок и чистые повязки.

Значит, я снова была в своих покоях.

Значит, выжила.

Следующей пришла боль.

Не острая. Глухая, тяжелая. Она сидела в запястье, плече, висках и в груди, будто печать башни все еще держала меня за ребра. Я попыталась пошевелить пальцами и сразу пожалела.

— Не надо, — сказала Радана.

Я повернула голову.

Она сидела в кресле у кровати, с шитьем в руках. Только игла давно замерла в ткани. Лицо у нее было спокойным, но глаза красные от недосыпа.

— Сколько я была без сознания?

— Ночь и половину утра.

— Радомир?

— Жив.

Я закрыла глаза.

Значит, успела спросить самое важное раньше, чем разум напомнил о гордости.

— Ранен?

— Ожог на плече и спине. Савва говорит, князь мог бы не геройствовать и получить меньше.

— Савва смелый человек.

— Савва говорил это мне, не князю.

Я попыталась сесть.

Радана сразу поднялась, помогла подложить под спину подушки. Мир качнулся, но удержался на месте.

— Что с башней?

— Заперта снова. Но теперь стража стоит снаружи и у нижнего хода. Витослав лично сменил печати на входе.

— А Лавр?

— На совете.

Я открыла глаза.

— Уже?

— С рассвета.

Конечно.

Пока я лежала без сознания, люди с властью уже решали, что произошло на самом деле. Не что мы увидели. Не какую печать нашли. А как об этом говорить так, чтобы дом не треснул по живому шву.

— Мне нужно встать.

— Вам нужно лежать.

— Радана.

— Госпожа, вы вчера едва не умерли.

— Не преувеличивайте.

— Я видела, как вас принесли.

Она сказала это так просто, что спор остановился на языке.

Радана отложила шитье и поправила одеяло.

— Князь нес вас сам. Витослав шел рядом и выглядел так, будто готов убить любого, кто слишком громко дышит. У Саввы руки тряслись, пока он проверял вашу печать. А вы все это время повторяли одно имя.

— Лавр?

— Да.

Я посмотрела на огонь.

Плохо.

Очень плохо.

Если я произносила имя без сознания, это мог услышать не только Радомир.

— Кто был рядом?

— Князь, Витослав, Савва. Я. Еще двое стражников у двери, но Витослав вывел их почти сразу.

— Почти?

— Госпожа...

— Радана.

Она вздохнула.

— Один из них служил прежде у Рогнединых.

Вот теперь боль в висках стала сильнее.

— Прекрасно.

— Его уже нет у ваших дверей.

— Это не значит, что он не успел передать.

Радана промолчала. Значит, думала так же.

Дверь открылась после короткого стука. Вошел Савва Яровой с папкой под мышкой и чашкой в руке.

— Проснулась, — сказал он не мне, а Радане.

— Как видите.

— И уже собирается вставать?

— Как видите.

Лекарь подошел к кровати, поставил чашку на столик и посмотрел на меня строго, почти по-отцовски.

— Госпожа Веренская, если вы сегодня встанете без необходимости, я попрошу князя запереть дверь снаружи.

— Думаете, он откажет вам в таком удовольствии?

— Думаю, он сделает это еще до конца моей просьбы.

— Тогда я скажу, что вы угрожали княгине.

— Я лекарь. Мне можно.

Он взял мое запястье, осторожно развернул ладонью вверх. На коже брачная печать проступала бледно-красной линией, но вокруг нее появились серые точки, будто от мелкого ожога.

Савва нахмурился.

— Башня тянула через вас.

— Я заметила.

— Нет, вы почти ничего не заметили. Еще несколько мгновений — и печать начала бы брать не силу, а память.

Я подняла взгляд.

— Что?

— Старые вытягивающие печати иногда питаются не только теплом. Особенно если их привязали к месту смерти. Они берут то, что ближе всего к боли.

Радана побледнела.

— Такое возможно?

— В старых башнях возможно многое, что лучше не проверять на живых женщинах.

Я вспомнила холод, ступени, серые линии на стенах. И имя Лавра, вплетенное в клятву. Вчера мне казалось, что я увидела главное. Теперь стало ясно: мы могли не понять и половины.

— Князь знает?

— О вашем состоянии — да. О памяти — еще нет. Я собирался сказать после осмотра.

— Скажите.

— Скажу.

Он отпустил мою руку.

— Вам нельзя сегодня работать с печатями. Нельзя идти в архив. Нельзя спорить до потери голоса.

— Последнее точно лекарский запрет?

— Личный. Я устал лечить последствия ваших разговоров с князем.

Радана тихо фыркнула, но быстро сделала вид, что закашлялась.

Савва подал мне чашку.

— Пейте.

Настой был горьким настолько, что я сразу поверила в его пользу.

— Что с Радомиром? — спросила я, когда смогла говорить.

— Ожог закрылся, но не полностью. Он отказался от сонного настоя и через час после перевязки ушел на совет.

— Разумный пациент.

— Не хуже вас.

Савва собрал склянки и уже направился к двери, когда она открылась снова.

Радомир вошел без предупреждения.

Савва остановился.

— Князь.

— Позже, — сказал Радомир.

— Нет.

Я посмотрела на лекаря с уважением.

Радомир тоже посмотрел. Только иначе.

— Что значит «нет»?

— Значит, вы сначала дадите мне проверить ожог, а потом будете допрашивать больную женщину.

— Я пришел не допрашивать.

— Тем более подождете.

Радана опустила глаза. У меня возникло подозрение, что она считает узоры на покрывале, лишь бы не показать лицо.

Радомир некоторое время молчал. Потом снял темный камзол и остался в рубахе. Движение далось ему не так легко, как он хотел показать.

На левом плече ткань была скрыта под повязкой. Край уходил на спину. Я помнила огненную дугу, которая должна была ударить в меня. Помнила, как он закрывал меня собой.

И почему-то именно это злило.

Не сам поступок. То, что после всего сказанного им о границах, запретах и моей ненужности он все равно бросился между мной и огнем быстрее, чем подумал.

Савва проверил повязку.

— Ночью нужно менять снова.

— Знаю.

— Вы не придете.

— Приду.

— Вы сказали это вчера и не пришли.

— Вчера были обстоятельства.

— У вас каждый день обстоятельства.

— Савва.

— Князь.

И снова тишина.

Наконец Радомир сказал:

— Вечером.

— Я пришлю Радану напомнить.

— Не надо.

— Надо.

Лекарь поклонился мне, затем Радомиру и вышел с таким видом, будто одержал маленькую, но важную победу.

Радана ушла следом, сославшись на воду. Очень предусмотрительно.

Мы остались вдвоем.

Радомир стоял у камина, не садился. Свет ложился на его лицо неровно, и от этого усталость было видно лучше. Он не выглядел слабым. Такие мужчины вообще редко выглядят слабыми. Но сейчас стало ясно: ночь досталась ему не легче, чем мне.

— Вы должны были отойти, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Доброе утро, Радомир.

Он сжал губы.

— Доброе утро.

— Вот теперь можете ругать.

— Я не ругаю.

— Правда? А похоже.

— Вы коснулись нижней линии ловушки, не предупредив.

— Если бы предупреждала, вы бы не позволили.

— Верно.

— Значит, я сэкономила время.

Он подошел к столу и положил на него сложенный лист. Я сразу узнала свои вчерашние неровные линии — рисунок печати из башни, который успела сделать до ловушки.

— Витослав сверил ваш набросок с остаточной вязью на пороге, — сказал Радомир. — Имя Лавра действительно вписано в клятву доступа.

— Значит, я не бредила.

— Нет.

— Как именно он мог это сделать?

Радомир сел в кресло у кровати. Не близко, но уже не у двери.

— После смерти Аурики совет получил временное право закрывать опасные части замка. Формально — чтобы защитить детей и слуг от поврежденной жилы. Лавр мог вписать себя как ответственного за запирание.

— Но башню закрыли после смерти, а не до.

— Да.

— Значит, если там были следы, их закрывали уже после того, как знали, что произошло.

— Да.

Слово было короткое, но тяжелое.

Я смотрела на него и понимала: еще недавно он спорил бы с каждым моим выводом. Сейчас нет. Не потому, что полностью доверяет мне. Потому что факты стали давить сильнее привычки не видеть.

— Что говорит Лавр?

— Что выполнял решение совета. Что башня была опасна. Что без его клятвы туда мог попасть кто угодно и погибнуть.

— Удобно.

— Очень.

— И что вы ответили?

— Пока ничего.

— Почему?

— Потому что вы были без сознания, а часть доказательств — в вашей голове.

Я почти улыбнулась.

— Вы ждали меня ради совета?

— Ради показаний.

— Какой нежный расчет, — повторила я вчерашнюю фразу.

На этот раз он не отреагировал. Только посмотрел на огонь.

— Лавр настаивает, что ваше присутствие рядом с детьми и печатями провоцирует старые защиты. Сначала брачный огонь поднялся слишком высоко. Потом всплеск Милады. Потом башня. Потом вы едва не умерли.

— Это он так заботится обо мне?

— О детях.

— Конечно.

Радомир молчал.

Я почувствовала неприятный холод внутри.

— Что он предлагает?

Ответ я уже знала. Но нужно было услышать.

— Ограничить ваш доступ к наследникам.

— Еще сильнее?

— Полностью. До окончания проверки.

Я усмехнулась, но без радости.

— Проверки, которую будут вести люди Лавра?

— Я этого не позволю.

— Но совет слушает его.

— Совет слушает силу.

— А у него есть страх.

Радомир посмотрел на меня.

— Страх иногда сильнее.

Он не стал спорить. Вот что было хуже всего.

Я откинулась на подушки. Комната чуть качнулась, но я сделала вид, что просто устала.

— Значит, я снова ненужная жена. До обряда нужна. После обряда опасна. Когда спасаю ребенка — вмешиваюсь. Когда нахожу след — провоцирую печать. Очень удобно быть мной в ваших документах.

— Вы не в документах.

— Нет? Тогда где?

Он не ответил сразу.

А мне почему-то стало важно услышать.

Глупо. Очень глупо для женщины, которая сама говорила, что имя не делает людей близкими.

— В этом доме, — сказал он наконец, — вы стали причиной вопросов, которые давно должны были быть заданы.

— Это не место.

— Пока другого я не могу вам дать.

Честно.

Снова честно.

И снова не то, что могло согреть.

— Тогда дайте доступ к башне снова.

— Нет.

— Радомир.

— Вы едва пережили первый вход.

— Именно поэтому нужно вернуться, пока следы свежие.

— Нет.

— Вы обещали, что я буду работать как хранительница.

— Живой хранительницей.

— Если будете запирать меня каждый раз после опасности, мы ничего не найдем.

— Если я не буду запирать вас после опасности, вы не доживете до конца недели.

Мы смотрели друг на друга.

И впервые в его запрете я услышала не только власть.

Я услышала страх.

Он был хорошо спрятан, почти задавлен, но все же был. Радомир Веренский не боялся башни, совета или Лавра. Он боялся второй раз вынести из опасного места женщину, которую не успел защитить словами, только телом.

— Я не Аурика, — сказала я тихо.

Он резко поднял взгляд.

Да. Попала.

Но теперь уже я не отступила.

— И вы не сможете исправить ее смерть, если будете запрещать мне дышать.

— Не сравнивайте.

— Я не сравниваю. Я напоминаю: я жива. И могу выбирать.

Его лицо стало жестче.

— Выбирайте лежать.

— Это опять приказ?

— Да.

— Тогда я опять плохо его выполню.

Он поднялся.

— Сегодня вечером вы выйдете к ужину.

Я моргнула.

— Что?

— Совет должен видеть, что вы живы, спокойны и не разрушаете замок одним присутствием. Дети тоже будут там.

— После всего вы ведете детей на общий ужин?

— Кратко. Под охраной. Это нужно.

— Кому?

— Им. Если мы спрячем их, Лавр скажет, что после снятия браслета и вашей печати наследники нестабильны. Если они появятся спокойно, часть его слов потеряет вес.

Логично.

И мерзко.

Потому что дети снова становились доказательством в споре взрослых.

— Милада готова?

— Савва говорит, физически — да.

— А не физически?

Радомир отвел взгляд.

— Она захотела взять с собой куклу.

У меня перехватило дыхание.

— Сгоревшую?

— То, что осталось. Радана помогла завернуть.

Я поняла, почему моя служанка так быстро исчезла за водой.

— Пусть возьмет.

— Я не собирался запрещать.

— Уже прогресс.

Он посмотрел на меня почти устало.

— Отдыхайте, Ясения.

— Радомир.

Он остановился у двери.

— Вы сказали, пока не можете дать мне другого места. А если совет потребует удалить меня от детей совсем?

— Совет не решает, где быть моей жене.

Фраза прозвучала твердо.

Но слово «жене» снова было законом, не близостью.

Я кивнула.

— Хорошо.

Он вышел.

А я осталась смотреть на закрытую дверь и думать, что иногда даже защита ранит не хуже отказа.

К ужину меня одевали как к бою.

Радана выбрала темно-вишневое платье с закрытым воротом и узкими рукавами. Не свадебное. Не траурное. Достаточно спокойное, чтобы не выглядеть вызовом, и достаточно сильное, чтобы никто не решил, будто меня несут на показ после болезни.

— Волосы убрать? — спросила она.

— Да.

— Полностью?

— Чтобы не было за что цепляться.

— Словами все равно зацепятся.

— Волосы хотя бы не ответят.

Радана впервые за день улыбнулась.

Пока она закалывала пряди на затылке, я разглядывала свое отражение. Бледная, темные круги под глазами, губы без цвета. Хорошая новость: после восточной башни я выглядела не умирающей, а просто злой.

Это было лучше.

— Если станет плохо, сожмите левую руку в кулак, — сказала Радана. — Я увижу и приду.

— За столом?

— Я служанка. Мне можно уронить кувшин в нужный момент.

— Вы опасная женщина.

— Я наблюдательная женщина. Опасными нас делают обстоятельства.

В большой обеденный зал мы вошли последними.

Так, разумеется, было задумано.

За длинным столом уже сидели советники, несколько дальних родственников рода, Клариса рядом с Лавром, Савва ближе к дверям и Витослав у стены. Дети были возле Радомира. Тихомир справа, Милада слева. Девочка держала на коленях небольшой сверток из серой ткани.

Кукла.

Или то, что от нее осталось.

Когда я вошла, разговоры стихли не сразу. Сначала люди посмотрели. Потом начали шептаться тише. На лицах были разные выражения: любопытство, осторожность, раздражение, жадное ожидание чужой ошибки.

Радомир поднялся.

Все остальные поднялись вслед за ним.

Это было простое движение.

И очень публичное.

Он не вышел мне навстречу, не подал руку через весь зал, не сделал из этого красивого жеста. Просто дождался, пока я подойду, и отодвинул стул рядом с собой.

Не напротив.

Не ниже по столу.

Рядом.

В зале кто-то слишком громко вдохнул.

Я села, не глядя на Кларису.

Радомир сел после меня.

— Госпожа Веренская, — сказал Лавр с мягкой улыбкой, — рад видеть вас в силах после вчерашнего происшествия.

— Благодарю. Я тоже рада видеть себя в силах.

Несколько человек опустили глаза к тарелкам.

Клариса взяла кубок.

— Все были так встревожены. Восточная башня давно считается опасной. Жаль, что желание помочь иногда толкает нас туда, куда благоразумие не советует идти.

— Благоразумие часто советует не трогать запертые двери, — ответила я. — Особенно тем, кто сам их запер.

Тишина стала тоньше.

Лавр положил ладонь на стол.

— Справедливо. Но двери иногда запирают, чтобы дети не вошли туда, где погибла их мать.

Тихомир напрягся.

Я увидела сразу.

Милада опустила голову к свертку.

Радомир тоже заметил.

— За столом не обсуждают башню, — сказал он.

Лавр склонил голову.

— Конечно. Я лишь хотел напомнить, что осторожность не всегда трусость.

— А я не называла ее трусостью, — сказала я. — Иногда это просто удобство.

Клариса улыбнулась.

— Вы очень смелы, госпожа Веренская. Наверное, это качество помогло вам так быстро найти общий язык с детьми.

Вот оно.

Мягко. При всех. С улыбкой.

Я повернулась к ней.

— Я не уверена, что нашла.

— Напротив. Милада уже ищет вашего общества. Тихомир спорит с вами почти как с родным человеком.

Мальчик резко поднял глаза.

— Клариса.

Радомир произнес ее имя спокойно, но предупреждение в голосе услышали все.

Она сделала вид, что не поняла.

— Простите, князь. Я говорю без злого умысла. Просто дети пережили тяжелую потерю. Новая привязанность может стать для них болезненной. Особенно если взрослые сами не понимают, какое место пытаются занять.

Я положила салфетку на колени.

Очень медленно.

Чтобы не ответить слишком быстро.

— Я не пытаюсь занять место Аурики.

— Разумеется, — сказала Клариса. — Никто не говорит, что вы пытаетесь сознательно. Но Милада слишком мала. Она может спутать благодарность, страх и нужду в матери.

Милада сжала сверток.

Тихомир сказал резко:

— Милада ничего не путает.

Клариса повернулась к нему с печальной нежностью.

— Тихомир, дорогой, ты защищаешь сестру. Это правильно. Но ты тоже ребенок.

— Я не...

— Довольно, — сказал Радомир.

Но мальчик уже побледнел от злости.

И от унижения.

Потому что взрослые снова говорили о нем при всех так, будто он не сидит рядом.

Я посмотрела на Тихомира.

— Княжич прав. Милада не обязана объяснять взрослым, почему кому-то доверяет или не доверяет.

Он на мгновение застыл.

Кажется, не ожидал, что я поддержу его при всех.

Клариса же ожидала чего угодно.

— Вот видите, — тихо сказала она. — Вы уже выступаете от имени детей.

— Нет. Я выступаю против того, чтобы их чувства разбирали за ужином как бумаги совета.

Лавр улыбнулся.

— Резко сказано.

— Зато понятно.

— Понимание не всегда приходит с резкостью, госпожа Веренская.

— А мягкость не всегда означает доброту, советник Рогнедин.

Вот теперь тишина стала полной.

Радомир не вмешался.

Он смотрел на меня, и я не могла понять, злится ли он или дает мне право говорить.

Лавр все еще улыбался, но глаза его стали холоднее.

— Вы плохо знаете меня.

— Да. Но быстро учусь читать следы.

— Следы могут вести не туда, если их ищет человек, который заранее выбрал виновного.

— Согласна.

Я не отвела взгляда.

— Поэтому я ищу не виновного. Я ищу того, кто боялся рисунков маленькой девочки.

Милада тихо всхлипнула.

Не заплакала. Просто звук сорвался раньше, чем она успела удержать.

Клариса поднялась.

— Князь, простите, но это жестоко. При детях снова говорить о рисунках, о страхах, о вчерашнем... Я понимаю, что госпожа Веренская еще не привыкла к дому, но наследникам нужна не правда любой ценой. Им нужна тишина.

Милада вдруг сползла со стула.

Все замерли.

Тихомир хотел подняться, но она сама пошла вдоль стола. Медленно. Со свертком в руках.

Не к Радомиру.

Ко мне.

В зале никто не дышал.

Милада остановилась возле моего стула и протянула сверток.

Я не взяла сразу. Сначала посмотрела на Радомира.

Он молчал.

Только кивнул.

Я приняла сверток обеими руками.

Внутри лежала обгоревшая кукла. Не страшная, нет. Радана успела обернуть остатки новым серым платком. На месте красного пояса был завязан свежий кусочек ленты.

Милада коснулась этой ленты пальцем.

Потом коснулась моей ладони.

И вернулась к брату.

Ни слова.

Но за столом все поняли.

Клариса побледнела.

Лавр впервые перестал улыбаться.

Тихомир смотрел на сестру так, будто она сделала что-то невероятно смелое. Возможно, так и было.

Радомир медленно поднялся.

— Ужин для наследников окончен. Витослав, проводите детей.

Тихомир тут же встал, взял Миладу за руку.

Когда проходил мимо меня, остановился.

— Не думайте, что это что-то значит, — сказал он тихо.

Слишком тихо для дальних мест, но рядом услышали.

Я посмотрела на него.

— Хорошо.

Он нахмурился.

— Вы всегда так отвечаете?

— Нет. Только когда человек имеет право не объяснять, что чувствует.

Он хотел сказать что-то резкое.

Не нашел.

И пошел за Витославом.

Дети вышли.

С ними из зала ушло все, что еще можно было назвать ужином.

Радомир сел обратно, но еду больше никто не тронул. Через несколько минут он объявил вечер законченным. Советники расходились аккуратно, не спеша, как люди, которым очень хочется обсудить увиденное, но нельзя начать слишком рано.

Клариса прошла мимо меня последней.

— Вы радуетесь? — спросила она тихо.

— Нет.

— А стоило бы. Вы получили то, чего хотели.

Я держала сверток с куклой на коленях.

— Что именно?

— Ребенка, который потянулся к вам при всех. Теперь все увидели, как легко вы занимаете чужое место.

Я подняла на нее глаза.

— Клариса, если вы правда любили Аурику, перестаньте использовать ее память как оружие против ее дочери.

Она побледнела сильнее.

— Вы ничего не знаете о моей любви к Аурике.

— Возможно. Но я уже знаю, как выглядит ваша любовь к ее детям.

На этот раз она не ответила.

Просто ушла.

Позже, когда зал опустел, Радомир проводил меня до выхода. Не до покоев. Только до коридора, где ждали Радана и стража.

— Вы опять сказали больше, чем следовало, — произнес он.

— Зато меньше, чем могла.

— Это должно меня успокоить?

— Это должно дать надежду.

Он посмотрел на сверток в моих руках.

— Милада оставила вам куклу.

— Да.

— Почему?

— Потому что ей страшно хранить ее у себя.

— Или потому что она доверяет вам.

— Одно не исключает другого.

Радомир провел рукой по волосам. Жест был быстрым, почти раздраженным.

— Клариса будет использовать это.

— Уже использует.

— Лавр тоже.

— Пусть.

— Вы понимаете, что они будут пытаться представить вас угрозой для детей?

— Да.

— А вы все равно взяли куклу.

Я посмотрела на него прямо.

— Она сама мне ее дала.

Он замолчал.

Потому что это было единственное, что имело значение.

В покоях Радана забрала у меня сверток, аккуратно положила на стол и только потом помогла снять тяжелые заколки.

— Вы держались хорошо, — сказала она.

— Я говорила лишнее.

— Иногда лишнее — это то, что все давно знают, но боятся услышать.

— Вы тоже начинаете говорить красиво.

— Тогда скажу проще. Клариса вас ненавидит.

— Она ненавидела меня еще до ужина.

— Теперь боится.

Я посмотрела на куклу.

— Это хуже?

— Это опаснее.

Ночь опустилась быстро. Радана ушла за свежей водой, стража сменилась за дверью. Я осталась одна у стола и осторожно развернула серый платок.

Обгоревшая кукла лежала тихо, нелепо и больно. У нее не хватало одной руки, край лица был черным от дыма, но красная лента держалась крепко.

Я хотела убрать ее в шкатулку, когда под лентой заметила узел.

Не тот, который завязала Радана.

Другой.

Тонкий, почти спрятанный в складке.

Я развязала его.

Изнутри выпал маленький предмет, завернутый в обрывок старого алого шелка.

Ключ.

Темный от времени, узкий, с необычной головкой. На ней был выгравирован герб.

Не Веренских.

Мой.

Острожских.

Я сидела неподвижно и смотрела на него, не сразу понимая, как предмет из описи Аурики, исчезнувший из архива, оказался в кукле Милады.

Дверь открылась.

Радана вошла с кувшином и остановилась на пороге.

— Госпожа?

Я подняла ключ на ладони.

— Кажется, Аурика все-таки оставила не только записку.

Радана закрыла дверь и подошла ближе.

— Откуда это?

Я посмотрела на обгоревшую куклу.

Ответ был простым.

И от этого страшным.

Милада хранила ключ все это время.

Среди игрушек, рисунков и молчания.