Глава 6. Восточная башня

Утром детское крыло закрыли не для меня.

Для всех.

В коридоре у решетки стояли уже не двое стражников, а четверо. Витослав сменил людей ночью: старые лица исчезли, новые смотрели внимательно и не пытались делать вид, что ничего не происходит. После сожженных рисунков в замке Веренских стало труднее притворяться.

Но легче не стало.

Миладу я не видела. Тихомира тоже. Радомир приказал перенести детей в малую солнечную гостиную рядом со своими покоями, а все вещи из их комнат проверить заново. Няньку, которая принесла распоряжение от Кларисы, допрашивали. Девушку из покоев Рогнединых искали.

Клариса утверждала, что никого не посылала.

Лавр, как мне передала Радана, назвал произошедшее «ужасным недоразумением» и попросил князя не ломать жизнь служанке на основании детских страхов.

Очень удобно.

Если рисунки сожгли по приказу Кларисы — это заговор. Если служанка все поняла неправильно — досадная ошибка. Если Милада испугалась — больной ребенок. Если я увидела в этом след — новая жена вмешивается в то, чего не понимает.

К полудню мне принесли завтрак, который я не смогла доесть, и платье темно-серого цвета, выбранное Раданой без моего участия.

— Сегодня лучше без красного, — сказала она.

Я посмотрела на ткань.

— Чтобы никого не раздражать?

— Чтобы не выглядеть так, будто вы пришли воевать.

— А если я пришла?

Радана застегнула крючок у моего ворота.

— Тогда тем более не нужно предупреждать.

В дверь постучали.

Радана открыла. На пороге стоял Витослав.

— Князь ждет вас в малой библиотеке.

— Зачем?

— Думаю, чтобы сказать «нет» лично.

Ответ был настолько сухим, что я не сразу поняла: это почти шутка.

— На какой вопрос?

— На тот, который вы собирались задать.

Я взяла со стола обгоревший кусок рисунка, завернутый в чистую ткань, и пошла за ним.

Малая библиотека находилась ближе к жилому крылу Радомира. Там не было двух этажей и высоких лестниц, как в главной библиотеке. Только несколько шкафов, широкий стол с разложенными картами и окно на внутренний двор. На столе лежал обрывок рисунка Милады, который Радомир, видимо, изучал до моего прихода.

Он стоял у окна.

Без советников.

Это уже было важно.

— Вы хотели попасть в восточную башню, — сказал он вместо приветствия.

— Да.

— Нет.

Витослав у двери оказался прав.

Я остановилась у стола.

— Красная дверь на рисунках Милады ведет туда.

— Возможно.

— Записка Аурики указывает на пепел. Пепел связан с ночью ее смерти. Милада рисует башню. Куклу с рисунком пытались сжечь. Сколько еще нужно совпадений, чтобы перестать называть это «возможно»?

Радомир обернулся.

— Восточная башня закрыта после смерти Аурики.

— Именно поэтому туда нужно пойти.

— Там сработали старые печати. Несколько стражников получили ожоги, когда пытались вскрыть дверь после похорон.

— Кто пытался вскрыть?

— Совет.

— Лавр?

Его взгляд стал тяжелее.

— Совет.

— Вы снова выбираете общее слово вместо имени.

— Я выбираю слово, которое могу подтвердить.

— А я выбираю дверь, которую рисует ваша дочь.

Он подошел к столу, взял обрывок. На нем уцелела рука с черным перстнем. Бумага была обожжена по краям, и от нее все еще пахло дымом.

— Этот перстень не похож на тот, что Лавр носит сейчас, — сказал Радомир.

— Сейчас — нет.

— Я проверил. В описях рода Рогнединых нет черного перстня.

— Значит, его либо не внесли в опись, либо он принадлежит не Рогнединым.

— Или ребенок нарисовал то, что видел в страхе.

— Милада слишком точно нарисовала руку.

Он молчал.

Я сделала шаг ближе.

— Радомир, я не прошу пустить меня одну. И не прошу верить мне вместо фактов. Я прошу проверить место, которое уже дважды появилось в рисунках вашей дочери и в деле Аурики.

— Вы плохо понимаете слово «опасно».

— Нет. Я плохо понимаю слово «нельзя», когда оно защищает не детей, а чужие тайны.

Витослав тихо кашлянул у двери, но не вмешался.

Радомир посмотрел на него.

— Люди готовы?

— Да, князь. Снаружи башни — двое. На лестнице — двое. Савва предупрежден.

— Савва? — переспросила я.

— Если вам станет плохо, — пояснил Витослав.

— Как предусмотрительно.

Радомир взял со стола кожаный футляр с несколькими тонкими металлическими пластинами.

— Вы не входите первой. Не касаетесь двери без моего разрешения. Не читаете печати вслух, пока я не скажу. Если я приказываю выйти, вы выходите.

— Вы все еще думаете, что я умею хорошо выполнять приказы?

— Нет. Поэтому повторяю их заранее.

— А если печать не пустит вас, но пустит меня?

Он посмотрел на меня.

— Тогда я буду стоять рядом.

В этой фразе не было тепла. Только решение.

И все равно она прозвучала иначе, чем прежние запреты.

Путь к восточной башне шел через старую галерею, где окна были заложены красным стеклом. Солнце проходило сквозь него и ложилось на пол темными пятнами, похожими на следы огня. Раньше я, наверное, решила бы, что это красиво. Теперь смотрела под ноги и думала, как легко в этом замке спутать украшение с предупреждением.

Радомир шел рядом. Витослав — позади. Двое стражников держались на расстоянии, но не выпускали нас из виду.

— Кто жил в восточной башне? — спросила я.

— Никто постоянно. Там были старые комнаты рода, малая обрядовая, несколько хранилищ.

— Почему Аурика могла оказаться там ночью?

— Это я и хочу узнать.

— Раньше не хотели?

Он не ответил сразу.

Мы подошли к узкому переходу. Здесь стало холоднее. Не свежо, не сыро, а именно холодно — неправильно для замка, где даже камень держал след драконьего тепла.

— Раньше мне сказали, что башня опасна из-за поврежденной огненной жилы, — произнес Радомир. — Что Аурика погибла, потому что подошла слишком близко к месту выброса. Что любые попытки вскрыть башню усилят трещину.

— Кто сказал?

— Лавр. Жрецы подтвердили.

— Те же жрецы, что утвердили формулу обряда для Милады?

— Один из них.

Я замолчала.

Иногда не нужно добавлять вывод. Он и так слышен.

У двери восточной башни стояли стражники. Сама дверь была высокой, красного дерева, с черными металлическими полосами. На уровне моих глаз — старый замок без ключевой скважины. Ниже — круглая печать, потускневшая, будто из нее вытянули цвет.

И ручка.

Черная.

Я вспомнила рисунок Милады.

Красная дверь.

Черная ручка.

Женщина на коленях.

— Это она, — сказала я.

Радомир не спросил, откуда знаю.

Он сам смотрел на дверь так, будто видел ее впервые, хотя наверняка проходил мимо не раз.

— Витослав, — сказал он.

Начальник стражи отошел к людям.

— Никого ближе пяти шагов. Если пламя пойдет наружу, не гасить водой. Только песок и полотно.

— Да.

Радомир достал одну металлическую пластину из футляра и приложил к печати. На пластине вспыхнул герб Веренских. Дверь дрогнула, но не открылась.

По металлу прошла тонкая серая линия.

Не красная.

Серая.

Я шагнула ближе.

— Не трогать, — сказал Радомир.

— Я не трогаю. Смотрю.

— Смотрите с расстояния.

— Печати не любят, когда на них смотрят из другой комнаты.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Одно движение без предупреждения — и я вынесу вас отсюда.

— Романтичное начало совместного дела.

— Я не шучу.

— Я тоже.

Но ближе подошла медленно.

Печать была сложной. Верхний слой — родовой замок Веренских. Под ним — запирающая формула жрецов. А глубже, почти у основания, лежала другая вязь. Не красная. Не огненная. Она не удерживала башню.

Она вытягивала тепло.

Я протянула руку, но остановилась в ладони от металла.

— Здесь не поврежденная огненная жила.

Радомир посмотрел на дверь.

— Что тогда?

— След вытяжения. Кто-то забрал из башни огонь или заставил его уйти в другую сторону.

— Это возможно?

— Если использовать не силу дракона, а печать на крови. Или если в башне был ребенок с нестабильным пламенем.

Он понял.

Я не произносила имени Милады.

— Открыть сможем? — спросил он.

— Смогу попробовать. Но если запирали против вас, ваша кровь будет мешать.

— Значит, вы.

— Значит, я.

Несколько мгновений он молчал.

Потом встал рядом, так близко, что я чувствовала тепло его плеча.

— Что нужно?

— Моя кровь на внешнюю линию. Ваша — не на замок, а на край родовой печати. Не давить. Не приказывать. Только подтвердить, что вы разрешаете открыть.

— Вы говорите с печатью как с человеком.

— Иногда печати умнее людей. Они хотя бы честно отвечают на то, что в них вложили.

Радомир достал нож.

Я подняла бровь.

— Опять вы?

— На вашей ладони уже две раны.

— А на вашей нет?

— Моя быстрее закроется.

Он сказал это без хвастовства. Факт.

Но когда лезвие коснулось его пальца, я почему-то отвела взгляд. Не из жалости. Крови я не боялась. Просто слишком странно было видеть, как человек, привыкший ранить приказом, сам спокойно дает кровь для двери, которая могла скрывать его ошибку.

Я уколола палец своей иглой.

Две капли легли на металл почти одновременно.

Печать вспыхнула.

Не ярко. Тонко. Как уголь под слоем пепла.

Дверь открылась внутрь без скрипа.

Из башни пахнуло холодом.

Витослав шагнул вперед.

— Князь?

— Ждете здесь.

— Я иду с вами.

— Нет.

— Радомир, — сказал он уже не как подчиненный. — Если внутри ловушка...

— Тем более нет. Если сработает на кровь Веренских, второго дракона рядом она примет за усиление.

Витослав сжал челюсть.

— Тогда хотя бы веревка.

— Нет, — сказала я.

Оба мужчины посмотрели на меня.

— Почему? — спросил Витослав.

— Любая металлическая или плетеная связь через порог может стать проводником. Если башня вытягивает тепло, она потянет по веревке к вам.

Начальник стражи выругался тихо и очень выразительно.

— Я слышу, — сказал Радомир.

— Я и рассчитывал, князь.

В другой ситуации я бы, наверное, оценила их странную дружбу. Сейчас было не до этого.

Мы вошли в башню вдвоем.

За порогом воздух стал тяжелым. Лестница поднималась вверх узкой спиралью. На стенах были держатели для факелов, но ни один не горел. Радомир поднял руку, и над его ладонью вспыхнул красный огонь.

Он почти сразу уменьшился.

Словно башня вдохнула его.

Радомир нахмурился.

— Держите меньше, — сказала я. — Она тянет.

— Я заметил.

— Тогда не кормите.

Он сжал пальцы, и огонь превратился в маленький ровный шар над ладонью. Света стало меньше, но достаточно, чтобы видеть ступени.

На первых двух пролетах ничего не было. Только пыль, холод и темные стены. Потом я увидела на камне царапины.

Низко.

На уровне детской руки.

Я остановилась.

— Что?

Я присела и провела пальцем рядом с отметиной, не касаясь. Царапины были тонкие, короткие. Как будто кто-то маленький пытался удержаться за стену или открыть спрятанную щель.

Рядом в трещине камня темнело что-то бурое.

Старое.

Не пепел.

— Кровь, — сказала я.

Радомир опустился рядом.

Несколько секунд смотрел молча.

— Детская?

— Не знаю. Но след низко.

Он коснулся стены выше, там, где могла держаться взрослая рука. Там тоже были царапины. Глубже. Сильнее.

— Здесь кто-то падал? — спросила я.

— Или его тащили.

Слова прозвучали ровно. Но огонь над его ладонью дрогнул.

Я поднялась.

На следующем пролете стало холоднее. Стены уже не просто не держали тепло — они будто забирали его через кожу. Я почувствовала, как немеют пальцы.

Радомир заметил.

— Назад.

— Нет.

— Я не спрашивал.

— А я не отвечала на вопрос.

Он остановился на ступень выше.

— Вы упрямы до безрассудства.

— Сейчас безрассудно оставить следы без проверки.

— Следы никуда не уйдут.

— Вы уверены? В этом замке уже сгорели рисунки и исчез ключ из дела Аурики.

Ему это не понравилось.

Но он пошел дальше.

Наверху лестница вывела нас в круглый зал.

Когда-то здесь, наверное, было красиво. Высокие узкие окна, темный пол, остатки алых занавесей, треснувшее зеркало у стены. Теперь все казалось вымершим. Пыль лежала ровно, но не везде. У дальней стены был участок, где ее будто сдвинули.

Я подошла туда.

— Осторожно, — сказал Радомир.

— Я уже начинаю думать, что это ваше второе имя.

— А я — что «нет» для вас звучит как приглашение.

— Не всегда. Только когда произносит дракон.

На миг между нами мелькнуло что-то живое. Не улыбка. Слишком рано. Но напряжение стало другим, не только злым.

Я опустилась у стены.

Под пылью оказался кусок ткани.

Алый шелк.

Почти такой же, как в описи вещей Аурики.

Я не стала брать его голыми руками. Достала из кармана чистый платок, осторожно подняла ткань и развернула.

На краю была вышивка. Не герб Веренских.

Маленькая золотая птица.

— Это принадлежало Аурике? — спросила я.

Радомир взял платок за угол.

Его лицо изменилось.

Не сильно. Но я уже научилась видеть.

— Да.

— Вы уверены?

— Я подарил ей это платье после рождения Милады.

Он говорил спокойно, но голос стал ниже.

— Она была в нем в ночь смерти?

— В деле указан алый шелк. Я не смотрел на него.

— Почему?

Он медленно сложил ткань обратно.

— Потому что, когда мне сказали, что нашли обрывки ее платья у башни, я уже видел тело.

Внутри у меня все сжалось.

Я не стала задавать следующий вопрос.

Он сам сказал:

— После огня мало что осталось.

Тишина в башне стала почти непереносимой.

Слова о мертвых часто звучат либо слишком красиво, либо слишком грубо. Я не хотела ни того, ни другого.

— Мне жаль, — сказала я.

Он посмотрел на меня так, будто не ожидал.

— Вы не обязаны.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что это правда.

Радомир отвернулся к окну. За мутным стеклом виднелась часть двора, маленькая отсюда, почти игрушечная. Далеко внизу ходили стражники. Живой замок продолжал двигаться, пока мы стояли в месте, где прошлое так и не закончилось.

— В ту ночь я был на границе, — сказал он. — Северные вассалы подняли людей. Небольшой мятеж, но быстрый. Слишком быстрый. Я уехал за два дня до пожара.

Я слушала.

Не перебивала.

— Аурика просила не ехать. Не прямо. Она редко просила прямо. Сказала, что в доме стало слишком много чужих решений. Я ответил, что разберусь после возвращения.

Он коротко усмехнулся. Без радости.

— После возвращения.

Я смотрела на алую ткань в своих руках.

— Кто сообщил вам о смерти?

— Лавр. Через огненную связь. Сказал, что произошел выброс жилы, Аурика погибла сразу, дети живы. Я вернулся к рассвету.

— И поверили отчету.

— Да.

Ответ был простым.

И тяжелым.

— Потому что хотел поверить? — спросила я тихо.

Он повернулся.

В его глазах не было злости. Только такая усталость, что злость, наверное, не поместилась бы рядом.

— Потому что если бы не поверил, пришлось бы признать: пока я держал границу, в моем доме убили мою жену и сломали моих детей.

Я не нашлась что сказать.

Снаружи это звучало как вина. Внутри, наверное, было хуже вины: знание, что ты сильнейший в доме, но не оказался там, где был нужен.

— Радомир...

— Не надо.

Я замолчала.

Он забрал у меня платок с тканью и убрал во внутренний карман.

— Что еще видите?

Я осмотрела зал.

На полу у окна пыль лежала тоньше. У стены, за треснувшим зеркалом, виднелась полоса старой резьбы. Я подошла и почувствовала знакомое неприятное тепло под кожей.

Не тепло даже.

След тепла.

Как место после ожога.

— Здесь была печать.

Радомир подошел за мной.

— Какая?

— Не могу сказать без касания.

— Тогда не касайтесь.

Я посмотрела на него.

— Мы правда снова здесь?

— Вы сами говорили, что башня тянет тепло. Любая печать здесь может быть ловушкой.

— Согласна. Поэтому касаться нужно правильно.

— Это не успокаивает.

— Я не обещала вас успокаивать.

Он устало выдохнул.

— Что нужно?

— Свет ниже. И не стойте так близко.

— Почему?

— Если печать ударит по брачной связи, вас заденет сильнее.

Он не отступил.

— Радомир.

— Делайте.

Упрямый дракон.

Очень неудобно, когда рядом с таким человеком собственное упрямство начинает выглядеть почти разумным.

Я коснулась резьбы двумя пальцами.

Холод ударил сразу.

Не в руку — в грудь. Я резко вдохнула, но не отдернулась. Под пальцами проявились линии: старая женская печать. Не Острожская. Не Веренская. Что-то личное, созданное тем, кто знал оба языка магии, но не принадлежал полностью ни одному.

Аурика.

— Это ее, — сказала я.

— Что там?

— Она пыталась закрыть что-то. Или кого-то.

Линии шли от окна к полу, потом уходили к двери, которую мы не заметили сразу. Узкая створка пряталась в стене рядом с зеркалом. Без ручки. Только щель.

— Откроется? — спросил Радомир.

— Возможно.

— Цена?

— Не знаю.

— Тогда нет.

Я убрала руку.

— Хорошо.

Он явно ожидал спора.

— Хорошо? — переспросил он.

— Да. Если не знаю цену, открывать нельзя. Но нужно понять, почему Аурика поставила печать именно здесь.

Я достала лист и быстро зарисовала линии. Не все — только основные. Руки дрожали от холода, но я удерживала перо ровно. Внизу, у основания, нашла еще одну деталь: короткий знак направления.

Не к двери.

К выходу.

— Она не запирала тайник, — сказала я. — Она пыталась не пустить кого-то вниз.

Радомир посмотрел на лестницу.

— К детям?

— Или от детей.

В этот момент дверь в зал за нашей спиной медленно закрылась.

Без ветра.

Без скрипа.

Просто двинулась и встала на место.

Огонь над ладонью Радомира резко вытянулся вверх, потом потемнел по краям.

— К выходу, — сказал он.

Мы пошли быстро.

Не бегом: в старой башне бег часто заканчивается сломанной шеей. Но каждый шаг отдавался в теле холодом. На лестнице пламя в руке Радомира начало дрожать. Серые линии поползли по стенам, проявляясь там, где раньше был только камень.

— Не усиливайте огонь, — сказала я.

— Если погаснет, мы не увидим ступеней.

— Если усилите, башня возьмет больше.

— Она уже берет.

Это было правдой.

Я чувствовала, как холод поднимается по ногам. Брачная печать на запястье начала ныть, словно кто-то тянул ее тонкой нитью к нижнему пролету.

Мы почти дошли до двери.

И тогда на пороге вспыхнула старая вязь.

Красная.

Нет, не красная.

Красная поверх серого.

Ловушка была спрятана в родовую печать Веренских. Внешне — защита от чужих. Внутри — удар по тому, кто откроет башню второй раз.

По нам.

— Стойте! — крикнула я.

Радомир остановился на полшага раньше линии.

Я почти врезалась в него.

Вязь на пороге шевелилась, расплетаясь и собираясь заново. В ней было несколько слоев. Верхний я узнала: замок Веренских. Ниже — жреческое запирание. Еще ниже — чужая правка.

И имя.

Не написанное прямыми буквами. Вплетенное в подпись клятвы, как делают те, кто хочет оставить себе право управлять печатью.

Лавр Рогнедин.

Теперь полностью.

Без обрыва.

Без сомнений.

Я хотела сказать, но не успела.

Линия на пороге вспыхнула.

Удар пришел не снизу, а сбоку. Огненная дуга сорвалась со стены и пошла прямо в меня. Не потому, что я была ближе. Потому что моя кровь открыла дверь. Башня приняла меня за нарушителя, которого нужно убрать первым.

Радомир развернулся мгновенно.

Он закрыл меня собой.

Огонь ударил в его плечо и спину. Вспыхнула ткань камзола. Воздух стал горячим, тяжелым, горьким. Он не вскрикнул, только сжал зубы так, что на скулах выступили резкие тени.

— Назад! — рявкнул он.

— Нет!

— Ясения!

Я вцепилась в его рукав и, вместо того чтобы отступить, ударила ладонью по нижней линии печати. Не силой. Кровью с уже раскрытой раны.

Боль резанула до локтя.

Вязь дернулась.

Я увидела имя снова. Лавр. Рогнедин. Право старшего советника на запирание башни в отсутствие князя. Право, которого у него не должно было быть. Право, вплетенное в клятву после смерти Аурики.

После.

Не до.

Значит, башню закрыли не в ночь ее гибели.

Ее закрыли потом.

Чтобы никто не вошел.

Или чтобы никто не вышел из правды.

— Нижний узел! — выдохнула я. — Справа!

Радомир, не оборачиваясь, ударил туда огнем.

На этот раз его пламя не кормило ловушку. Он бил не в силу, а в место, которое я назвала. Точно, коротко, сдержанно.

Печать треснула.

Дверь распахнулась.

Витослав ворвался снаружи почти сразу, но я уже плохо видела. Свет распался на пятна. Холод и жар смешались так резко, что меня качнуло.

Радомир поймал меня за плечи.

— Ясения.

Я хотела сказать про имя. Про Лавра. Про то, что башню закрыли после смерти Аурики.

Нужно было сказать сейчас, пока узор еще стоял перед глазами.

— Клятва... — прошептала я. — Он вписал себя в клятву...

— Кто?

Голос Радомира был рядом.

Я попыталась поднять руку, но пальцы не послушались.

— Лавр.

Теперь сказала.

Успела.

И только потом поняла, что Радомир держит меня слишком крепко для человека, которому все равно.

Последнее, что я увидела перед тем, как темнота накрыла башню, было не пламя.

А его лицо.

Не холодное.

Испуганное.