Глава 3. Запретное детское крыло

К первому обряду меня привели через южную галерею.

Не через главный зал, где вчера стояли советники, гости и дети у дальней колонны. Сегодня все было иначе: меньше света, меньше свидетелей, больше стражи. И от этого происходящее казалось не спокойнее, а опаснее.

Витослав шел впереди. За мной держались двое стражников, поставленных у моих дверей еще вчера. Радана осталась в покоях, хотя перед самым выходом успела тихо сказать:

— Смотрите не только на печать. Смотрите на тех, кто смотрит на вас.

Совет был странным, но в этом замке странные советы часто оказывались самыми полезными.

Мы вошли в малый зал огня.

Он был меньше Зала Первого Пламени, но устроен почти так же: красный камень, круг на полу, чаши с ровным огнем у стен. Только здесь не было торжественности. Этот зал не предназначался для браков и клятв. Здесь лечили то, что нельзя было показывать всем.

Радомир стоял у дальней стены.

Темный камзол, собранные волосы, лицо без следа ночной усталости. Если она и была, он спрятал ее так глубоко, что чужому взгляду там не за что было зацепиться.

Рядом с ним — Савва Яровой. Лекарь выглядел бледнее обычного. У него в руках была кожаная папка и узкая серебряная трубка для проверки пламени.

У чаши стоял старший жрец.

А у окна — дети.

Тихомир держался прямо, но в его неподвижности не было спокойствия. Он смотрел на меня так, будто не решил, кого именно видит: нарушительницу, спасительницу или новую угрозу. Милада стояла рядом, обеими руками вцепившись в деревянную птицу. Браслет на ее запястье был закрыт широким рукавом, но я все равно знала, что он там.

— Госпожа Веренская, — сказал жрец. — Встаньте в северный знак.

Я подошла к кругу и увидела тонкую резьбу на полу. Северный знак был не гербом Веренских. Это было древнее удержание, близкое к письму Острожских. Не мое родовое, но родственное.

Значит, наши семьи когда-то действительно работали вместе.

Не просто торговались браками.

— Наследники встанут напротив, — продолжил жрец. — Князь замкнет круг. Ваша задача — не вмешиваться в пламя. Только удерживать.

Я подняла на него взгляд.

— Удерживать что именно?

Жрец замялся.

Радомир ответил за него:

— Всплеск.

— У кого из детей?

— У обоих.

Милада сильнее сжала птицу. Тихомир тут же заметил и положил ладонь ей на плечо.

— Им больно во время обряда? — спросила я.

— Нет, если все сделано правильно, — сказал Савва.

Слишком быстро.

Я посмотрела на него, но лекарь отвел глаза к папке.

— А если неправильно?

— Поэтому вы здесь, — ответил Радомир.

Вот и вся правда. Короткая, удобная, холодная.

Я была здесь не потому, что мне доверяли. Не потому, что признали мою правоту после огня в детском крыле. Меня привели как часть нужного действия, как чашу, нож или знак на полу.

— Ясения, — голос Радомира стал ниже, — обряд начнется сейчас.

— Я слышу.

— Тогда задавайте вопросы после.

— Если после еще будет кому отвечать.

Жрец тихо втянул воздух. Савва замер. Тихомир смотрел на нас с напряжением, а Милада — на меня.

Радомир не стал спорить при детях.

Он только сказал:

— Начинайте.

Жрец поднял руки. В чашах у стен огонь стал выше, но не жарче. Пламя вытянулось в тонкие ровные линии и легло по резьбе на полу. Круг ожил.

Тихомир шагнул в свой знак сам. Милада двинулась за ним, но остановилась у края.

— Мила, — тихо сказал мальчик, — я рядом.

Она кивнула.

Один шаг.

Второй.

Как только девочка встала в знак, браслет под рукавом вспыхнул красным. Ткань не загорелась, но свет прошел сквозь нее, и на полу рядом с ногами Милады появилась тень от вязи. Неровная. Ломаная.

Я сжала пальцы.

— Жрец, остановите.

— Обряд уже начат, — ответил он.

— У нее активировался браслет.

— Это допустимо.

— Нет.

Радомир посмотрел на руку дочери. Его лицо стало жестким, но он не дал приказа остановить обряд.

— Продолжайте, — сказал он.

Я поняла: сейчас они снова выберут правило.

И если я начну спорить, круг сорвется.

Я заставила себя молчать.

Жрец произнес первую формулу. Я повторила за ним. Слова были тяжелыми, старые обороты плохо ложились на современную речь, но смысл я понимала: кровь жены удерживает пламя наследников, пока родовая защита не станет ровной.

Не лечит. Не меняет. Не берет себе.

Удерживает.

Круг под ногами нагрелся.

Сначала терпимо. Потом больнее. Брачная печать на моем запястье ответила красной линией, которая проступила даже под рукавом. Я чувствовала Тихомира — не мысли, не чувства, а пламя. Колючее, напряженное, собранное в кулак. Он держался изо всех сил и ненавидел, что кто-то это видит.

Потом пришла Милада.

Не как огонь.

Как маленький сжатый узел тепла, обмотанный чужими нитями.

Я едва не сбилась с формулы.

Нити были не частью ее силы. Они не помогали ей. Они держали ее пламя так, что любое движение причиняло боль.

— Ясения, — резко сказал Радомир.

Я поняла, что пламя в круге дрогнуло.

— У нее связана не только рука, — выдохнула я.

— Не говорите во время обряда.

— Я чувствую чужую вязь глубже браслета.

Милада тихо всхлипнула.

Тихомир сделал движение к ней, но круг не пустил. Красная линия вспыхнула у его ног.

— Не двигайся, — сказал Радомир сыну.

— Ей больно!

— Тихомир.

— Вы не видите?

Радомир увидел.

Я была уверена: увидел.

Но между видеть и признать в этом доме лежала пропасть из страха, долга и старых решений.

Я снова поймала формулу и изменила последнее слово.

Не сильно. Только сместила ударение с подчинения на удержание. Для жреца это могло показаться ошибкой в древнем языке. Для печати — стало выходом.

Круг под Миладой перестал давить вверх.

Пламя сжалось, ушло к краю и легло в мою сторону. Боль ударила в запястье, потом в локоть, потом в плечо. Я не позволила себе отшатнуться.

Милада вдохнула.

Свободнее.

На одно мгновение всего. Но этого хватило, чтобы Тихомир перестал дергаться.

— Что вы сделали? — спросил жрец.

— То, что нужно было сделать изначально.

Радомир подошел к краю круга.

— Не меняйте формулу без моего приказа.

— Тогда прикажите правильную.

Наши взгляды встретились через красное пламя.

— Вы испытываете мое терпение.

— Нет. Я проверяю, осталось ли у него применение.

Савва тихо сказал:

— Князь, пламя наследников выровнялось.

Радомир не сразу отвел от меня глаза.

Потом посмотрел на детей.

Тихомир стоял бледный, но уже не такой напряженный. Милада дышала часто, однако пальцы на деревянной птице перестали белеть.

Обряд завершили быстро.

Жрец произнес последние слова, огонь опустился в резьбу и погас. Красные линии на полу стали темными. В зале остался запах горячего камня.

Милада сразу шагнула к брату. Тихомир обнял ее одним плечом, не глядя на взрослых.

Радомир подошел к ним.

— Больно?

Милада молчала.

— Милада.

Она едва заметно кивнула.

— Где?

Девочка посмотрела на руку.

Он перевел взгляд на Савву.

— Снять браслет.

Лекарь застыл.

— Князь, без совета...

— Я сказал: снять.

У меня внутри что-то коротко дернулось. Наконец.

Но Милада вдруг спрятала руку за спину и затрясла головой.

Тихомир сжал ее плечо.

— Она боится.

— Меня? — спросил Радомир.

Мальчик молчал слишком долго.

Это и было ответом.

Радомир не изменился в лице, но в зале стало холоднее. Не от магии. От того, как один взрослый мужчина впервые увидел: его дочь боится не только чужих.

— Хорошо, — сказал он глухо. — Не сейчас.

Я не выдержала:

— Почему не сейчас?

— Потому что она боится.

— Она боится боли. Не вас.

— Вы не знаете, чего она боится.

— Зато я знаю, что страх не лечат ожиданием.

Тихомир поднял голову.

— Вы опять спорите.

Я посмотрела на него.

— Да.

— Из-за нее?

— Из-за вас обоих.

Он нахмурился, будто это было подозрительно.

— Нам не нужно.

— Я запомню.

— Запомните лучше, что вам сюда нельзя.

— Сегодня меня сюда привели.

— А потом уведут.

Эта фраза прозвучала не злорадно. Горько.

Я не успела ответить. Радомир уже повернулся к Витославу, который стоял у двери.

— Проводите наследников. Савва, останьтесь. Госпожа Веренская тоже.

Тихомир сразу напрягся.

— Мы пойдем одни.

— Витослав проводит.

— Я сам могу защитить Миладу.

Радомир посмотрел на сына.

— Я знаю.

Мальчик не ожидал такого ответа. На мгновение его злость сбилась.

— Тогда зачем стража?

— Потому что защищать сестру — не значит делать все одному.

Тихомир опустил глаза первым.

Когда дети проходили мимо меня, Милада вдруг остановилась. Только на секунду. Я увидела, как она смотрит на мою забинтованную ладонь.

Потом она прижала свою деревянную птицу к груди и пошла дальше.

Не доверие.

Но уже не полное отступление.

Дверь за ними закрылась.

И сразу стало ясно: Радомир ждал именно этого.

— Вы изменили формулу обряда.

— Да.

— Без разрешения.

— Да.

— Осознаете, чем это могло закончиться?

— Да.

Он подошел ближе.

— Тогда объясните.

Не приказал замолчать. Не выгнал. Не поставил стражу ближе.

Объясните.

Я повернулась к Савве.

— У вас есть исходная формула?

Лекарь посмотрел на Радомира. Тот кивнул.

Савва достал лист из папки и положил на стол. Я подошла, провела пальцем вдоль строки.

— Здесь ошибка.

Жрец, стоявший у чаши, оскорбленно выпрямился.

— Формула утверждена советом.

— Я не сказала, что вы ошиблись при чтении. Я сказала, что ошибка в утвержденной строке.

— Это древний текст.

— Именно. И в древнем тексте это слово имеет два значения. «Сдержать» и «подчинить». Для взрослого дракона разница не страшна. Для ребенка с поврежденной защитой — огромная.

Савва побледнел.

— При чтении как «подчинить» пламя...

— Давит внутрь, — закончила я. — А если на теле уже стоит чужая вязь, боль усиливается.

Радомир взял лист.

— Кто готовил этот вариант?

Жрец замялся.

— Совет утвердил. Старший советник Рогнедин передал окончательную форму.

На этот раз имя Лавра прозвучало не впервые. Но теперь оно легло рядом с браслетом, лекарскими пробелами и страхом Милады.

Радомир медленно сложил лист.

— Выйдите.

Жрец поклонился и ушел почти поспешно.

Савва остался. Я тоже.

Радомир посмотрел на лекаря.

— Вы знали?

— Нет, князь.

— Вы обязаны были проверить.

— Я проверял как лекарь, не как хранитель печатей.

— В этом доме все слишком часто оказываются не теми, кто должен был знать.

Савва опустил голову.

Мне было бы легко промолчать. Пусть Радомир злится на своего лекаря. Пусть наконец видит трещины там, где раньше стояли приказы.

Но Савва хотя бы начал говорить.

— Он боялся, — сказала я.

Радомир повернулся ко мне.

— Это оправдание?

— Нет. Объяснение. Оправдания здесь вообще мало кому подходят.

Савва посмотрел на меня с благодарностью и стыдом одновременно.

— Можете идти, — сказал ему Радомир.

Лекарь ушел.

Мы остались вдвоем у стола с формулой, которая могла навредить детям сильнее болезни.

Радомир долго молчал.

Я не мешала.

Иногда человеку нужно время, чтобы дойти до собственной вины. Тащить его туда силой бесполезно: будет сопротивляться не потому, что не понимает, а потому что слишком хорошо понимает.

Наконец он сказал:

— С сегодняшнего дня вы будете присутствовать на обрядах стабилизации.

— Как вещь или как хранительница?

Он посмотрел на меня.

— Как хранительница.

Это было меньше, чем нужно.

Но больше, чем вчера.

— Тогда мне нужен доступ к брачному договору, полному тексту формул и старым записям о печатях Острожских в вашем доме.

— К договору и формулам — да. К старым записям — после проверки.

— После какой проверки?

— Моей.

— Вы до сих пор не доверяете мне.

— Нет.

Честно.

Больно, но честно.

— Тогда почему допускаете к обрядам?

— Потому что не доверять вам и не видеть вашей пользы — разные вещи.

Я усмехнулась.

— Какая высокая честь.

— Вы хотели красивых слов?

— Нет. Но иногда люди способны говорить правду без того, чтобы делать ее похожей на удар.

Взгляд Радомира задержался на моем лице.

— Я плохо помню, как это делается.

Сказано было ровно. Почти сухо.

Но за этой фразой вдруг открылось что-то живое. Коротко, как щель в закрытой двери.

Я не стала туда лезть.

— Тогда начнем с документов.

Он кивнул.

— Витослав проводит вас в малую канцелярию. Там копия брачного договора.

— А оригинал?

— В архиве.

— Куда мне нельзя.

— Пока.

— Вы любите это слово?

— Оно позволяет не говорить «никогда».

Я посмотрела на него внимательнее.

Радомир Веренский был неприятным человеком для спора. Жестким, упрямым, привыкшим, что мир подчиняется. Но он не был глупым. И не был слепым полностью. Просто слишком долго смотрел туда, куда ему позволяли смотреть.

Это не оправдывало его.

Но делало опаснее для моего спокойствия.

В малой канцелярии пахло чернилами и сухим деревом.

Витослав оставил меня у широкого стола с копией договора, двумя чистыми листами и чернильницей. Дверь он не закрыл. У порога остался стражник. Не тот, что стоял у моих покоев. Новый. Молодой, с прямой спиной и старательно пустым лицом.

— Чтобы я не украла договор? — спросила я у Витослава.

— Чтобы договор не украл кто-то у вас.

— Вы всегда находите способ сделать охрану почти заботой.

— Я служу князю. У нас вежливость редко бывает бескорыстной.

Он ушел, и я осталась с текстом.

Договор был старый. Копия новая, но язык сохранили почти полностью. Я читала медленно, не пропуская тяжелые формулы. Брак между Веренским и Острожской стороной заключался ради восстановления нарушенной защиты наследников в случае, если родовое пламя драконов даст трещину.

Холодный текст.

Четкий.

Без единой строчки о чувствах. Зато с множеством строк о правах, ограничениях, крови, клятвах и обязанностях.

Муж давал имя, защиту, положение, содержание.

Жена давала кровь, присутствие при обрядах, доступ своего рода к печатям наследников.

Я остановилась.

Доступ.

Я перечитала.

Нет, я не ошиблась.

«Жена из рода Острожских получает право видеть состояние печати наследников до всякого обряда, в ходе всякого обряда и после него, если пламя отвечает ее крови».

Я взяла перо и выписала строку.

Дальше текст шел тяжелее. Права жены ограничивались в вопросах наследования, власти, опеки, рода. Я почти устала от этих ограничений, когда увидела фразу, от которой пальцы сжали перо до боли.

«Если наследники отвергают родовое пламя или родовое пламя отвергает наследников, жена-печать из крови Острожских может быть признана временной матерью печати до восстановления защиты».

Я перечитала еще раз.

Временной матерью печати.

Не матерью детям.

Не заменой Аурике.

Не хозяйкой их жизни.

Но с правом касаться того, что сейчас Радомир запрещал мне даже видеть.

Я выписала фразу полностью.

Чернила еще не высохли, когда за спиной раздался голос:

— Вот это вам лучше не произносить при князе без подготовки.

Я обернулась.

В дверях стояла Радана с подносом. Стражник у порога явно не знал, можно ли ее впускать, но, видимо, служанка была частью разрешенного порядка.

— Вы принесли чай в канцелярию?

— Я принесла повод войти.

Она поставила поднос на стол и взглянула на договор.

— Нашли что-то плохое?

— Нашла то, что должно было быть сказано мне до свадьбы.

— Значит, плохое.

Я показала ей выписанную строку.

Радана прочитала. Ее лицо стало серьезнее.

— Временная мать печати, — тихо произнесла она. — Не слышала такого.

— Я тоже. Но это объясняет, почему обряд вчера отозвался так сильно. Договор не просто сделал меня женой. Он дал моей крови право отвечать на повреждение детей.

— Князю это не понравится.

— Потому что слово «мать»?

— Потому что после Аурики в этом доме боятся всего, что может занять место рядом с детьми.

Я отложила перо.

— Расскажите мне о ней.

Радана посмотрела на стражника у двери.

— Не здесь.

— Где?

— Там, где стены заняты водой.

Она забрала пустую чашку, будто я уже выпила чай, и жестом показала идти за ней.

Стражник напрягся.

— Госпоже нельзя покидать канцелярию без разрешения.

Радана повернулась к нему.

— Госпоже нужно умыться после обряда. Или вы хотите, чтобы новая княгиня сидела весь день с кровью под ногтями, а потом князь спросил, почему никто не напомнил ей о приличиях?

Стражник покраснел.

— Я должен...

— Вы должны идти за нами и смотреть в коридор, пока госпожа приводит себя в порядок. Это безопаснее для вашей службы.

Удивительно, но он согласился.

Так я узнала: в замке Веренских прямой приказ можно было обойти через страх перед более прямым приказом.

Комната для умывания находилась недалеко. Вода шла из стены тонкой струей в каменную чашу. На полу были старые сливные решетки, и шум воды действительно закрывал слова лучше любой двери.

Радана намочила чистую ткань и подала мне.

— Княгиня Аурика была не такой, как о ней говорят.

— А как о ней говорят?

— При вас будут говорить: тихая, нежная, преданная мать, погибшая от несчастного случая.

— А на самом деле?

— Она была умная. Не шумная, но очень упорная. После рождения Милады начала сама ходить в архив. Спрашивала о старых печатях, о праве матерей на защиту наследников, о Рогнединых.

— О Лавре?

— Не знаю. Я тогда служила в другом крыле. Но за неделю до смерти она уволила двух нянек и просила князя сменить часть стражи у детского крыла.

— Он сменил?

Радана поджала губы.

— Князь в то время был на границе. Там был мятеж. Все решения в замке принимались советом.

— Лавром.

— Советом, — осторожно повторила она. — В этом доме имена лучше не произносить без доказательств.

Я вытерла руки, хотя кровь давно смылась.

— Что случилось в ночь ее смерти?

— Официально? Пожар в Пепельном саду. Княгиня вышла туда одна, когда началась буря пламени. Ее нашли уже после.

— В саду?

— У восточной башни.

— Это не одно и то же.

— Нет.

Мы замолчали.

Вода шумела ровно. За дверью стражник переступил с ноги на ногу.

— Милада была там? — спросила я.

Радана не сразу ответила.

— Ее нашли в детском крыле утром. Без голоса. С пеплом на ладонях.

Я вспомнила ночь у решетки. Пепел у моей двери. Страх Саввы перед одним словом.

— А Тихомир?

— Утверждал, что спал.

— Утверждал?

— Ему было девять. Его спрашивали взрослые, которые уже решили, что лучше для рода.

Мне стало холодно, хотя вода была теплая.

— И после этого детям надели браслеты?

— Тихомиру — нет. Ему поставили наставников и усилили тренировки. Миладе — браслет.

— Кто был ближе всех к детям после смерти Аурики?

Радана посмотрела мне в глаза.

— Клариса Рогнедина.

Ответ не удивил.

Но неприятно лег на уже собранные факты.

Я хотела спросить еще, но в дверь постучали.

— Госпожа Веренская? — голос стражника был напряженным. — Там... вам оставили что-то.

Мы вышли.

На полу у двери лежал сложенный лист.

Не письмо. Рисунок.

Я подняла его.

Угольные линии были неровными, но ясными: высокая башня, красная дверь и черная птица над ней. Не та деревянная птица, которую носила Милада. Эта была больше. С острым клювом и распахнутыми крыльями.

Внизу маленькая фигурка держала за руку другую.

Одну фигуру ребенок закрасил полностью.

Вторую оставил без лица.

— Это Милада? — спросила Радана.

— Думаю, да.

Стражник оглядывался по коридору.

— Я никого не видел, госпожа. Только лист упал у двери.

— Упал?

— Как будто из воздуха.

Радана тихо сказала:

— В детском крыле есть старые проходы. Для слуг. Или для детей, которые знают, куда нажать.

Я смотрела на рисунок.

Красная дверь.

Черная птица.

Башня.

Восточная башня была в списке запретов Радомира. Детское крыло тоже. Вся нужная правда в этом доме почему-то лежала именно там, куда мне нельзя.

— Надо показать князю, — сказал стражник.

Он был молод, но не глуп. И боялся правильно.

— Да, — ответила я. — Покажем.

Я сложила рисунок и пошла не в канцелярию, а к лестнице.

— Госпожа? — стражник поспешил за мной. — Князь сейчас у старшего советника.

Я остановилась.

— У Лавра?

Он замялся.

— На совещании.

— Тогда передадите, что я просила срочно сообщить князю: Милада оставила рисунок с восточной башней.

— Я не могу оставить вас без сопровождения.

— Радана со мной.

— Это не сопровождение, которое велел князь.

Я посмотрела на него.

Он был слишком молод для этих игр. Скорее всего, его поставили не потому, что доверяли, а потому, что он будет строго исполнять приказ и бояться последствий.

— Как вас зовут?

— Демьян, госпожа.

— Демьян, если я сейчас пойду к детскому крылу, вы попытаетесь меня остановить?

Он побледнел.

— Я обязан.

— А если я скажу, что ребенок, который почти не говорит после смерти матери, оставил мне рисунок башни, куда запрещено ходить, и это может быть важным для безопасности наследников?

— Я... обязан сообщить начальнику стражи.

— Тогда сообщите Витославу. Быстро. А я пока дойду до решетки и не войду внутрь.

Радана тихо вздохнула.

Демьян понял подвох слишком поздно.

— Госпожа, это...

— Не нарушение. Я сказала: до решетки.

Я пошла.

Он бросил взгляд на Радану, потом почти бегом свернул в другой коридор. Правильно. Витослав разберется быстрее, чем Радомир. И, возможно, честнее.

— Вы собираетесь остановиться у решетки? — спросила Радана.

— Если Милада будет по ту сторону — да.

— А если не будет?

— Тогда посмотрим.

— Это очень плохой план.

— У меня нет хорошего.

Решетка детского крыла была закрыта.

Но за ней никого не было.

Я стояла у герба Веренских и слушала тишину. Красный свет за решеткой казался мягким, почти уютным. Но после всех ночных криков и дневного огня я уже не верила мягкому свету в этом замке.

— Милада? — позвала я негромко.

Ответа не было.

— Ясения, — прошептала Радана. — Нам нужно уйти.

— Еще немного.

Я развернула рисунок и подняла его так, чтобы его было видно из глубины коридора.

— Я получила твой рисунок. Я не буду входить, если ты не хочешь. Просто скажи, это башня?

Тишина.

Потом справа, за резной панелью стены, что-то щелкнуло.

Радана резко повернулась.

Панель приоткрылась узкой щелью.

Из нее выглянула Милада.

Одна.

Без Тихомира.

Без нянек.

В руке у нее была та самая деревянная птица.

— Милада, — я сразу опустила рисунок. — Тебе нельзя одной.

Девочка приложила палец к губам.

Потом протянула ко мне руку. Не ту, где браслет. Другую.

Я не подошла.

— Я здесь. Что ты хочешь показать?

Она посмотрела за спину, будто боялась, что ее услышат, и шагнула из тайного прохода в коридор.

На ней было другое платье, светло-серое, с красной лентой на поясе. Волосы заплетены неровно, явно детскими руками или в спешке. На запястье браслет был прикрыт тканью, но я увидела: вокруг него снова проступал красный свет.

— Болит? — спросила я.

Милада кивнула.

Сердце у меня сжалось.

— Я не буду трогать. Покажи издалека.

Она медленно подняла рукав.

Знаки под браслетом были не такими, как утром. Они не двигались по кругу. Они собрались в одну точку на внутренней стороне запястья и пульсировали, будто там билось второе сердце.

Радана тихо выдохнула.

— Госпожа...

Я знала. Мне нельзя было касаться. Нельзя входить. Нельзя приближаться.

Я сделала только один шаг. Остановилась на расстоянии, где могла рассмотреть, но не достать рукой.

— Милада, кто дал тебе рисунок? Ты сама его нарисовала?

Девочка кивнула.

— Башня — это восточная?

Она снова кивнула.

— Черная птица — это человек?

Милада смотрела на меня долго.

Потом повернула деревянную птицу в руке и показала спинку.

На ней была вырезана маленькая метка.

Не детская царапина.

Руна.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть, но в этот момент из глубины коридора раздался резкий голос:

— Милада!

Тихомир выбежал из-за поворота. За ним спешил наставник, но мальчик был быстрее.

— Я же сказал, не выходи!

Милада испугалась так сильно, что браслет вспыхнул.

Я подняла ладони.

— Тихомир, тише.

— Вы опять здесь! — Он подбежал к сестре, заслонил ее собой и почти сразу увидел мой шаг у решетки. — Вы обещали не заставлять нас говорить.

— Я не заставляла.

— Тогда почему она вышла?

— Потому что ей больно.

— Ей всегда больно после обрядов!

Он выкрикнул это и сам замолчал.

Слова повисли между нами.

Всегда.

После обрядов.

Значит, сегодняшнее было не исключением.

— Тихомир, — сказала я осторожно, — почему вы не говорили отцу?

— Говорили.

— И?

— Он спрашивал лекаря. Лекарь говорил, так бывает. Совет говорил, так надо. Все говорили.

Милада дернула брата за рукав.

Он сразу осекся, но было поздно.

Я поняла достаточно.

— Сегодня утром было не так, как раньше?

Мальчик смотрел на меня с ненавистью, но за ней опять стоял страх.

— После того как вы изменили слова, ей стало легче. А потом хуже.

— Когда?

— Когда Клариса пришла проверить, не испугалась ли она.

Радана рядом со мной напряглась.

— Клариса касалась браслета?

Тихомир не хотел отвечать. Очень не хотел. Он уже понял, что каждое слово может стать оружием. Просто не знал, против кого.

Милада вдруг подняла деревянную птицу и протянула ее мне.

Тихомир резко повернулся:

— Нет!

Но девочка не убрала руку.

Я взяла игрушку осторожно, только за край крыла.

На спинке была та же метка, что я видела издалека. Черная, очень тонкая, будто выжженная изнутри. Я не знала ее полностью, но часть линии узнала: знак привязки. Не родовой. Не защитный.

Следящий.

Игрушка могла быть маяком.

— Кто дал тебе птицу? — спросила я.

Милада опустила глаза.

Тихомир ответил вместо нее:

— Клариса. После смерти мамы.

В коридоре стало слишком тихо.

И именно в эту тишину вошел Радомир.

Не один. С ним был Витослав и Демьян, бледный, но живой, значит, он успел сообщить и не был за это немедленно уничтожен. Радомир увидел открытую панель, Миладу вне детского крыла, Тихомира перед сестрой, меня у решетки и деревянную птицу в моей руке.

Его лицо стало каменным.

— Объясните.

Тихомир тут же сказал:

— Это я виноват.

— Нет, — вырвалось у меня.

Радомир даже не взглянул на сына после этих слов. Смотрел на меня.

— Я запретил вам приближаться к детям.

— Я не входила в детское крыло.

— Не играйте словами.

— Я не играю. Я стояла у решетки. Милада вышла через тайную панель сама.

— И вы, конечно, случайно оказались рядом.

Я подняла рисунок.

— Она оставила мне это.

Витослав подошел, взял лист, быстро посмотрел и передал Радомиру.

Тот задержал взгляд на черной птице и красной башне.

— Милада, — сказал он, не отрываясь от рисунка, — ты сама это нарисовала?

Девочка молчала.

Тихомир ответил:

— Да.

— Я спрашиваю сестру.

Милада сжалась.

Я не выдержала:

— Не давите.

Радомир поднял на меня глаза.

— Моя дочь стоит вне детского крыла с больной рукой, рядом с женщиной, которой запрещено к ней приближаться. Я буду задавать вопросы.

— Задавайте так, чтобы она могла ответить.

— Не учите меня говорить с моими детьми.

— А вы не учите ее бояться вашего голоса.

Витослав едва заметно повернул голову к стражникам. Те отступили дальше. Радана стояла у стены очень тихо.

Радомир подошел ближе.

— Вы третий раз нарушаете границы, которые я установил.

— Ваши границы держат меня снаружи. Но они не держат боль внутри.

— Вы считаете себя единственной, кто видит боль?

— Нет. Я считаю, что я единственная здесь, кому пока не удалось привыкнуть к ней.

Он замолчал.

Тихомир смотрел на нас широко раскрытыми глазами. Милада держалась за его рукав.

Я понимала, что говорю слишком резко. Понимала, что Радомир может сейчас приказать увести меня и больше не дать приблизиться ни к одному документу. Но в моей руке была игрушка с чужой руной, на запястье девочки пульсировала вязь, а в рисунке стояла башня, куда всех запрещали пускать.

Иногда осторожность перестает быть добродетелью.

— Если вы хотели послушную печать, — сказала я, — вам нужно было жениться на камне. Он бы молчал, стоял где поставят и не задавал вопросов, когда ваши дети плачут.

Радомир шагнул ко мне так быстро, что Радана тихо охнула.

Он остановился близко. Слишком близко для разговора при детях и страже.

— Вы забываетесь, Ясения.

— Нет. Я наконец понимаю свое место.

— И какое же?

— Там, где ваша брачная печать отзывается болью. Сейчас это рядом с Миладой.

Его взгляд опустился к моей руке. К деревянной птице.

— Что это?

Я протянула игрушку.

— Подарок Кларисы. После смерти Аурики. На спинке руна привязки.

Он взял птицу.

Черная метка на дереве вспыхнула, едва его пальцы сомкнулись на крыле.

Радомир застыл.

Потом медленно повернул игрушку к свету.

Витослав подошел ближе.

— Князь?

— Это не привязка, — сказал Радомир.

Голос стал таким тихим, что мне пришлось вслушиваться.

— Тогда что?

Он не ответил.

Сломал птицу.

Не резко, не в ярости. Просто сжал пальцы, и дерево треснуло по старой линии. Внутри оказалась тонкая металлическая пластина. На ней был тот же знак, но полный: черный, сложный, впаянный в металл.

Милада вскрикнула без голоса и спряталась за Тихомира.

— Кто дал тебе это? — спросил Радомир.

Девочка дрожала.

— Князь, — вмешался Витослав, — сейчас не время.

— Кто? — повторил Радомир, но уже тише.

Милада смотрела на сломанную птицу так, будто вместе с ней сломали что-то важное.

Тихомир вдруг сказал:

— Клариса сказала, птица будет охранять ее сны.

Радомир закрыл глаза на короткое мгновение.

Когда открыл, я увидела не гнев.

Хуже.

Расчет.

— Витослав, заберите пластину. Никому не показывать, кроме Саввы и старшего жреца. Демьян, найдите Кларису Рогнедину. Вежливо. Без шума. Пусть ожидает в малой гостиной.

— Да, князь.

Демьян почти побежал.

Радомир повернулся к Миладе.

— Руку.

Девочка отступила.

Тихомир встал перед ней.

— Нет.

Радомир посмотрел на сына.

— Отойди.

— Нет.

Это слово прозвучало так тихо и твердо, что даже я задержала дыхание.

Радомир мог приказать. Мог убрать мальчика одним движением. Мог снова стать стеной.

Но он не сделал этого.

— Тихомир, — сказал он, — если браслет связан с этой вещью, его нужно снять.

— Ей будет больно.

— Я знаю.

— Вы не знаете! — голос мальчика сорвался. — Вы никогда не рядом, когда потом ночью она плачет!

Милада закрыла лицо руками.

Радомир словно получил удар, но не позволил себе отшатнуться.

— Тогда останься рядом, — сказал он. — Но мне нужно увидеть браслет.

Тихомир не двигался.

Я сделала шаг, остановилась, чтобы не напугать.

— Милада, можно я скажу?

Девочка смотрела через пальцы.

— Твой отец не будет снимать резко. Я посмотрю на знак и скажу, где не трогать. Тихомир будет держать тебя за другую руку. Если станет больно, ты сожмешь его пальцы. Хорошо?

Она не кивнула.

Но и не отступила.

Это уже было согласием, насколько она могла его дать.

Радомир посмотрел на меня. В его взгляде было слишком много: злость, недоверие, необходимость принять мою помощь при собственных детях.

— Говорите, где.

Я подошла ближе.

Тихомир пропустил меня не сразу. Сделал это так, будто уступал не мне, а Миладе.

Девочка вытянула руку.

Браслет светился слабым красным светом. Вязь под кожей собралась на внутренней стороне запястья, туда, где застежка касалась руки.

— Не тяните вверх, — сказала я. — Там зацеп. Нажмите на правый камень. Не на левый.

Радомир послушался.

Камень не поддался.

Милада зажмурилась.

— Стойте, — сказала я. — Он не открывается, потому что чувствует вашу кровь.

— Что значит — чувствует?

— Его настраивали не против чужих. Против вашего вмешательства.

Эта мысль была такой мерзкой, что даже Тихомир понял раньше взрослых.

— Чтобы отец не снял? — прошептал он.

Я не ответила.

Радомир сам сказал:

— Да.

Он снял с пояса тонкий нож. Милада дернулась, но он остановился, не приблизив лезвие.

— Я не коснусь кожи, — сказал он дочери.

Она смотрела на него огромными глазами.

— Смотри на Тихомира, — тихо сказала я. — Только на него.

Тихомир взял ее вторую руку.

— Я здесь.

Радомир ввел острие под край застежки, там, где я показала. Металл скрипнул. На мгновение руна вспыхнула черным, и по коридору прошел запах горького дыма.

Милада сжала пальцы брата так сильно, что он побледнел. Но не отнял руку.

Щелчок.

Браслет раскрылся.

Он упал не на пол. Радомир поймал его на ладонь.

На запястье Милады осталась красная полоса и тонкие темные точки. Но самое главное было не на коже.

На внутренней стороне браслета, под застежкой, куда никто не заглянул бы без снятия, была выгравирована чужая руна.

Черная.

Такая же, как в деревянной птице.

Только рядом с ней виднелся еще один знак.

Маленький. Почти спрятанный в узоре.

Я не знала его полностью, но часть линии уже видела.

В брачной чаше.

Вчера, когда наша кровь смешалась с кровью Радомира.

Я подняла глаза.

Радомир тоже смотрел на руну.

И по его лицу я поняла: он узнал ее.

— Что это? — спросил Тихомир.

Радомир не ответил сыну сразу.

Он закрыл браслет в кулаке так, что металл хрустнул.

— Витослав, — произнес он.

— Да, князь.

— Закрыть сокровищницу. Поднять записи выдачи украшений за последний год. Никого из тех, кто имел доступ к детскому крылу, не выпускать из замка.

Начальник стражи кивнул.

— Клариса?

Радомир посмотрел в сторону коридора, по которому увели Демьяна.

— Кларису привести ко мне.

— В малую гостиную?

— Нет.

Он перевел взгляд на меня.

— В зал, где вчера заключали мой брак.