Глава 2. Наследники не просят помощи

К Радомиру меня провели не сразу.

Сначала Витослав долго шел рядом молча, будто у нас впереди был обычный обход замка, а не разговор о ребенке с подавляющей вязью на запястье. Мы миновали лечебницу, узкую галерею с окнами во внутренний двор, лестницу, где на каждой третьей ступени был выбит знак Веренских. Я заметила это не сразу. Потом сбилась со счета и поняла: знаки расставлены не для красоты.

Они держали пространство.

Замок был не просто домом. Он был огромной печатью, сложенной из камня, крови, огня и приказов.

— Вы ведете меня к князю? — спросила я.

— Да.

— Почему так долго?

— Потому что к князю нельзя прийти прямо, если он на совете.

— Даже его жене?

Витослав посмотрел на меня без насмешки.

— Особенно его жене, если она стала ею вчера.

Ответ мне не понравился, но возразить было нечем.

У дверей малого совета стояли двое стражников. Они поклонились Витославу, потом мне. Один слишком быстро опустил глаза на мою руку. Рукав закрывал брачную печать, но в замке, похоже, уже знали, где именно искать новую опасность.

Витослав постучал.

Изнутри ответили не сразу.

Когда дверь открылась, я увидела длинный стол, темное дерево, красный камень стен и несколько мужчин в строгой одежде. Радомир сидел во главе. Перед ним лежали раскрытые документы. Слева от него стоял Лавр Рогнедин.

Я узнала его сразу.

Вчера в Зале Первого Пламени он держался чуть в стороне, но так, будто вся эта сторона принадлежала ему. Высокий, сухой, с серебром в темных волосах и лицом, на котором легко было представить заботу о роде. Или приказ, отданный без свидетелей.

На правой руке у него был перстень.

Не черный. Темно-красный, почти бурый, с гербом Рогнединых. Я отметила это и не позволила себе задержать взгляд.

— Госпожа Веренская, — сказал Лавр с безупречным поклоном. — Надеюсь, утро не оказалось для вас слишком тяжелым.

Радомир поднял на меня глаза.

— Что случилось?

Не «почему вы пришли». Не «кто разрешил». Вопрос был точный.

Значит, Витослав не стал бы приводить меня без причины.

— Мне нужны записи лекаря о состоянии наследников, — сказала я.

В комнате стало тише.

Один из советников, полный мужчина с рыжеватой бородой, недовольно шевельнулся на стуле. Лавр не изменился в лице. Радомир положил перо на стол.

— Зачем?

— Потому что брачная печать отозвалась на повреждение их защиты. Потому что у Милады на запястье не раздражение от металла. И потому что лекарь подтвердил: браслет был взят из сокровищницы по распоряжению совета.

Лавр медленно повернул голову к Савве Яровому, который стоял у стены. Я не заметила его сразу. Лекарь выглядел так, будто уже пожалел о каждом сказанном мне слове.

— Савва, — мягко произнес Лавр. — Вы обсуждали с госпожой Веренской распоряжения совета?

— Госпожа спросила о браслете княжны, — ответил лекарь. — Я сказал, что он был выдан из сокровищницы после приступов.

— Разумно, — сказал Лавр. — И давно известно.

Я посмотрела на Радомира.

— Вам известно, что браслет подавляет ее пламя?

— Мне известно, что без него Милада могла навредить себе, — ответил он.

— Подавление не лечит.

— А неуправляемое пламя убивает.

Слова были сухими, но я увидела: для него это не спор ради власти. Он говорил о страхе, который уже прожил. Возможно, не раз.

Я заставила себя не отвечать слишком быстро.

— Я не предлагаю снять браслет здесь и сейчас. Я прошу доступ к сведениям. Мне нужно понять, какие печати использовались, кто их ставил и почему они реагируют на мою кровь.

— Нет.

Коротко.

Без совещания. Без объяснений.

— Почему?

— Потому что вы не лекарь наследников.

— Я хранительница печатей.

— Вы жена по договору, чье присутствие нужно при обрядах стабилизации. Первый обряд состоится завтра. До тех пор вы не вмешиваетесь.

Лавр чуть наклонил голову.

— Князь говорит не из недоверия к вам, госпожа. Дети пережили тяжелую утрату. Любое резкое вмешательство может навредить им.

Я перевела на него взгляд.

— Резкое вмешательство — это когда ребенку надевают на руку вязь, которую он не может снять.

— Это защита.

— Которая оставляет ожог.

— Иногда защита неприятна.

Вот теперь я поняла, почему он был опасен. Лавр не говорил ничего явно жестокого. Не повышал голос. Не обвинял. Его слова можно было повторить при любом совете, и они прозвучали бы разумно.

Только за разумностью легко пряталось чужое страдание.

— Удобная мысль, — сказала я.

Взгляд Лавра остался спокойным.

— Простите?

— Если назвать боль защитой, больше не нужно спрашивать, почему ребенку больно.

Рыжебородый советник шумно вдохнул. Савва опустил глаза. Витослав у двери не двинулся.

Радомир встал.

Никто не поднял голос, но все сразу перестали шевелиться.

— Совет окончен, — сказал он.

— Князь, — начал Лавр.

— Окончен.

Мужчины поднялись. Бумаги сложили быстро. Лавр задержался чуть дольше остальных и посмотрел на меня так, будто я была не человеком, а строкой в документе, где обнаружилась ошибка.

— Госпожа Веренская, — произнес он, — вы очень преданны своим новым обязанностям. Это похвально. Но в доме Веренских давно научились отличать помощь от беспокойства.

— Тогда странно, что никто не отличил украшение от кандалов.

На этот раз он не улыбнулся.

Радомир повернул голову.

— Лавр.

Одного имени хватило.

Советник поклонился и вышел.

Дверь закрылась.

В комнате остались мы, Радомир, Витослав и Савва Яровой. Я ожидала, что лекарь тоже уйдет, но Радомир не отпустил его жестом. Значит, разговор был еще не закончен.

— Покажите, — сказал Радомир.

Савва вздрогнул.

— Князь?

— Записи. По Миладе.

Лекарь побледнел, но подошел к столу, открыл кожаную папку и достал несколько листов. Радомир взял их, бегло просмотрел. Лицо его оставалось неподвижным.

Я сделала шаг ближе.

— Можно?

— Нет.

— Вы даже не дадите мне увидеть?

— Я сказал: нет.

— Тогда зачем при мне их попросили?

Он поднял глаза.

— Чтобы понять, врали ли мне.

Это остановило меня лучше любого приказа.

Радомир читал дальше. Я смотрела на его руки. На костяшках пальцев кожа была чуть светлее от напряжения. Он держал листы аккуратно, но слишком крепко.

— Савва, — сказал он наконец, — почему здесь не указана полная вязь браслета?

Лекарь сглотнул.

— Мне передали готовое изделие. С сопроводительной печатью. Я не имел права вскрывать родовую защиту без решения совета.

— Кто подписал сопроводительную печать?

Пауза была короткой.

Но я уже знала ответ.

— Старший советник Рогнедин, — сказал Савва.

Радомир положил листы на стол.

— Вы свободны.

— Князь...

— Свободны.

Лекарь поклонился и вышел почти бесшумно.

Я ждала.

Радомир молчал. За окном, выходившим во внутренний двор, двигались стражники. Где-то далеко звенел металл. Обычный день большого замка продолжался, будто в этой комнате не лежали записи о девочке, которую слишком долго учили молчать.

— Теперь вы дадите мне доступ? — спросила я.

— Нет.

Я не сразу поверила, что услышала правильно.

— Вы только что сами увидели, что в записях есть пустое место.

— Именно поэтому вы не получите доступ.

— Это нелогично.

— Это необходимо.

— Кому?

Он медленно обошел стол.

— Пока я не пойму, кто и зачем скрывал полную вязь, каждый ваш шаг возле детей будет использоваться против вас.

— Против меня уже используют мое дыхание в этом доме.

— Не преувеличивайте.

— Я не преувеличиваю. Клариса Рогнедина сегодня уже почти сказала, что Милада испугалась моего появления.

Глаза Радомира сузились.

— Что именно она сказала?

— Что дети иногда слышат новое присутствие раньше взрослых.

Витослав тихо выругался. Почти без звука, но я услышала.

Радомир тоже.

— Витослав, — сказал он.

— Понял.

Начальник стражи вышел.

Я осталась с Радомиром вдвоем.

Это было хуже. При свидетелях легче держать лицо.

Он подошел к окну и некоторое время смотрел во двор. Я видела его в профиль: жесткая линия подбородка, тень усталости у глаз, темные волосы, убранные назад небрежнее, чем требовал княжеский вид.

— Вы не понимаете, как здесь действуют, — сказал он.

— Объясните.

— Любая ваша ошибка станет доказательством, что брак был опасен. Любое прикосновение к детям — попыткой влияния. Любой разговор — вмешательством в память Аурики.

— Значит, я должна стоять в стороне и ждать завтрашнего обряда?

— Да.

— А если до завтра что-то случится?

Он повернулся.

— Ничего не случится.

Это было сказано слишком резко.

Не как уверенность. Как приказ миру не рушиться.

Я посмотрела на него и вдруг поняла: он не просто запрещал мне подходить к детям. Он запрещал себе допустить, что все эти месяцы после смерти жены мог защищать их неправильно.

— Радомир.

Его имя прозвучало непривычно. Он тоже это заметил.

— Я не хочу занять место Аурики. Я не знаю ваших детей. Они не обязаны меня любить, слушать или даже здороваться. Но моя кровь вчера вошла в брачную печать, и она отзывается на их боль. Если вы хотите использовать мой род как щит, позвольте мне хотя бы видеть, куда ставить этот щит.

Он молчал.

Я продолжила тише:

— Иначе вы женились не на хранительнице печатей. Вы купили знак на запястье.

В комнате стало очень тихо.

— Следите за словами, — произнес он.

— Я и слежу. Поэтому они точные.

В его глазах на миг появился красный отблеск. Не огонь. Предупреждение.

Я не отступила.

Он сказал:

— Завтра вы будете присутствовать на обряде. До этого вы не входите в детское крыло, не говорите с наследниками без моего разрешения и не ищете лекарские записи. Если вам что-то покажется подозрительным, сообщите мне или Витославу.

— А если вас не будет рядом?

— Значит, ждете.

— Дети тоже должны ждать?

Радомир подошел ближе. Между нами осталось несколько шагов.

— Мои дети не просят помощи у чужих.

— Может быть, потому что их научили не просить.

Я увидела, как эта фраза попала.

Он не поднял руку, не сделал резкого движения. Но воздух вокруг стал горячее. В камине за его спиной пламя вытянулось, хотя никто не касался дров.

— Вы свободны, госпожа Веренская.

Я поклонилась ровно настолько, насколько требовали приличия.

— До завтра, князь.

На пороге я услышала его голос:

— Ясения.

Я остановилась.

— Если вы нарушите запрет снова, я приставлю к вашим дверям стражу.

Я обернулась.

— Чтобы защитить меня?

— Чтобы остановить.

— Благодарю за честность.

Он ничего не ответил.

Я вышла сама, с прямой спиной и с таким спокойным лицом, будто внутри у меня не стучала злость.

В коридоре меня ждала Радана.

— Вы стояли здесь все это время?

— Нет, госпожа. Только достаточно, чтобы понять, что вам лучше сейчас не идти в покои.

— Почему?

— Потому что там вы начнете думать.

— И это опасно?

— В вашем случае, думаю, да.

Я неожиданно для себя рассмеялась. Коротко, тихо, почти без радости.

Радана не улыбнулась, но в глазах мелькнуло одобрение.

— В библиотеку? — спросила она. — Это разрешенная часть замка.

— Разрешенная, но бесполезная без доступа к архиву.

— Не все полезное лежит в архиве.

Она пошла вперед, и я последовала за ней.

Библиотека замка Веренских занимала два этажа. Высокие полки, темные лестницы, широкие столы для работы, красные лампы под матовыми колпаками. Здесь пахло кожей переплетов, пылью и сухими травами от защитных мешочков между книгами.

— Родовые хроники стоят там, — Радана указала на левую стену. — Официальные. То, что гостям можно видеть.

— Значит, там в основном ложь.

— Не обязательно. Иногда просто хорошо вычесанная правда.

Я подошла к полкам. На корешках значились имена князей, договоры, браки, границы, обряды наследования. Все аккуратно, красиво, без крови на страницах. Я выбрала том о брачных печатях красных драконов и раскрыла на столе.

Радана поставила рядом чернильницу, бумагу и тонкий нож для разрезания старых листов.

— Вы знали, что мне понадобится?

— Женщины, которые задают вопросы князю утром после свадьбы, редко приходят в библиотеку просто посмотреть переплеты.

— Вы слишком наблюдательны для служанки.

— А вы слишком прямолинейны для женщины, которую хотят оставить живой.

Я подняла на нее взгляд.

— Меня хотят убить?

— Пока нет.

— Успокаивает.

— Пока вас хотят поставить на место. Это не одно и то же.

Радана сказала это буднично. Как про погоду.

Я раскрыла книгу и заставила себя работать.

Строки были тяжелые, старые, с множеством повторов и обрядовых формул. Но смысл постепенно складывался. Брачная печать Веренских связывала не только супругов. В случае угрозы наследникам она могла временно проводить через жену силу удержания. Именно это было нужно от рода Острожских.

Не любовь. Не материнство. Не право.

Функция.

Я выписала несколько строк, сравнила с тем, что знала о печатях своего рода, и нахмурилась.

— Радана.

— Да?

— Кто готовил брачный обряд?

— Жрецы Зала Первого Пламени.

— Жрецы сами выбрали формулу?

— Формулу утверждает совет.

— Лавр?

— Не только он. Но без него такие решения не принимают.

Конечно.

Я провела пальцем по строке.

— Здесь сказано, что жена-печать должна получить доступ к состоянию наследников до брачного обряда. До, не после.

Радана подошла ближе.

— Вы уверены?

— Да. Это логично. Печать нельзя накладывать вслепую. Иначе она может отозваться не на защиту, а на чужое повреждение.

— Как вчера?

— Возможно.

Я повернула страницу. Еще одна строка была вымарана старой черной краской, но не полностью. Я поднесла книгу к свету.

— Что там? — спросила Радана.

— Не вижу.

Я достала из кармана тонкую серебряную иглу. Мама когда-то говорила, что хранителю печатей нужно носить с собой три вещи: иглу, нить и молчание. Первые две помогали чинить. Третье — выживать.

С молчанием у меня в замке Веренских уже были сложности.

Я уколола палец и поставила крошечную каплю крови у края вымаранной строки. Не на текст. Рядом. Это была простая проверка, не магия силы, а магия памяти. Старые чернила иногда помнили то, что скрывали.

Буквы под черной полосой на миг проступили.

«Если наследник отвергает печать, причиной может быть не слабость крови, а чужая вязь на теле или имени».

Я переписала строку быстро, пока она снова не исчезла.

— Чужая вязь на теле, — повторила Радана. — Браслет?

— Возможно.

— А на имени?

Я подумала о Миладе, которая почти не говорила после смерти матери. О слове, которое ей нельзя было слышать. О том, что имя ребенка в магии не просто звук.

— Надеюсь, нет.

Потому что вязь на имени была намного хуже. Ее нельзя было снять как украшение.

Дальше читать нам не дали.

Где-то в глубине замка раздался крик.

Не детский плач. Не испуг. Взрослый женский голос:

— Воды! Быстрее!

Радана резко выпрямилась.

Я уже бежала к двери.

— Госпожа!

— Это со стороны детского крыла.

— Вам туда нельзя!

— Знаю.

По коридору мчались слуги. Один нес ведро, второй — плотное мокрое полотно. Запах дыма ударил почти сразу. Не сильный, но острый, свежий.

Я свернула за ними.

Радана догнала меня у лестницы и схватила за рукав.

— Если князь узнает...

— Он узнает в любом случае.

— Он запретил.

— Радана, там ребенок и огонь.

Она отпустила.

— Тогда не делайте глупостей быстро. Делайте умные вещи быстрее других.

Это был лучший совет, который я слышала в этом доме.

Мы добрались до решетки детского крыла. Сейчас она была открыта. Стражник у входа растерянно оглядывался, не понимая, кого остановить, если все бегут внутрь.

Я проскользнула мимо.

В детском крыле было светло и слишком жарко. На стенах горели защитные знаки, в воздухе висел дым. Из комнаты впереди доносились голоса.

— Княжна, стойте! Не двигайтесь!

— Уберите ее от окна!

— Не трогайте! Она вспыхнет сильнее!

Я вошла и увидела Миладу.

Девочка стояла посреди комнаты в алом платье. Вокруг нее горела занавеска. Огонь полз по ткани вверх, но не распространялся на дерево карниза. Он был неправильным — тонким, злым, с темными прожилками у основания.

Рядом суетились две няньки. Одна плакала. Вторая держала кувшин с водой, но не решалась плеснуть. У окна стояла Клариса, бледная, с идеально застывшим лицом.

Тихомир был у двери. Его держал за плечи наставник, сухой старик в сером.

— Отпустите! — дергался мальчик. — Она боится!

Милада не плакала.

Вот это было страшнее всего.

Она стояла совсем тихо, прижав руки к груди. Браслет на ее запястье светился красным. Под ним, по коже, бежали темные знаки. Каждый знак вспыхивал и гас, будто кто-то невидимый дергал за нитку.

Я поняла сразу.

Огонь вызвала не Милада.

Его вытолкнула вязь.

— Не лейте воду, — сказала я.

Нянька вздрогнула и чуть не выронила кувшин.

Клариса резко повернулась.

— Что вы здесь делаете?

— То, что сейчас нужно.

— Вам нельзя находиться в детском крыле.

— Потом обсудим.

Я не пошла к Миладе. Резкое движение могло испугать ее сильнее. Я опустилась на одно колено в нескольких шагах от огня, чтобы не нависать над ребенком.

— Милада, — позвала я спокойно. — Посмотри на меня.

Девочка не шевельнулась.

Огонь на занавеске поднялся выше. Ткань чернела, но не падала. Это точно была магическая вспышка, завязанная на страх.

— Не слушай ее! — крикнул Тихомир. — Милада, смотри на меня!

Милада дернулась, и браслет вспыхнул ярче. Огонь лизнул край ковра.

— Тихомир, тише, — сказала я.

— Не командуйте мной!

— Я не командую. Ты ее пугаешь.

Он замер, будто я ударила.

— Я не пугаю ее.

— Я знаю. Но она слышит не только тебя. Она слышит всех сразу.

Мальчик перестал дергаться. Наставник все еще держал его за плечи, но уже слабее.

Я снова посмотрела на Миладу.

— Я не подойду, пока ты не разрешишь. Просто кивни, если слышишь меня.

Несколько мгновений ничего не происходило.

Потом девочка едва заметно кивнула.

В комнате кто-то выдохнул.

— Хорошо, — сказала я. — Теперь посмотри на занавеску. Это не ты. Слышишь? Это не ты.

Браслет дернулся на ее руке красным кольцом.

Милада закрыла глаза.

— Не надо закрывать, — сказала я. — Я здесь. Тихомир здесь. Ты не одна.

Клариса шагнула ко мне.

— Прекратите. Вы не знаете, как обращаться с ее приступами.

Я не повернула головы.

— А вы знаете?

Она замолчала.

Я протянула руку ладонью вниз, не к девочке, а к полу перед собой. На камне были выбиты тонкие линии защиты. Их можно было использовать, если не пытаться подавить огонь силой.

— Милада, я сейчас нарисую знак. Он не коснется тебя. Он просто остановит огонь на ткани. Хорошо?

Девочка снова кивнула.

Я провела ногтем по собственной ладони. Слишком сильно. Кожа раскрылась, выступила кровь. Брачная печать на запястье тут же отозвалась болью, но я не стала смотреть на нее. Капля упала на камень.

Одна линия.

Вторая.

Круг не замкнутый — полукруг, чтобы огню было куда уйти. Острожские печати не душили стихию. Они давали ей границу и выход. Мама говорила: если запереть огонь без выхода, он найдет его в живом.

Я не собиралась делать Миладу выходом.

— Не двигайтесь, — прошептала одна из нянек.

— Я не двигаюсь, — ответила я и закончила знак.

Огонь дернулся.

Браслет на руке Милады вспыхнул так ярко, что девочка вскрикнула. Коротко, больно.

Тихомир рванулся вперед.

— Нет!

— Стой! — я впервые повысила голос.

Он замер на полушаге.

Я тут же снова заговорила с Миладой спокойно:

— Это браслет сердится, не ты. Смотри на меня.

Она открыла глаза.

Слезы стояли в них, но не падали.

— Молодец, — сказала я. — Теперь вдох. Не большой. Маленький. Вот так.

Я вдохнула сама, чтобы она видела.

Милада повторила.

Огонь на занавеске сжался. Темные прожилки у основания стали тоньше.

— Еще раз.

Она снова вдохнула.

Я коснулась пальцами крови на камне и повернула знак.

Пламя вытянулось в одну узкую ленту, скользнуло по краю моей печати и ушло в пустую бронзовую чашу у камина. Чаша вспыхнула красным, потом огонь погас.

Занавеска осталась висеть черной, обожженной, но комната больше не горела.

Никто не говорил.

Я медленно убрала руку от пола.

Слишком быстро вставать было нельзя. Перед глазами на миг потемнело. Простая печать не должна была так выматывать, но брачная связь сработала глубже. Значит, повреждение в браслете было сильнее, чем я думала.

Милада смотрела на меня.

Впервые без того полного, закрытого страха.

Не доверие еще. Нет. Просто удивление, что я не причинила ей боли.

— Все хорошо, — сказала я.

— Нет, — прошептал Тихомир.

Я повернулась к нему.

Мальчик стоял бледный, с дрожащими руками. Но смотрел он не на сестру.

На меня.

— Что вы с ней сделали?

— Остановила огонь.

— Вы тронули ее печать.

— Я тронула огонь.

— Браслет вспыхнул из-за вас!

— Браслет вспыхнул, потому что я помешала ему давить ее сильнее.

Он шагнул вперед.

Наставник попытался удержать, но Тихомир вывернулся.

— Лжете.

— Нет.

— Все лгут! — выкрикнул он. — Все говорят, что хотят помочь, а потом Миладе больно!

Милада дернулась, и я сразу увидела: браслет опять начал светиться.

— Тихомир, — сказала я тихо, — посмотри на ее руку.

Он не хотел. Не сразу. Но потом все-таки опустил взгляд.

Темные знаки под браслетом двигались.

Не как ожог. Как письмена.

Мальчик застыл.

— Это... — Он не договорил.

Клариса быстро подошла к Миладе и закрыла ее запястье рукавом.

— Хватит. Княжна устала.

— Не закрывайте, — сказала я.

— Вы и так сделали достаточно.

— Я сказала: не закрывайте.

Клариса выпрямилась. Ее лицо оставалось красивым, но мягкость исчезла.

— Напомнить вам, госпожа Веренская, что вы находитесь здесь против прямого запрета князя?

— Напомните. Но сначала объясните, почему у ребенка на руке движется чужая вязь.

— Вы не имеете права обвинять людей в том, чего не понимаете.

— Я понимаю печати.

— Но не понимаете детей.

Это попало точнее, чем она рассчитывала.

Потому что было отчасти правдой.

Я не знала этих детей. Не знала, что говорить им утром, что они едят на завтрак, как засыпают, по кому плачут, кого боятся. Я не знала, как Милада смеялась до смерти матери и смеется ли теперь вообще.

Но я знала боль от магии на коже.

И знала, когда взрослые прикрывают страх ребенка красивыми словами.

— Возможно, — сказала я. — Но если я чего-то не понимаю, я спрашиваю. А не надеваю на ребенка браслет, который отвечает за нее.

Дверь распахнулась.

Радомир вошел без плаща, но с таким лицом, что все в комнате будто стали ниже. За ним появился Витослав. Начальник стражи мгновенно оценил обожженную занавеску, бронзовую чашу, меня на колене у печати, Миладу у Кларисы и Тихомира между нами.

Радомир увидел то же самое.

Только, наверное, в другом порядке.

Сначала меня рядом с его дочерью.

Потом кровь на моей ладони.

Потом испуганную Миладу.

— Что здесь произошло?

Никто не ответил сразу.

Тихомир шагнул вперед.

— Она колдовала над Миладой.

Милада вздрогнула.

Я медленно поднялась. Пол чуть качнулся, но я удержалась.

— Я остановила огонь.

— Огонь начался после того, как вы вошли? — спросил Радомир.

— Нет.

Он перевел взгляд на Кларису.

Она опустила голову ровно настолько, чтобы выглядеть сдержанной.

— Князь, я не видела самого начала. Княжна испугалась, занавеска вспыхнула. Госпожа Веренская появилась почти сразу и применила печать.

— Без разрешения, — сказал Тихомир.

Радомир посмотрел на сына.

— Ты видел, как начался огонь?

Мальчик открыл рот. Закрыл.

Его злость столкнулась с правдой, и на лице стало видно, как трудно ему выбрать.

— Нет, — выдавил он. — Но Миладе стало больно, когда она... когда госпожа Веренская нарисовала знак.

— Потому что браслет отреагировал, — сказала я.

Радомир повернулся ко мне.

— Я приказал вам ждать.

— А вашей дочери приказать не гореть вы не успели.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как потрескивает обугленная ткань.

Это была плохая фраза. Слишком резкая. Но уже сказанная.

В глазах Радомира появился знакомый красный отблеск.

— Все выйдите.

Клариса взяла Миладу за плечи.

— Князь, княжне лучше...

— Все, кроме детей и госпожи Веренской.

Клариса замерла.

— Конечно.

Она отпустила Миладу не сразу. Мне не понравилось это промедление. Миладе тоже: девочка чуть сжала пальцы.

Витослав вывел нянек, наставника и стражников. Клариса ушла последней. Перед выходом она посмотрела на меня — быстро, холодно, уже без притворной заботы.

Дверь закрылась.

Мы остались вчетвером.

Радомир подошел к Миладе. Он не взял ее на руки, не обнял. Только присел перед ней на одно колено и посмотрел в лицо.

— Больно?

Девочка не ответила.

— Покажи руку.

Милада спрятала запястье за спину.

Это было хуже любого ответа.

Радомир медленно выпрямился. Его лицо стало жестче.

— Тихомир.

Мальчик сразу напрягся.

— Я не виноват.

— Я не спрашивал, виноват ли ты. Я спросил бы, видел ли ты, кто был рядом с Миладой перед вспышкой.

— Няня. Клариса. Наставник. Я вошел потом.

— Почему ты вошел?

— Она позвала.

— Милада?

Тихомир сжал губы.

— Нет. Няня. Сказала, сестре опять плохо.

Опять.

Я услышала это слово и посмотрела на Радомира.

Он тоже услышал.

— Как часто это происходит? — спросила я.

— Это не ваш вопрос, — сказал он.

— Уже мой. Моя кровь только что остановила огонь, который ваш дом не смог удержать.

— Я не давал вам права использовать кровь рядом с моей дочерью.

— А кто-то дал право использовать чужую вязь на ее теле?

Радомир сделал шаг ко мне.

— Не сейчас.

— Именно сейчас. Пока знаки еще активны.

Тихомир вдруг сказал:

— Она права.

Мы оба посмотрели на него.

Мальчик побледнел, будто сам испугался своих слов, но не отступил.

— На руке были знаки. Они двигались. Я видел.

Милада подняла на брата глаза.

Он подошел к ней и осторожно коснулся ее плеча.

— Покажи отцу.

Девочка замотала головой.

— Мила, — голос Тихомира стал тише. Не мягче, а бережнее. — Покажи. Я рядом.

От этого простого «я рядом» у меня в горле стало тесно.

Милада медленно вытянула руку.

Радомир не прикоснулся к браслету. Только отодвинул рукав двумя пальцами.

Знаки были уже слабее. Но еще видны.

Темные, тонкие, расположенные по кругу под золотом.

Радомир смотрел на них долго.

Слишком долго для человека, который будто бы все знал о защите дочери.

— Это не родовая вязь Веренских, — сказал он наконец.

— Нет, — ответила я.

— Что это?

— Подавление. Но не полное. Оно не забирает пламя. Оно делает хуже: удерживает его до срыва, а потом толкает наружу.

Тихомир резко вдохнул.

— Значит, Милада не виновата?

Я посмотрела на него.

— В том, что огонь срывается? Нет.

У мальчика лицо стало совершенно пустым. Так иногда выглядят люди, которым только что убрали привычную вину, а они еще не знают, как стоять без нее.

Радомир закрыл рукав на руке дочери.

— Витослав!

Дверь открылась сразу. Начальник стражи, похоже, стоял прямо за ней.

— Князь.

— Найдите Савву. И Лавра. Сейчас.

— Да.

— И никого из детского крыла не выпускать без моего разрешения.

— Понял.

Дверь снова закрылась.

Я ожидала, что Радомир наконец скажет: вы были правы. Или хотя бы: я проверю. Но он повернулся ко мне, и его лицо снова стало холодным.

— Вы вернетесь в свои покои.

— Сейчас?

— Сейчас.

— После всего, что вы увидели?

— Именно после этого.

Я не понимала.

И это разозлило сильнее, чем прямой запрет.

— Вы только что убедились, что браслет опасен.

— Я убедился, что рядом с вами моя дочь оказалась в центре магического всплеска, а вы использовали кровь без моего разрешения.

— Я спасла ее.

— Возможно.

Слово ударило неожиданно больно.

Возможно.

Милада вдруг пошевелилась. Сделала маленький шаг ко мне. Не подошла. Просто шаг.

Радомир заметил.

Тихомир тоже.

Я не протянула руку. Не улыбнулась. Только посмотрела на девочку и тихо сказала:

— Ты хорошо держалась.

Милада смотрела на меня несколько секунд. Потом едва заметно кивнула.

Радомир увидел это.

И, кажется, именно это решило все.

— С этого момента, — произнес он, — вы не приближаетесь к наследникам без меня.

Я молчала.

— Ни в коридоре. Ни в библиотеке. Ни при вспышке. Ни при крике. Вы сообщаете страже и ждете.

— А если ждать будет некогда?

— Вы ждете.

— Тогда вы просите меня выбирать между вашим приказом и жизнью ребенка.

Он подошел ближе.

— Я прошу вас не делать вид, что за один день вы поняли моих детей лучше меня.

— Нет. Я прошу вас не делать вид, что приказ защищает лучше, чем внимание.

Мы стояли почти напротив друг друга. Между нами был запах дыма, кровь на моей ладони и две пары детских глаз.

Радомир сказал очень тихо:

— Вы не представляете, что значит потерять мать этих детей.

— Не представляю.

— Тогда не трогайте то, что осталось от ее места.

Вот оно.

Не запрет. Не политика. Боль.

Я могла бы ударить ответом. Сказать, что место Аурики не в браслете на руке ее дочери. Что память матери не должна быть клеткой для живых детей. Что если он так боится потерять прошлое, то рискует не увидеть настоящее.

Но Милада стояла рядом. И Тихомир слышал каждое слово.

Поэтому я сказала только:

— Я не трогаю место Аурики. Я трогаю огонь, который жжет ее дочь.

Радомир отвернулся первым.

— Витослав проводит вас.

— Вы обещали никого не выпускать из детского крыла.

— Я сделаю для вас исключение.

— Как щедро.

Он бросил на меня взгляд.

— Не испытывайте мое терпение, Ясения.

— А вы не испытывайте мою совесть, Радомир.

В этот раз он не поправил обращение.

Дверь открылась. Витослав вошел вместе с Саввой Яровым. Лекарь сразу увидел обожженную занавеску и побледнел.

— Госпожа Веренская уходит, — сказал Радомир.

Витослав кивнул мне.

Я прошла к выходу.

У самой двери обернулась.

Тихомир смотрел в пол. Милада — на меня. Радомир стоял между нами. Не как муж. Не как отец, который понял. Как стена, которую он сам считал защитой.

Я не сказала ничего.

Иногда молчание было единственным способом не разрушить то малое, что успело появиться.

Витослав проводил меня до решетки. Там остановился.

— Я могу дойти сама.

— Князь велел проводить.

— Конечно.

Мы пошли по коридору. За спиной закрылась решетка детского крыла.

Тяжелый звук металла прошел по спине холодом.

— Вы считаете, я была неправа? — спросила я.

Витослав не ответил сразу.

— Я считаю, что вы спасли княжну.

— Но?

— Но в этом доме спасение тоже нужно доказать.

Я посмотрела на свою ладонь. Кровь уже подсыхала тонкой темной линией. Простая печать забрала слишком много сил. Если браслет Милады был только первым слоем, дальше все окажется хуже.

— Витослав.

— Да?

— Вы видели знаки.

— Видел.

— И запомнили?

Он остановился.

— Я начальник стражи, госпожа. Я запоминаю то, что может однажды стать уликой.

Это был не союз.

Но уже не равнодушие.

У моих покоев стояли двое стражников.

Новые.

Я медленно повернулась к Витославу.

— Он не ждал вечера.

— Князь быстро исполняет обещания.

— Или угрозы.

— В его случае это часто одно и то же.

Стражники открыли дверь.

Я вошла в комнату. Радана вскочила от окна. На ее лице впервые было настоящее беспокойство.

— Вы ранены?

— Нет.

Она посмотрела на ладонь.

— Это кровь.

— Моя. Но не от раны, которая имеет значение.

Радана закрыла дверь, быстро принесла воду и чистую ткань. Я села у стола. Только теперь усталость накрыла полностью. Не слабость даже. Пустота после магии, когда тело еще держится, а внутри будто вынули опору.

— Расскажете? — спросила Радана.

Я рассказала.

Не все. Но главное: огонь, браслет, знаки, запрет Радомира.

Радана молча промыла мне ладонь. Потом нанесла мазь. Пекло сильно, зато мысли немного прояснились.

— Он поставил стражу, — сказала она.

— Да.

— Значит, вы попали туда, куда не должны были.

— В детское крыло?

— В правду.

Я устало закрыла глаза.

— Не говорите красиво, Радана. Сегодня я слишком устала для красивостей.

— Тогда скажу просто. Если вас заперли после того, как вы спасли ребенка, значит, кто-то очень боится, что вы спасете его еще раз.

Я открыла глаза.

За окном красный замок жил прежней жизнью. Стража ходила по стенам. Слуги спешили по двору. В детском крыле, наверное, сейчас Савва осматривал Миладу, Радомир задавал вопросы, а Лавр Рогнедин готовил ответы.

Я была в своих покоях.

Под охраной.

С запретом приближаться к детям.

Но теперь я точно знала: Милада посмотрела на меня без страха. Тихомир увидел знаки. Витослав запомнил их как улику.

И браслет на руке маленькой наследницы больше не был просто украшением, о котором все могли молчать.

Я положила забинтованную ладонь на стол и почувствовала, как под тканью тихо пульсирует брачная печать.

Не зов.

Не приказ.

Предупреждение.

Завтра меня должны были привести к первому обряду стабилизации.

А значит, завтра у меня будет законное право снова увидеть детей.