Глава 13. Брачная чаша

Зал Первого Пламени ночью был похож не на место брака, а на место, где прячут старый грех.

Днем красный камень стен казался торжественным. При свете множества факелов он держал тепло, блеск, власть. Сейчас огонь горел только в четырех чашах у входа, и от этого своды казались выше, а тени — глубже.

Я вошла вслед за Радомиром и сразу почувствовала, как брачная печать на запястье стала тяжелее.

Не больнее.

Именно тяжелее.

Словно кто-то положил на кожу невидимый металлический обруч.

— Она отвечает, — сказал Радомир.

Он не спрашивал.

Заметил.

— Да.

— Сильно?

— Пока терпимо.

Савва, который шел позади, тут же недовольно произнес:

— Слово «пока» мне уже не нравится.

— Мне тоже, — ответила я. — Но оно честное.

Радана остановилась у дверей. Витослав проверил боковые проходы, велел двум стражникам остаться снаружи и сам вернулся к нам. Он двигался тише, чем можно было ожидать от человека его роста. В этом доме тихо ходили не только те, кто прятался. Те, кто охранял, тоже умели не шуметь.

В центре зала стояла каменная брачная чаша.

Та самая.

Я помнила ее слишком хорошо. Красный камень, глубокое ложе, темный край, на котором в день свадьбы лежала моя кровь. Тогда огонь поднялся до сводов. Тогда все ахнули. Тогда Радомир шагнул ко мне, а жрец сказал, что пламя приняло кровь Острожских сильнее, чем ожидалось.

Теперь огня в чаше не было.

Но пустой она не выглядела.

Я подошла ближе, остановившись в двух шагах.

— Не касаться, — сказал Савва.

— Я еще даже не подумала.

— Вы часто думаете руками.

Радомир бросил на лекаря короткий взгляд.

— Савва.

— Что? Я защищаю ценное имущество дома.

Я подняла брови.

— Меня?

— Вашу способность стоять на ногах.

Витослав тихо сказал:

— Уже почти забота.

— Не начинайте все сразу, — буркнул Савва.

В другое время я могла бы улыбнуться. Но сейчас брачная печать тянула все сильнее.

Я сняла с запястья тонкую повязку, которую Савва наложил после ночной раны. Линия брака проступала бледно-красной. Под ней шла тонкая серая тень.

Савва увидел и сразу шагнул ближе.

— Это не было утром.

— Потому что утром мы были не здесь.

Радомир остановился рядом со мной.

— Что это?

— След связи. Не самой печати, а того, что к ней привязали.

— Через чашу?

— Думаю, да.

Он посмотрел на камень.

— Что нужно?

Мне на миг стало странно от этого вопроса.

Раньше он сказал бы: что вы будете делать, что нельзя, сколько крови, где опасность. Сейчас спросил иначе. Не приказом, не сомнением. Как человек, который готов делать вместе.

— Сначала свет, — сказала я. — Не огонь дракона. Обычную лампу.

Витослав сам снял со стены переносной фонарь и поставил на пол рядом с чашей. Желтый свет лег ниже красного, и камень сразу показал то, что скрывал факельный блеск.

На внутренней стороне чаши были царапины.

Тонкие.

Ровные.

Не древние. Новые. Их пытались затереть, но камень помнил форму.

Я опустилась на колено.

Савва недовольно вдохнул, но промолчал.

— Видите? — спросила я.

Радомир присел рядом, но не слишком близко. Левое плечо, где был ожог, все еще мешало ему двигаться свободно. Он старательно не показывал боль.

Я все равно видела.

— Борозда, — сказал он.

— Не борозда. Слив.

Витослав подошел ближе.

— Слив в каменной чаше?

— Да. Очень тонкий. Его можно закрыть воском или старой вставкой так, что при обычном осмотре никто не заметит.

Радомир провел взглядом по краю, но не коснулся.

— Куда вел?

— Под чашу.

Мы все посмотрели на основание.

Постамент выглядел цельным. Красный камень, родовые знаки, тяжелая резьба. Но теперь я знала, что искать. Если чаша принимала кровь, а кто-то хотел ее забрать, должен был быть путь вниз. Не большой. Каплям много места не нужно.

— Витослав, — сказал Радомир.

Начальник стражи уже присел с другой стороны.

— Есть щель. Узкая. Уходит в постамент.

Савва выругался так тихо, что Радана у двери все равно услышала и осуждающе посмотрела на него.

— Эта чаша проверялась перед свадьбой? — спросила я.

Радомир медленно поднялся.

— Жрецами.

— Кто еще был в зале?

— Те, кто готовил обряд. Лавр. Клариса. Писари. Слуги.

— Старая чаша из сокровищницы могла стоять под постаментом?

Он посмотрел на Витослава.

Тот ответил:

— Если нижняя ниша открывается из служебного прохода. В описи зала такие ниши не указаны.

— В старых залах часто не указывают самое важное, — сказала я. — Особенно если этим пользуются люди, которым не нужны лишние вопросы.

Радомир повернулся к дальней стене.

— Здесь есть проход.

— Вы знали?

— Я знал о старом княжеском выходе. Не о нижней нише.

— Где?

Он не ответил словами. Подошел к стене за центральной чашей, нажал на темный камень в резном крыле дракона. Что-то внутри тихо сдвинулось. Узкая панель открылась ровно настолько, чтобы прошел один человек.

Из проема пахнуло пылью и холодным камнем.

Савва сразу сказал:

— Нет.

Мы с Радомиром одновременно посмотрели на него.

— Я еще не сказала, что пойду, — произнесла я.

— Вы подумали.

— Вы не можете лечить мои мысли.

— С каждым днем все больше жалею.

Радомир проверил проем взглядом.

— Витослав, снаружи.

— Князь...

— Если кто-то подойдет к залу, задержите.

— Вы пойдете вдвоем?

— Да.

— Тогда хотя бы я...

— Нет. Проход узкий. Если ловушка сработает, чем меньше крови Веренских и чужого железа рядом, тем лучше.

Витославу это не понравилось. Но спорить он не стал.

Радана подошла ко мне.

— Возьмите.

Она протянула маленький сверток.

— Что там?

— Мел, соль и чистая нить. После всего, что происходит, я решила, что у приличной женщины это должно быть в кармане.

Савва посмотрел на нее почти с восхищением.

— Радана, если госпожа выживет, это будет ваша заслуга.

— Если не выживет, я скажу, что вы плохо лечили.

— Справедливо.

Я взяла сверток и спрятала в рукав. Потом посмотрела на Радомира.

— Без огня, если сможете.

— В темноте вы упадете.

— Значит, маленький огонь. И не держите его долго.

— Вы опять командуете.

— Нет. Берегу ценное имущество дома.

На этот раз Витослав откровенно отвернулся.

Радомир посмотрел на меня так, будто хотел сделать выговор, но передумал. Вместо этого зажег над ладонью маленький ровный огонь.

Мы вошли в проход.

Панель за спиной закрылась не полностью. Оставила узкую щель света. Дальше шел короткий спуск, затем низкий коридор под Залом Первого Пламени. Здесь было тесно. Радомиру приходилось идти чуть боком. Камень под ногами был сухой, но в воздухе стоял запах старого воска.

И крови.

Не свежей. Старой, почти выветрившейся.

Я остановилась.

— Чувствуете?

— Да.

Радомир не уточнил, что именно.

Внизу, прямо под центральным постаментом, оказалась круглая ниша. В ней должен был стоять сосуд. На камне остался след от дна — тонкое красное кольцо и несколько засохших темных точек.

Сосуда не было.

— Вот куда ушла кровь, — сказала я.

Голос прозвучал тише, чем я хотела.

Радомир стоял рядом, и огонь над его ладонью почти не двигался.

— Наша кровь.

— Да.

Я присела у ниши. Точки на камне были слишком малы для обычной проверки, но не для меня. Брачная печать уже откликалась на них так сильно, что я могла бы закрыть глаза и все равно найти след.

— Не касайтесь, — сказал Радомир.

— Я помню.

Я достала из свертка Раданы мел и провела полукруг вокруг пятен, не задевая их. Потом положила рядом щепотку соли. Соль потемнела с одного края.

— Пепельная связка, — сказала я.

Радомир присел рядом. В тесном проходе его плечо почти касалось моего. Я чувствовала тепло его тела и осторожное напряжение, с которым он держался, чтобы не задеть меня.

— Объясните.

— Кровь стекала из брачной чаши в сосуд под постаментом. В сосуде уже была пепельная основа. Она не дала крови высохнуть как обычной. Она связала ее с нашей брачной печатью. Поэтому меня могли вести во сне. Поэтому ваша подпись могла отзываться серым следом. Поэтому платок Милады стал крючком.

— Кто-то использовал нашу клятву как поводок.

Слова прозвучали страшно именно потому, что были точными.

— Да.

Радомир закрыл глаза.

На миг.

Потом снова открыл.

— Можно оборвать?

— Можно. Но если оборвать грубо, тот, у кого сейчас сосуд, почувствует.

— Значит, не грубо.

— Нужно поставить встречную нить. Не разрыв. Подмену направления.

— Куда?

Я посмотрела на него.

— В пустоту. Лучше — в старую соль или холодный камень. Связка будет думать, что все еще держит нас, но на самом деле будет тянуть мертвый след.

— Цена?

Вот теперь он спросил правильно.

— Нужна не кровь. Нужна воля обоих, чья кровь была взята.

— То есть моя и ваша.

— Да.

— Что делать?

Я положила белую нить вокруг пятен, оставив концы свободными.

— Повторяйте за мной. Только не как князь.

— А как кто?

— Как человек, чье согласие украли.

Он смотрел на меня несколько секунд.

— Это вы тоже должны сказать.

Я поняла не сразу.

Потом поняла.

У меня тоже украли согласие. Сначала договором. Потом брачной чашей. Потом ночной подставой.

Я медленно кивнула.

— Да.

Мы положили пальцы на разные концы нити. Не касаясь крови. Не касаясь друг друга. Но расстояние между нашими руками было таким маленьким, что тепло его кожи все равно чувствовалось.

— Моя кровь была дана для брака, — сказала я тихо. — Не для чужой воли.

Радомир повторил:

— Моя кровь была дана для брака. Не для чужой воли.

Нить дрогнула.

— Моя печать держит клятву, — продолжила я. — Не обман.

— Моя печать держит клятву. Не обман.

Серый след на камне поднялся тонкой дымкой.

— Чужая связка идет в пустой камень. Чужая воля не касается живого.

Радомир повторил за мной слово в слово.

На последнем звуке нить стала серой.

Не сгорела.

Просто потемнела, приняла на себя след и легла в трещину камня, будто всегда там была.

Брачная печать на моем запястье резко потеплела. Потом боль отступила.

Не исчезла совсем, но больше не держала.

Я выдохнула и только тогда поняла, что сидела слишком напряженно.

— Получилось? — спросил Радомир.

— Частично.

— Что значит частично?

— Связь с нами ослаблена. Но сосуд с кровью все еще существует. Если тот, кто его держит, поймет подмену, он попытается использовать другой путь.

— Какой?

— Детей.

Он стал совершенно неподвижным.

— Почему детей?

— Потому что брачная печать была нужна для стабилизации их пламени. Через них можно ударить по нам обоим.

Радомир поднялся так резко, что едва не задел свод.

— Идем.

Мы развернулись к выходу.

И в этот момент наверху, в Зале Первого Пламени, раздался голос.

Чужой.

Не Витослава.

— Проверьте за чашей. Старший советник сказал, здесь может быть открытый ход.

Радомир мгновенно погасил огонь.

Темнота упала резко.

Я даже вдохнуть не успела, как его рука легла мне на талию, удерживая от шага в сторону. Не грубо. Точно.

— Тихо, — прошептал он у самого уха.

Я кивнула, хотя он не мог видеть.

Наверху двигались люди. Слышались шаги, скрип металла, тихое постукивание по стенам. Кто-то проверял панели.

Витослав должен был остановить их у входа.

Если они уже внутри, значит, либо у него не было права задержать, либо пришли не обычные стражники.

— Сюда, — почти беззвучно сказал Радомир.

Он повел меня не к тому проходу, через который мы вошли, а вглубь коридора. Я шла на ощупь, пальцами касаясь стены. В темноте каждый звук становился слишком громким: мое дыхание, шорох платья, глухой стук сердца.

Сзади щелкнула панель.

Голоса стали ближе.

— Здесь пусто.

— Старший советник сказал проверить нижний ход.

Радомир остановился.

Нижний ход.

Они знали.

Он прижал меня спиной к стене в узкой нише. Сам встал передо мной, закрывая почти полностью. В темноте я чувствовала только его тепло и запах дыма от потушенного огня.

Наверху что-то скрежетнуло.

Они открывали проход.

— Радомир, — прошептала я.

— Молчите.

— Если они войдут, мы окажемся заперты.

— Не окажемся.

— Вы знаете выход?

— Я знаю этот зал лучше тех, кто пришел по чужой подсказке.

В его голосе было такое спокойствие, что мне захотелось верить. Но я уже знала: спокойствие Радомира часто означает не отсутствие опасности, а его решение не показать ее другим.

Он взял мою руку.

Не за запястье.

За пальцы.

— Ступени вниз. Потом поворот налево. Низко пригнитесь.

— Вы заранее предупреждаете. Прогресс.

— Не сейчас.

— Я молчу.

— Нет.

И все же его пальцы сжались на моих чуть крепче.

Мы двинулись дальше. За спиной открылся вход, и вниз пролился слабый свет. Люди уже спускались. Радомир вел меня быстро, но не рывком. Один раз я споткнулась о выступ, он удержал. Второй раз камень задел плечо, и я едва не вскрикнула, но успела прикусить губу.

Коридор неожиданно расширился.

Потом закончился маленькой круглой дверью.

— Закрыта? — прошептала я.

— Нет.

Радомир нащупал что-то в стене. Дверь поддалась внутрь, и мы вышли в узкий старый проход, где пахло пылью, сухим деревом и холодным воздухом.

Он закрыл дверь за нами.

Только тогда снова зажег крошечный огонь.

Мы оказались в заброшенной галерее. Слишком узкой для парадного крыла, слишком чистой для настоящего подземелья. По одной стороне шли слепые окна, по другой — деревянные панели, потемневшие от времени.

— Где мы? — спросила я.

— Старый ход князей. Из Зала Первого Пламени к жилому крылу.

— Почему он не указан в планах?

— Потому что князья не любили, когда планы знали больше, чем нужно.

Я прислонилась к стене и только теперь поняла, как сильно дрожат руки.

Не от страха.

От напряжения, от недосыпа, от того, что наша кровь была украдена, а Лавр уже успел отправить людей к залу.

Радомир смотрел на меня.

— Сядьте.

— Здесь?

— Да.

— Это приказ?

— Это попытка не дать вам упасть.

— Звучит почти вежливо.

— Я стараюсь.

И почему-то именно эта короткая фраза сломала мою собранность.

Не полностью. Я не заплакала. Не села на пол от слабости. Просто усталость вышла на лицо раньше, чем я успела ее спрятать.

Радомир увидел.

Он не подошел сразу. Сначала погасил огонь до совсем маленького, чтобы свет не бил в глаза. Потом снял плащ и положил на широкий каменный выступ у стены.

— Сядьте, Ясения.

Я села.

На этот раз без спора.

Он остался стоять рядом. Невидимая стража между мной и темным ходом, между мной и голосами людей Лавра, которые где-то внизу уже, наверное, нашли пустую нишу под чашей.

— Они поймут, что мы были там, — сказала я.

— Возможно.

— Нить?

— Вы спрятали ее хорошо.

— Но следы шагов...

— Камень старый. Там много следов.

— Радомир.

Он посмотрел на меня.

— Да. Они поймут.

Иногда его честность была невыносимой.

— Тогда зачем успокаивали?

— Я не успокаивал. Я давал вам время сесть.

Я закрыла глаза.

— Вы ужасный человек.

— Витослав говорит, не самый худший.

— Витославу платят.

— Недостаточно, чтобы он лгал.

Я не хотела улыбаться.

Улыбнулась все равно.

Совсем слабо.

Когда открыла глаза, Радомир смотрел на меня так, что эта слабая улыбка исчезла сама. Не от страха. От того, что взгляд был слишком внимательным. Не княжеским. Не оценивающим. Он смотрел, будто пытался понять, в какой момент я стала для него не только причиной вопросов и носительницей нужной крови.

— Что? — спросила я.

Он не ответил сразу.

Потом сказал:

— Я начал ждать вашего голоса в доме.

Я замерла.

— Моего?

— Да.

— Потому что я спорю?

— В том числе.

— Какая странная потребность.

— Я тоже так подумал.

Голос был сухим, но в нем не было насмешки.

Только признание, которое далось ему трудно.

— Сначала я ждал его, чтобы понять, где вы снова нарушили запрет, — продолжил он. — Потом — чтобы знать, что вы еще в замке. После восточной башни... чтобы убедиться, что вы очнулись.

Я не знала, что сказать.

Правильных слов не было. Красивых я не хотела. Легкие сейчас прозвучали бы ложью.

— Я не должна становиться еще одной вашей ответственностью, — сказала я наконец.

— Уже стали.

— Это не утешает.

— Меня тоже.

Мы смотрели друг на друга в полутьме старого хода. За стенами где-то шли люди, искали нас, искали следы, готовили новые обвинения. В детском крыле спали или не спали дети. Лавр, наверное, уже собирал следующие слова.

А здесь, в узкой галерее, было так тихо, что я слышала дыхание Радомира.

— Вы боитесь? — спросила я.

— За вас?

— Вообще.

Он чуть склонил голову.

— Да.

Ответ был коротким.

Настоящим.

— Я тоже.

Он сделал шаг ближе.

— Вы редко это признаете.

— А вы часто?

— Нет.

— Тогда мы оба плохо обучены простым вещам.

— Возможно.

Он протянул руку, но остановился, не коснувшись моего лица.

Вот это движение оказалось опаснее прикосновения.

Потому что в нем был выбор.

Не взять.

Спросить без слов.

Я могла отвернуться. Могла встать. Могла сказать, что сейчас не время, не место, что между нами слишком много боли, лжи, чужой крови, детей, Аурики, договора.

Все это было правдой.

И все же я не отвернулась.

Радомир коснулся моей щеки пальцами. Осторожно, словно боялся не моей хрупкости, а своего права на этот жест.

Я закрыла глаза на одно мгновение.

Когда открыла, он был ближе.

— Я не прошу доверять мне, — сказал он тихо.

— Хорошо. Потому что я бы отказала.

— Знаю.

— И не прощаю вас.

— Знаю.

— И это ничего не решает.

— Да.

Но его рука все еще была у моей щеки.

А моя ладонь уже лежала на его запястье.

Я не помнила, когда коснулась его сама.

Он наклонился медленно. Настолько медленно, что у меня было время остановить.

Я не остановила.

Наши губы почти встретились.

Почти.

И в этот момент брачная печать на моем запястье вспыхнула болью.

Не теплом.

Болью.

Резкой, черной, холодной.

Я дернулась, схватившись за руку.

Радомир тут же отступил.

— Что?

Ответить я не успела.

Где-то далеко, но не внизу, а выше, в жилом крыле, ударил тревожный колокол.

Один раз.

Второй.

Третий.

Радомир побледнел.

— Детское крыло.

Мы уже бежали.

Не по главному коридору. По старому ходу, который выводил к жилым покоям. Радомир шел первым, теперь не скрывая огонь в руке. Пламя было маленьким, но злым. Я едва успевала за ним, придерживая платье и стиснув зубы, потому что брачная печать больше не просто болела.

Она тянула.

К Миладе.

К Тихомиру.

К страху.

Мы вылетели из скрытой панели в пустой коридор, где уже бежала стража. Один из людей Витослава едва не врезался в Радомира и тут же побледнел.

— Князь!

— Что?

— Детское крыло заперто изнутри. Двери не открываются. Огонь...

Он запнулся.

— Какой огонь? — спросил Радомир.

Стражник посмотрел на меня, потом снова на князя.

— Черный.

Мы свернули к лестнице.

Внизу уже был Савва. Он бежал со стороны лекарского крыла, на ходу застегивая сумку. Радана появилась следом, бледная, но собранная. Витослав был у решетки детского крыла, и по его лицу я поняла: все хуже, чем сказал стражник.

Решетка была закрыта.

За ней горел свет.

Не красный.

Черный огонь не похож на обычное пламя. Он не дает тепла. Не трещит. Не танцует по ткани. Он стоит, как живая тень, и пожирает не дерево, а силу.

За решеткой, в глубине коридора, я услышала крик Тихомира.

— Милада!

Радомир ударил по замку огнем.

Черное пламя за решеткой поднялось выше.

Я схватила его за руку.

— Нет! Ваш огонь его кормит!

Он замер.

На лице была такая ярость и такой страх, что мне стало больно смотреть.

— Мои дети там.

— Знаю. Поэтому не кормите ловушку.

Витослав уже пытался открыть решетку механически, но металл не поддавался. Савва стоял у стены, сжимая сумку.

— Ясения, — сказал Радомир.

В этом имени было все: приказ, просьба, доверие, страх.

Я подошла к решетке.

Черный огонь за ней шевельнулся.

Брачная печать на моем запястье стала ледяной.

И я поняла: связку из брачной чаши не просто проверили.

Ее перевели на детей.

Пока мы искали кровь в Зале Первого Пламени, кто-то запер наследников в ловушке, которую красный дракон не мог сжечь.

По ту сторону решетки снова закричал Тихомир.

А потом я услышала тихий, сорванный, почти забытый детский голос:

— Больно...

Милада.

Она заговорила.

От боли.

Радомир ударил кулаком по металлу.

— Открывай.

Я положила ладонь на холодную решетку и впервые за все время не стала считать цену заранее.

Детское крыло горело черным.