Глава 12. Обвиненная

— Руки на виду, госпожа Веренская.

Стражник сказал это не грубо.

И оттого стало хуже.

Я медленно подняла ладони выше, чтобы все видели: в одной руке ничего нет, на другой кровь. Не струится, не капает сильно. Тонкая темная полоса от основания большого пальца к запястью. Рана была свежей, но неглубокой. Такую можно сделать иглой. Ножом. Осколком печати. Или чужой рукой, если нужно оставить след.

Я не помнила, как получила ее.

Это было самым страшным.

Память обрывалась на моей комнате, слабом огне в камине и боли в брачной печати. Потом — сон про чашу. Красный зал. Серый пепел на подписи.

А после — этот зал.

Открытая сокровищница.

Поврежденная родовая печать Веренских.

И Лавр Рогнедин, который смотрел на меня с печальной осторожностью человека, заранее готового к худшему.

Радомир стоял у входа.

Не двигался.

Его взгляд шел по залу быстро и точно: открытая дверь сокровищницы, разбитый край печати, кровь на моей руке, стража, советники, Лавр. Потом — мое лицо.

В этом взгляде не было слепой веры.

И не было немедленного приговора.

Только расчет, в котором каждое мгновение стоило слишком дорого.

— Никто не приближается, — сказал он.

Стражники остановились. Даже те, кто уже сделал шаг ко мне.

Лавр мягко произнес:

— Князь, с осторожностью спорить трудно, но печать повреждена. Если госпожа Веренская завершала действие, след может еще держаться на ней.

— Если, — повторил Радомир.

Одно слово. Но Лавр его услышал.

Я тоже.

Радомир вошел в зал. Витослав сразу прошел вдоль стены, проверяя окна, боковые двери, тени у колонн. Савва оказался рядом со мной почти одновременно с ним, но остановился в двух шагах, глядя не на кровь, а на мое лицо.

— Голова кружится? — спросил он.

— Да.

— Тошнит?

— Нет.

— Помните, как пришли сюда?

Я посмотрела на открытую дверь сокровищницы.

За ней в глубине мерцали закрытые ниши, красные лампы и металлические линии защиты. Я никогда раньше не была здесь. Даже не знала, где именно находится это место.

— Нет.

Шепот прошел по залу.

Лавр тихо вздохнул.

— Это тревожно.

Я повернула к нему голову.

— Как удобно, что вас тревожит все, что помогает вам говорить.

Радомир резко посмотрел на меня.

Не потому, что я была неправа.

Потому что сейчас любое мое слово могло стать новым камнем в стене обвинения.

Лавр же не обиделся.

Разумеется.

— Я понимаю ваше состояние, госпожа. Проснуться рядом с разрушенной печатью и ничего не помнить — тяжелое испытание.

— Я не спала здесь.

— Вы уверены?

Я замолчала.

Нет.

Уверена я была только в том, что легла в своей комнате.

А еще в том, что Милада написала на платке «Останься».

Этого я и держалась.

Савва сделал шаг ближе.

— Князь, ей нужно сесть.

— Нет, — сказал Лавр.

Радомир повернулся к нему медленно.

— Нет?

— Пока не проверены следы на полу и печати, лучше не нарушать положение тела. Мы не знаем, где именно она стояла во время повреждения.

Слова разумные.

Опять.

Я вдруг поняла: Лавр не хочет, чтобы я села не из жестокости. Он хочет, чтобы все видели меня стоящей посреди зала, с кровью на руке, напротив разбитой печати.

Как картину.

Как готовый приговор.

— Витослав, — сказал Радомир, — стул.

Лавр чуть опустил глаза.

— Князь...

— Она сядет.

Витослав принес стул сам. Поставил не у стены, не рядом с советниками, а в стороне от печати, где пол уже проверил взглядом. Савва подошел и, не спрашивая разрешения у Лавра, взял меня за локоть.

— Медленно.

Я села.

Только тогда поняла, как сильно дрожат ноги.

Радомир встал между мной и столом с поврежденной печатью. Не закрывая меня полностью, но уже не позволяя смотреть на меня как на выставленную улику.

— Что произошло? — спросил он.

Ответил не Лавр.

Один из стражников, высокий мужчина с короткой бородой.

— На третьей ночной смене сработала тихая тревога сокровищницы. Не общая. Только внутренняя. Мы пришли через северный вход. Дверь была открыта. Госпожа стояла у печати. Кровь уже была на камне.

— Вы видели, как она касалась печати?

Стражник замялся.

— Нет, князь. Мы вошли, когда повреждение уже было.

— Она говорила?

— Нет. Стояла молча.

— Сопротивлялась?

— Нет.

— Что держала в руках?

— Ничего.

Лавр мягко добавил:

— Кровь, однако, была ее.

— Вы проверили? — спросил Радомир.

— Предварительно, — ответил старший жрец, выступая вперед. — Печать откликнулась на род Острожских.

— На род, — сказал Радомир. — Не на Ясению лично.

Жрец поджал губы.

— В замке нет другого представителя этого рода.

— В замке есть ее кровь, оставленная в брачной чаше.

Тишина стала острее.

Я подняла голову.

Брачная чаша.

Он сказал это раньше меня.

Лавр посмотрел на Радомира внимательно.

— Князь, брачная чаша заперта в Зале Первого Пламени.

— После того, как старший советник настоял использовать старую чашу для обряда.

— Потому что этого требовала древняя формула.

— Формула, в которой уже нашли ошибку.

Лавр не ответил сразу.

Он умел чувствовать, где спорить опасно.

— Сейчас речь не о старой чаше, — сказал он наконец. — Речь о том, что госпожа Веренская оказалась в сокровищнице ночью, без сопровождения, без памяти и рядом с разрушенной родовой печатью. Мы обязаны защитить наследников и дом.

— От кого? — спросила я.

Все повернулись ко мне.

Голос был тише, чем я хотела, но не сломался.

— От женщины, которая даже не знает, как сюда пришла? Или от того, кто смог провести ее сюда мимо вашей стражи?

Лавр склонил голову.

— Иногда опасность действует не через волю человека.

Смысл был ясен.

Я могла быть не преступницей. Я могла быть орудием.

Еще удобнее.

— Вы хотите сказать, что мной управляли?

— Я говорю, что ваша кровь связана с поврежденными печатями наследников, брачной чашей и теперь с сокровищницей. Влияние могло быть взаимным. Возможно, вы не желали вреда.

— Как милосердно.

— Я стараюсь быть справедливым.

— Нет. Вы стараетесь оставить мне только два выбора: виновна сознательно или опасна невольно.

На лице Лавра появилась тень сожаления.

— А третий?

— Меня подставили.

— Кто?

— Вы.

В зале стало так тихо, что я услышала, как Савва резко втянул воздух.

Радомир не шелохнулся.

Лавр посмотрел на меня без злости. Только устало.

— Госпожа Веренская, ваши обвинения становятся все прямее и все менее доказательными.

— Ваши ловушки тоже.

— Я не стану отвечать на оскорбление.

— Конечно. Вы же предпочитаете отвечать документом.

Радомир сказал:

— Достаточно.

Не мне.

Всем.

Он повернулся к жрецу.

— Что повреждено?

Жрец подошел к постаменту. На нем лежала широкая круглая пластина из красного камня. По ней шли трещины, но не хаотичные. Они расходились от одного края, там, где виднелось темное пятно крови.

— Внешний слой родовой защиты сокровищницы, — сказал жрец. — Не ядро. Но если бы действие продолжалось, мог пострадать доступ к хранилищам наследников.

— Каким хранилищам?

— Личным вещам рода. Детским клятвенным предметам. Чашам первого пламени.

— Чаша первого пламени здесь? — спросила я.

Жрец резко посмотрел на меня.

— Вам это неизвестно?

— Мне многое неизвестно. Поэтому я спрашиваю.

Радомир ответил сам:

— Здесь хранятся старые родовые чаши. Но брачная чаша после обряда должна быть в Зале Первого Пламени.

— Должна, — повторила я.

Витослав уже вышел из сокровищницы и вернулся с лицом, которое мне не понравилось.

— Князь.

Радомир посмотрел на него.

— Говори.

— Ниша старых чаш вскрыта. Одна отсутствует.

Жрец побледнел.

— Это невозможно.

— Тогда сходите и убедитесь, — сказал Витослав.

Радомир не отвел взгляда от Лавра.

— Какая чаша?

— По описи нужно проверить, — ответил начальник стражи. — Но пустая ниша отмечена знаком брачных обрядов.

Я медленно закрыла глаза.

Вот он.

Настоящий удар.

Меня нашли с кровью у поврежденной печати.

И одновременно исчезла чаша, через которую можно было снять мою кровь и кровь Радомира.

Если Лавр захочет, он скажет, что я пыталась получить доступ к чаше, чтобы управлять родовыми подписями. Если будет мягче — что моя кровь сама потянулась к старой связи. В любом случае я становилась угрозой не только детям, но и власти Радомира.

— Обыскать мои покои, — сказала я.

Савва резко повернулся.

— Что?

— Обыскать сейчас. Пока кто-то не успел подложить то, что не успел раньше.

Лавр поднял брови.

— Вы сами просите об обыске?

— Да.

— Это разумно, — сказал он. — Хотя, возможно, болезненно.

— Не притворяйтесь, что вам больно.

— Я говорю о вашем положении.

— Мое положение с первого дня здесь было удобнее всем, кроме меня.

Радомир произнес:

— Витослав. Обыск проводят ваши люди. Радана присутствует. Савва — с госпожой Веренской. Лавр, вы остаетесь здесь.

— Князь, как старший советник я обязан...

— Вы остаетесь здесь.

В голосе Радомира не было пламени.

Именно поэтому спорить никто не стал.

Меня перевели в малую комнату рядом с сокровищницей. Не заперли. Но у двери встали двое людей Витослава. Савва промыл рану на моей ладони, нашел тонкий порез у основания пальца и нахмурился так, будто порез лично его оскорбил.

— Это не вы сделали, — сказал он тихо.

— Почему?

— Угол неудобный. Так режут, когда берут кровь у спящего человека или у того, кто не сопротивляется.

— Я могла быть в трансе.

— Могли. Но тогда рана была бы глубже или неровнее. Здесь точный прокол и короткий срез. Кто-то знал, сколько нужно.

Я смотрела на белую ткань, которая краснела под его пальцами.

— Сколько времени прошло?

— Час. Может быть, меньше.

— То есть меня могли привести сюда уже после того, как взяли кровь.

— Могли.

— А идти я могла сама?

Савва не ответил сразу.

— Если использовали сонную вязь или пепельную связь — да. Тело идет. Разум спит или видит навязанный сон.

Я вспомнила красный зал из сна.

Каменную чашу.

Серую подпись.

— Меня вели через брачную печать.

Савва поднял глаза.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я видела чашу. Не сокровищницу. Не коридор. Чашу. И подпись Радомира, которая писала сама себя пеплом.

Лекарь молчал.

— Скажите, что это бред от потери сил.

— Не скажу.

— Жаль.

Он перевязал ладонь.

— Князь должен знать.

— Знаю.

— Вы часто говорите «знаю» так, будто вам от этого легче.

— А вы часто говорите «князь должен знать» так, будто мне не приходится потом стоять напротив него.

Савва устало вздохнул.

— Ему тоже приходится стоять напротив вас.

— Не жалейте его при мне.

— Я не жалею. Я наблюдаю. Это болезнь лекарей.

В дверь постучали.

Савва открыл. На пороге стоял Демьян, бледный и растерянный.

— Госпожа... князь просит вас вернуться в зал.

— Уже нашли что-то?

Демьян опустил глаза.

Да.

Когда я вошла обратно, зал стал другим.

Не физически. Все те же стены, факелы, постамент, поврежденная печать. Но теперь на столе рядом с браслетом Милады, документами и описями лежал предмет, которого там раньше не было.

Маленькая тканевая сумка.

Моя.

Я узнала ее сразу. В ней я держала иглы, нитки, несколько серебряных булавок и обрезки защитной нити. Дорожный набор хранительницы печатей.

Теперь из сумки вынули тонкий красный шнур, обломок восковой печати и маленький осколок темного камня.

Радана стояла у стены, белая от злости. Витослав рядом с ней выглядел так, будто уже готов назвать убийцу, но не может без фактов.

Радомир стоял у стола.

Лавр — напротив.

— Это нашли в моих покоях? — спросила я.

Витослав ответил:

— В вашей рабочей шкатулке.

— Ее открывали сегодня?

Радана сразу сказала:

— До обыска — нет. Я проверяла утром.

— Кто имел доступ?

— Я. Госпожа. Князь, если бы пожелал. И любой, кто прошел бы через тайную панель или имел ключ от покоев.

— Панель закрыта изнутри, — сказал Витослав. — Но замок можно открыть с другой стороны, если знать старый ход.

Лавр поднял обломок воска щипцами.

— Это часть печати с брачной чаши?

Жрец подошел ближе.

— Похоже.

— А камень?

— Не знаю.

— Позвольте, — сказала я.

Радомир посмотрел на меня.

— Руками не трогать.

— Я и не собиралась.

Мне подали тонкую серебряную пластину. Я приблизила ее к осколку темного камня. Брачная печать на запястье тут же дернулась.

Не к камню.

К воску.

— Осколок пустой, — сказала я. — Его подложили для вида. А вот воск...

— Что? — спросил Радомир.

— На нем моя кровь. Но не свежая. Не сегодняшняя.

Жрец нахмурился.

— Как вы можете...

— Потому что свежая кровь тянет к ране, а эта — к брачной печати. Ее сняли после обряда. Из чаши.

Лавр вздохнул.

— Или госпожа Веренская сама сохранила часть воска после свадьбы.

Я засмеялась.

Коротко.

Некрасиво.

Не потому, что было смешно.

— Конечно. В первую брачную ночь, когда меня предупредили не выходить из покоев, я первым делом решила украсть воск из обрядовой чаши и спрятать до удобного случая в своей шкатулке. Логично.

— Умный человек иногда готовит действия заранее, — сказал Лавр.

— Тогда решите уже, советник. Я опасная хитрая преступница или слабая женщина, которой управляют чужие печати?

Он не ответил.

Радомир положил ладонь на стол.

— Этого достаточно.

Лавр повернулся к нему.

— Согласен. Достаточно для временного заключения госпожи Веренской под охрану до решения совета.

— Нет.

Слово прозвучало тихо.

Но от него даже факелы будто выпрямились.

Лавр застыл.

— Радомир, улики...

— Улики собраны людьми Витослава и будут проверены Домной, Саввой и старшим жрецом. До проверки я не позволю совету судить мою жену.

— Это не суд. Это мера защиты.

— От подставы защита тоже нужна.

В зале снова прошел шепот.

Лавр посмотрел на него уже без мягкости.

— Ты готов поставить свое личное чувство выше безопасности наследников?

Личное чувство.

Я не успела даже вдохнуть.

Радомир ответил сразу:

— Я готов поставить проверку выше вашего удобного вывода.

— Совет имеет право требовать отстранения.

— Совет имеет право требовать заседания. Я имею право его назначить. Завтра в полдень. До этого госпожа Веренская остается в своих покоях под моей личной защитой.

— Под стражей?

— Под защитой.

— Разница только в слове.

Радомир посмотрел на него так, что мне впервые стало ясно, почему красных драконов боялись без всякой магии.

— Разница в том, кто держит ключ.

Лавр молчал.

Радомир повернулся к Витославу.

— Запечатать сокровищницу. Все найденное — под двойную опись. Стражу ночной смены — отдельно. Никого не допрашивать без вас.

— Будет исполнено.

— Савва, госпожу Веренскую — в покои. Осмотреть еще раз. Радану — с ней.

— Да, князь.

— А я? — спросила я.

Радомир посмотрел на меня.

— Вы идете отдыхать.

— После обвинения в разрушении родовой печати?

— После раны, потери памяти и подставы.

— Вы уверены, что это подстава?

Он не ответил сразу.

И за это я почти возненавидела его на один короткий миг.

Не потому, что он сомневался. Сомневаться было разумно. Все улики лежали против меня так аккуратно, что слепая вера выглядела бы глупо.

А потому, что после Милады, Тихомира, ключа, письма Аурики и башни мне все равно хотелось услышать: да, Ясения, я уверен.

Он сказал другое:

— Я уверен, что правду еще не проверили.

Это было меньше, чем я хотела.

Но больше, чем Лавр ожидал.

Я кивнула.

— Тогда проверим.

По дороге в покои меня сопровождали Савва, Радана и двое стражников Витослава. Никто не говорил. Замок казался слишком тихим. Даже каменные драконы на арках будто смотрели иначе.

У моих дверей стоял Демьян.

Он был бледный, но вытянулся при виде меня.

— Госпожа.

В его голосе не было осуждения.

И это почему-то стало больнее всего.

Внутри Радана сразу закрыла дверь и проверила панель у камина. Савва заставил меня сесть, приложил ладонь к виску, проверил глаза, пульс, печать на запястье.

— Сонная вязь была, — сказал он.

— Вы уверены?

— Почти. Зрачки реагируют медленнее. На коже у шеи слабый след от дыхательного порошка или тканевой печати. Вас не просто вели. Вас усыпили, потом подняли через связь.

— Кто мог пройти в комнату?

Радана ответила:

— Через панель — тот, кто знает ход. Через дверь — стража или человек с разрешением. Через сонную вязь... если вещь уже была в комнате.

Мы все посмотрели на стол.

На шкатулку.

На лоскуты.

На обгоревшую куклу, теперь пустую и накрытую серым платком.

— Нет, — сказала я сразу.

Савва понял.

— Я не говорю, что через куклу.

— Милада не принесла мне ловушку.

— Я этого не сказал.

— Но подумали.

— Я лекарь, а не святой. Я обязан думать обо всем.

Радана тихо произнесла:

— Платок.

Мы повернулись к ней.

Она взяла серый платок, на котором Милада написала «Останься». Ткань лежала у моей подушки. Я сама положила ее туда перед сном.

Савва осторожно поднес к платку серебряную иглу.

Игла потемнела на кончике.

У меня внутри все похолодело.

— Нет, — повторила я.

Но уже тише.

Савва развернул платок. Угольное слово почти стерлось. На обратной стороне, в самом углу, была маленькая точка. Не пятно. След от пропитки.

— Это не Милада, — сказала Радана резко. — Клянусь.

— Я знаю, — ответила я.

И правда знала.

Ребенок принес мне просьбу. Кто-то другой превратил эту просьбу в повод открыть мне дверь во сне.

— Ткань могла пройти через чужие руки, — сказал Савва. — Или ее подменили.

— Кто видел платок?

— Я, — сказала Радана. — Госпожа. Милада. Возможно, стража не видела близко.

— А тайный ход?

Радана побледнела.

— Если кто-то шел за Миладой...

Я вспомнила маленькие пальцы на панели. Ее лицо. Слезы. «Останься».

Если за ней следили, значит, под угрозой была не только я.

— Нужно проверить Миладу.

Я вскочила, но Савва тут же удержал меня за плечо.

— Сидеть.

— Савва, если через ее проход...

— Я сам пойду.

— Нет. Вы не знаете, что искать.

— Я знаю, как выглядит ребенок, которого усыпляли. А вы сейчас упадете через десять шагов.

— Радана...

— Я пойду с Саввой, — сказала она.

— Князь запретил вам выходить, — напомнил лекарь мне. — А мне нет. Пока.

Я села обратно.

Тело предало меня с оскорбительной честностью: ноги действительно дрожали.

Савва и Радана ушли.

Я осталась одна.

Не совсем одна. За дверью стояла стража. В соседней комнате слышались шаги служанки. Но внутри было пусто так, будто меня уже заперли глубже любого подземелья.

Я смотрела на платок Милады и пыталась не думать, что Лавр нашел самый точный удар.

Не просто подставить меня.

Связать подставу с доверием ребенка.

Если я начну бояться вещей, которые приносит Милада, он выиграет. Если Радомир начнет бояться моей близости к детям, он выиграет. Если Милада узнает, что через ее платок меня увели к сокровищнице, она снова замолчит так глубоко, что никто до нее не дойдет.

Дверь открылась без стука.

Вошел Радомир.

Один.

Я поднялась, но он жестом остановил.

— Сидите.

— Не начинайте.

— Я не приказываю.

— Звучит как приказ.

Он закрыл дверь и остался у нее.

Не подошел сразу.

— Савва сказал о платке.

— Уже?

— Он отправил Демьяна. Сам пошел к Миладе.

— Она...

— Жива. Спит. Савва проверяет.

Я выдохнула.

Только сейчас поняла, что все это время почти не дышала.

Радомир подошел к столу и посмотрел на серую ткань.

— Милада не виновата.

— Я знаю.

— Знаете или хотите знать?

Вопрос был жестким.

Я резко подняла голову.

— Осторожнее.

— Нет. Сейчас мне нужна правда, а не щадящие слова. Если есть хоть малейшая возможность, что через нее...

— Она принесла мне просьбу остаться. Не ловушку.

— Ловушку могли наложить после.

— Да. Но не она.

— Я не обвиняю ее.

— Тогда не говорите так, будто ее доверие снова стало уликой.

Он замолчал.

И сам понял.

Медленно выдохнул и провел рукой по лицу.

— Вы правы.

Я смотрела на него, не ожидая этих слов.

Он сел напротив. Впервые за вечер выглядел не князем, а человеком, который несколько часов держит на руках сразу слишком много обломков: дети, жена, власть, мертвая первая жена, подделанная подпись, родовая печать, Лавр.

— Я боюсь, — сказал он.

Тихо.

Так просто, что я не сразу поняла смысл.

— За детей?

— За них. За то, что Лавр снова окажется на шаг впереди. За то, что каждая правда, которую мы открываем, ранит их сильнее.

Он посмотрел на меня.

— И за вас.

Сердце ударило неровно.

Я не хотела, чтобы эти слова что-то значили.

Но они значили.

— Вы не верите мне до конца, — сказала я.

— Нет.

Он не стал лгать.

Я едва не отвернулась.

— Но я не верю и уликам, которые слишком красиво легли против вас, — продолжил он. — И не отдам вас совету, пока не узнаю, кто вел вас в сокровищницу.

— Это расчет?

— Да.

Я сжала пальцы.

— Спасибо за нежность.

— И не только расчет.

Тишина стала другой.

Я не смотрела на него несколько мгновений. Потому что если бы посмотрела сразу, он бы увидел слишком много.

— Тогда что еще?

— Вина.

— За что именно? Список уже длинный.

Он принял удар.

— За то, что из-за моей брачной чаши вашу кровь могли взять. За то, что вы оказались в этом доме без правды. За то, что даже сейчас я не могу просто сказать: верю вам, и этого достаточно.

— Почему не можете?

— Потому что этого недостаточно. Не для совета. Не для детей. Не для вас. Если я сейчас скажу только «верю» и не докажу подставу, Лавр назовет вас женщиной, которая ослепила дракона. А детей заставят платить за мое ослепление.

Логично.

Снова логично.

Как же я устала от логики, которая болит.

— Что вы будете делать завтра?

— Требовать полной проверки. Подлинность крови, следы сонной вязи, доступ к вашим покоям, пропавшая чаша, ночная стража.

— Лавр потребует заключения.

— Да.

— И если совет поддержит?

Радомир посмотрел прямо.

— Я возьму ответственность на себя.

— Что это значит?

— Что до завершения проверки вы остаетесь под моей защитой. Если потребуется — в моих покоях или в северном крыле, куда совет не имеет доступа без моего разрешения.

— Вы хотите спрятать меня у себя?

— Я хочу, чтобы вас не увели в подземную комнату под видом защиты рода.

— А дети?

— Их переведут ближе к моим покоям. Витослав усилит охрану.

Я молчала.

Он понял.

— Вы не хотите идти в мое крыло.

— Я не хочу выглядеть женщиной, которая после обвинения прячется за мужем.

— А я не хочу найти вас утром в камере совета.

Мы смотрели друг на друга через стол.

— Радомир, — сказала я наконец, — если я соглашусь, это будет не потому, что вы приказали.

— Я знаю.

— А потому, что сейчас главное — не моя гордость.

— Знаю.

— И если вы хоть раз используете это, чтобы ограничить меня без причины...

— Вы скажете мне, что я снова путаю защиту с удобством.

— Нет. Я сделаю хуже.

— Что?

— Перестану объяснять.

Он смотрел на меня долго.

Потом кивнул.

— Принято.

В дверь постучали.

Савва вошел вместе с Раданой. Оба выглядели напряженными, но не испуганными.

— Милада спит, — сказал лекарь. — Следов сонной вязи на ней нет. Но проход рядом с детским крылом открывали еще раз после ее возвращения.

— Кто? — спросил Радомир.

— Пока не знаем, — ответила Радана. — Но на панели с той стороны была нитка. Черная. Не детская.

Она положила на стол крошечный обрывок.

Черная шелковая нить.

Я вспомнила Кларису в темно-синем платье. Лавра с темными перчатками. Слугу, который мог пройти везде. Сколько людей носили черное в доме красных драконов?

Слишком много.

Савва добавил:

— И еще. На платке была не просто сонная пропитка. Там след пепельной связки. Очень слабый. Его активировали не у вас в комнате, а заранее.

— Через что? — спросила я.

— Через кровь, — ответил он.

— Мою?

— Да. Но не сегодняшнюю.

Все посмотрели на брачную печать на моем запястье.

Радомир сказал:

— Брачная чаша.

Слова прозвучали уже не как предположение.

Как направление удара.

И тогда я вспомнила сон.

Подпись пеплом.

Красный зал.

Каменная чаша.

— Я знаю, откуда начали, — сказала я.

Радомир поднял взгляд.

— Откуда?

— Из Зала Первого Пламени. Кто-то не просто взял мою кровь из чаши. Он оставил там связь. Поэтому меня вели не коридорами. Меня вели через нашу брачную печать.

Савва медленно сел на край кресла.

— Это возможно.

— И если связь еще там, — продолжила я, — завтра на совете Лавр сможет снова дернуть ее. Не чтобы увести меня. Чтобы заставить печать отозваться при всех.

Радомир побледнел.

— Тогда они увидят, что ваша кровь реагирует на повреждение сокровищницы.

— И решат, что я опасна.

Он поднялся.

— Витослава.

— Сейчас? — спросил Савва.

— Сейчас.

Я тоже встала.

Савва тут же повернулся ко мне.

— Нет.

— Я должна видеть чашу.

— Вы должны лечь.

— Савва, если завтра эта связь сработает при совете, меня уведут. И тогда вы сможете сколько угодно говорить, что предупреждали.

Радомир посмотрел на меня.

Я ждала приказа.

Он сказал:

— Пойдете рядом со мной. Медленно. Без крови. Без печатей, пока я не скажу.

— Пока я сама не решу, что можно, — поправила я.

Он сжал челюсть.

Потом кивнул.

— Хорошо.

И именно это «хорошо» вдруг оказалось важнее всех красивых слов, которых он так и не умел говорить.

Мы вышли из комнаты вчетвером: Радомир, я, Савва и Радана. У двери присоединился Витослав, вызванный Демьяном.

Ночной замок встретил нас холодным красным светом.

Где-то далеко, за стенами, спали дети.

А в Зале Первого Пламени, если я была права, нас ждала чаша, из которой все началось.