ОН ШВЫРНУЛ МЕНЯ на пол так, что плиты раскололись.

Пока Восс медленно шёл ко мне, я смахивал кровь с глаз, ища какую-нибудь последнюю отчаянную уловку. Какой-нибудь невозможный выход. Я лежал распростёртый пред той огромной каменной чашей, Диор подвешена на колесе над ней. Ресницы её ещё трепетали на щеках, но, хоть я и шептал её имя, моля, она едва шевелилась.

Великий собор был руиной, как я сказал, круглой, точно колесо Спасителя. Поперечник его был столь огромен, что края терялись во тьме, но по окружности, в слабом свете, что сочился сквозь давно разбитые окна, я увидел останки пяти каменных чаш. Они были выделаны, как та, пред которой я лежал теперь, расставлены на равном расстоянии, расколоты на куски. Я увидел, что именно от этих чаш начинались те страшные разрывы в земле. Раскалывая плиты и стены, ширясь и углубляясь, пока тянулись наружу через город, рассекая равнины за ним и выпуская те испарения в небо.

Это и был мертводнь. Он начался здесь, на этой самой земле.

— Как?

Я выдохнул это слово, глядя на Восса налитыми кровью глазами. Он высился теперь надо мной, окровавленный нож в руке, улыбаясь с ужасной нежностью.

— Как т-ты это сделал?

— Стану ли я говорить тебе зачем? Дабы ты мог это отменить?

— Т-ты мне должен, ублюдок.

Он рассмеялся тогда, клыки блеснули.

— Всё, что я тебе должен, будет отплачено десятикратно. Ты не разумеешь дара, что вот-вот получишь, дорогой мой Габриэль. Всякое дитя, что я породил до сего мига, рождено было случаем. Жертва, с коей иначе я, быть может, погнушался бы делить вечность. Ты станешь первым Принцем Вечности, избранным моей волей. Моим первым рождённым сыном.

— Папа́?

Восс взглянул на мою дочь, всё ещё в когтях Морганы, красные слёзы в её глазах.

— Пейшенс, любовь моя, голубка моя, ангел мой дорогой. Скоро твой папа будет твоим навеки.

Я попытался подняться, он схватил меня за загривок, впечатал лицом в камень. Чёрные звёзды взорвались в моих глазах, лоб мой рассёкся до кости, пока Пейшенс кричала в страхе. Я едва сознавал, как Восс крадётся прочь, точно волк на охоте, скользя вокруг и за спину Диор. Бичевали её плетью из серебра, и, хоть она и была дитя Лунного Трона, тело её не могло исцелить те страшные раны. Она тихо стонала, поднимаясь к сознанию, но ещё не достигнув его. Но глаза её наконец распахнулись, когда Восс ухватил её за волосы, оттянув ей голову назад.

Глаза её встретили тогда мои, мутные и моргающие, страшная надежда сияла в той бледной сини.

— П-папа́…

И без единого слова Восс рассёк ей горло.

Я взревел, отчаянно пытаясь подняться, но со скоростью краденого тысячелетия он был на мне, упёр сапог меж моих лопаток, вдавив меня в разбитый камень. Я был вынужден смотреть, как Диор задыхается, кашляя красным, охваченный той же беспомощностью, что и в ночь, когда он постучал в нашу дверь. Я ревел её имя, пока она билась, булькая, давясь, та святая кровь стекала по её подбородку и брызгала в чашу пред мной.

Фабьен смотрел, торжествующая улыбка на его губах. И стоял он там, со мной под своим сапогом, недвижный, точно статуя, глядя, как истекает кровью Диор. Нож, что он использовал, был простой сталью, и, хоть боль и страх, верно, были ужасны, страдание Диор было милосердно кратким, рана медленно стягивалась силой Лунного Трона внутри неё.

Но к тому времени та чаша была полна до краёв её кровью.

Благоухание её было страшным блаженством — зверь во мне ревел от жажды его. И, будто в ответ, Восс прижал мои запястья к моей пояснице и, подняв меня, точно я был из пёрышек, вдавил моё лицо в тот поток красного.

— Пей. Как пили мы.

Я взревел, пытаясь дышать, поднять голову. Но, несмотря на опасность, что это ему сулило, Восс держал меня в той чаше прекрасного, ужасного багрянца. Жажда во мне была живым существом, сильнее, чем когда-либо прежде, и билась о прутья в моём уме. Восс давил на меня, всей своей силой, всей своей волей, круша мою защиту снаружи, в точности как то чудовище рушило её изнутри.

— Пей, — требовали они.

— ПЕЙ.

Я бился как мог. Я бился всем, что имел. Но, как я говорил тебе, холоднокровка, в конце концов единственное оружие в войне с самим собой — это ты сам. И, точно клинок звёздной стали, что ещё висел у моего пояса, я был сломан надвое. И потому, как ни стыдно мне теперь, я сделал, как они велели.

Я пил.

Восс улыбнулся в торжестве, когда я закончил, дав мне сползти на камень. Сила крови Спасителя охватила меня, омыла меня и проломилась сквозь меня — не просто намёк, что я отведал тем глотком в Леоне, но ураган, буря, что наполнила меня до разрыва. Хребет мой выгнулся, рот раскрылся в безмолвном крике, мышцы натянуты до предела.

— Жрецы тех ложных богов и порушенных заветов, числом во все персты горящей длани ада, стояли в мрачном изумлении.

Голос Восса звенел в той разбитой церкви, внутри моего разбитого ума, стены меня рушились, всё моё существо расплеталось. Гром грохотал в скрытых небесах наверху, камни дрожали, пыль сыпалась, Пейшенс кричала моё имя.

— И возвёл Спаситель очи к престолу Всемогущего Отца своего, и сердце его окрасило кости земли, и гласом, подобным грому, он воззвал.

Всякий нерв в огне. Всякая капля меня в пламени. Я слышал, как кричу, кричу, пока оно наполняло меня, — свет жизни, огонь небесного горна, сама суть вечности. Я чувствовал дыхание Бога на своём затылке. Я чувствовал зов вечности в своей душе.

— СЕЙ КРОВЬЮ ОБРЕТЁТ ОН ЖИЗНЬ ВЕЧНУЮ!

Тишина пала.

Пустота шириной в тысячу лет.

Я открыл налитые кровью глаза, глядя на Короля надо мной. Он взирал на меня, точно отец на новорождённого, улыбка его полна мрачной гордости и страшной любви.

— Сын мой.

Я сделал один дрожащий вдох.

Глядя на того, кто мнил стать моим создателем.

И я начал смеяться.

Восс глядел на меня сверху, улыбка угасала, лёгкая морщинка портила его мраморный лоб. И, избитый и сломанный, я перекатился на бок и продолжал хохотать. Всё, что он отдал, всем, чем пожертвовал, всё, что потерял, чтобы привести нас сюда…

— Нет, — прошептал он.

Я всё ещё дышал. Всё ещё жил. Сердце моё ещё билось, кровь моя ещё неслась заодно с её, прочь, прочь сквозь мои горящие вены. Восс взглянул на полную до краёв чашу, на Диор на колесе, лицо его исказилось в совершенной ярости.

— Нет. НЕТ!

Вскинув руку, он рванул свой ворот, разорвав то одеяние белого и золота у горла. И, хоть Вечный Король некогда и казался созданием из холодного камня, ярость, точно гром и пламя, теперь обуяла его. Он крутанулся вокруг себя, глаза обшаривали тени, и взревел снова в бесформенной ярости. И, метнув тот окровавленный нож через расколотый помост, раскинув руки широко, он закричал разбитой земле под собой:

— Ты обещал! Ты ОБЕЩАЛ мне!

Он топнул ногой, точно обиженное дитя, расколов камень под собой.

— Всё, что ты просил, я дал! Всему, что ты нашёптывал, я повиновался! Верно и преданно служил я тебе, тысячу лет и более! Но твоей рукой БЫЛ Я ОБРЕЧЁН НА ВЕЧНОСТЬ! И Я НЕ ПРОВЕДУ ЕЁ В ОДИНОЧЕСТВЕ!

Рёв Фабьена отдался эхом от тех разбитых фронтонов, тех расколотых стен. Но, когда эхо угасло, я услышал ещё смешок, ядовитый и тихий.

Обернувшись, Восс взглянул на свою дочь.

— Моргана? — выдохнул он. — Ты смеешь?

Та дочь вечности стояла в тени, моя собственная дочь всё ещё пригвождена в её когтях. Но, когда Моргана взглянула на своего короля, в точности как я видел в ночь, когда мы говорили в Сан-Максимилле, в её глазах я увидел ненависть отравленных столетий.

— Неужто ты не видишь? Награду, что купила твоя служба? Он обманул тебя, отец.

— Нет! Я служил ему верно и преданно! Он обещал мне дар! Он клялся мне в том!

Моргана моргнула, сбитая с толку.

— Он князь лжи. С чего ты вообразил, что он одарит тебя истиной?

Восс сделал шаг вперёд, злобно глядя.

— Ты ничего не ведаешь о том, что говоришь, дочь моя.

Но Моргана покачала головой.

— Я ведаю, что неустанны были труды твои угодить павшему твоему императору. Я ведаю, что служил ты ему вернее всякого, кто когда-либо преклонял колено. Ибо взгляни ныне на этот мир, что он столь презирает, отец. — Моргана повела рукой на пустошь вокруг нас, единственная кровавая слеза скатилась по её щеке. — Весь свет погиб. Вся любовь утрачена. Величайшее творение Всемогущего загублено твоей рукой. Мечта мертва. Что ещё нужно от тебя тёмному твоему владыке?

Моргана разжала хватку на Пейшенс, шагнув к Фабьену.

— Отчего бы мне не смеяться, отец? Когда рукой мрачного князя ада Вечный Король обращён в шута?

Восс отвёл руку назад.

Моргана коснулась моего ума.

И, пробив насквозь её грудь, Фабьен вырвал сердце своей дочери.

У Морганы не было времени закричать, не осталось времени вовсе; её тело разорвали холодные руки времени. Вместо неё закричала Пейшенс, ломко и пронзительно, её ужас отдавался эхом от разбитых стен, пока тело Морганы попросту разлеталось на части. Гром её смерти прозвенел по стенам, взрыв пепла и гари зачернил одеяния и кожу Восса. И в наставшей тишине прекрасное бархатное платье и палантин из лисьего меха опустились на холодный камень у ног Восса — всё, что осталось от Пятого Принца Вечности.

Но сквозь пыль гибели Морганы тень пала тогда, точно копьё, брошенное рукой небес. Вспышка багряного, свистящее размытое пятно, клинок крови, обрушенный столь стремительно на горло Фабьена, что треснувший мрамор его кожи раскололся ещё сильнее.

Рыча, он был отброшен назад, сапоги заскользили по разбитому камню.

Подняв руку к шее, он уставился на единственную каплю красного на кончиках своих пальцев.

Селин поднялась из приседа, наставив окровавленный клинок ему в голову.

— Грядёт Суд.