ЖРЕЦЫ ЛОЖНЫХ богов и порушенных заветов.

Так Заветы говорили о тех, кто привёл Спасителя в этот город тысячелетие назад и оборвал его смертную жизнь на колесе. Спина содрана до кости. Венец из терний на челе. Горло рассечено от уха до уха. Я знал теперь, что те «ложные боги» были не множеством, но одним, и Восс с собратьями все были слугами того тёмного короля. И всё же здесь, на месте его убийства, потомки Спасителя подняли своё знамя — дети Эсана, что бились против империи Августин за владычество, которое называли своим по праву.

Я пытался вообразить это место таким, каким оно было, прежде чем армии Императора и Рыцари Крови его разрушили. Но, как ни старался, карабкаясь по тем разбитым камням и рваным трещинам, сквозь тьму, висевшую в тех расколотых улицах, я мог видеть лишь руины в кильватере безумства. Цену гордыни и смертных людей, и бессмертных чудовищ. И, сощурившись сквозь дым и разбитые шпили в сердце того убитого города, я наконец увидел, куда вероломный единокровный брат собственного сына Божьего вёл нас всё это время.

Равнины вокруг Шарбурга были рассечены теми великими трещинами на пять долей, точно куски брошенной обеденной тарелки. И вот здесь начинались первые намёки на те страшные сколы. Очертание было огромным — зубчатая, высящаяся тень, что вздымалась высоко над руинами впереди. Расколотый купол и разрушенные стены, расщеплённые колонны, вздымавшиеся, точно рёбра какого-то великого убитого зверя, оставленного гнить в нескончаемой тьме. И всё же по его силуэту я знал, чем это место, верно, было до падения.

— Собор, — прошептал Аарон.

Сера и дым пятнали воздух, тьма вокруг нас лишь густела. И всё же, пока мы бежали дальше, я уловил, как смрад серы и пепла прорезается более ярким благоуханием. Оно пробрало меня до костей, знакомое, ужасающее, горло моё стиснулось, а пульс участился от знания того, что это было. Кто его пролил.

— Что это? — спросил Аарон, нос по ветру.

— Кровь, — ответил я. — Кровь Диор.

Орда порченых ждала впереди — несмотря на чад и дым, что увивали нас, мы всё же чуяли тлен. И, хоть мы и понимали, что, ударь мы по ним, Восс узнает об этом, мы так страшились за тех, кого любили, теперь, что мы с Аароном отбросили всякую осторожность. Они выбрели из обломков, пустые глаза и гнилое дыхание, без порядка и направления. И вместе мы срубили их в пепел. На миг мне вспомнились годы минувшие и битвы выигранные — мы вдвоём бились бок о бок, в точности как в старые времена.

Но лишь на миг.

Я пил среди трупов, едва удерживая на привязи того врага внутри. Он ревел мне остаться, насытиться Мёртвыми, пить, пока не утону. Но, цепляясь за свой обет, в отчаянии, я оторвал рот от шей тех павших порченых и побежал дальше.

Тьма была столь густой, что я мог её распробовать, и, отдаваясь эхом среди тех руин, клянусь, я слышал гимн давно мёртвых хоров. Запах крови Диор был всепоглощающим, пока мы бежали мимо разбитых статуй плачущих ангелов, вверх по тому, что осталось от ступеней великого собора, и наконец сквозь зияющую пасть, что некогда была его рассветными дверями.

Огромный неф из разбитых плит простирался пред нами.

Ряд за рядом крошащихся колонн, точно сломанные пальцы, что тянутся когтями вверх из ада.

А на великом помосте в его сердце, средь обломков расщеплённого алтаря, в точности как, верно, было на этой земле тысячу лет назад, стояло колесо.

Последний угодник-среброносец стиснул челюсть, серый глаз пылал.

И Диор была пригвождена к нему.

Вид её наполнил меня яростью, запах её крови — ужасным голодом. Голова её свисала низко, глаза закрыты, но я видел, что она ещё дышит. Камзол её был сорван, изодранная рубаха липла к взмокшей от пота коже. Тело её было исхлёстано десятихвостой плетью. Кожа опалена огнём. Колесо, к которому она была пригвождена, сняли с одной из повозок Восса, удерживали вертикально деревянными подпорками, вбитыми в скалу. Оно было наклонено вперёд, Диор подвешена над огромной каменной чашей на мраморном постаменте. Клубок терновых веток был возложен на её чело, шипы впивались в кожу — чёрная корона, что обещали Кестрел и Дантон. И, сморгнув слёзы с глаз, я понял, что вижу.

Воспроизведение.

Портрет того дня, когда Спаситель впервые наложил своё проклятие на Пятерых.

Тёмное собрание сидело меж каменных скамей — высококровки двора Железносердов и отряд исполненных надежды рабов-мечников. Но последние зашевелились теперь, поднимаясь навстречу нам с Аароном, что шли по нефу. Я увидел Моргану, платье, и кожа, и волосы облеплены пеплом, таившуюся в тенях подле забрызганного кровью раба с окровавленной плетью с серебряными жалами в кулаке. Я увидел мою Пейшенс, руки Морганы впечатаны в её плечи, держат крепко. Я почувствовал тогда Астрид подле себя, ощетинившуюся при виде того чудовища, что держало руки на нашем дитяти.

— Папа́, ты пришёл!

Но я был глух в тот миг даже к голосу собственной дочери. Всякая мысль, всякое чувство, вся ненависть устремлены на того, кто стоял на том помосте подле Диор, облачённый в одеяния белого с золотой каймой, точно жрец древности, бритвенный нож поблёскивал в его руке.

— Как любезно с твоей стороны к нам присоединиться, — улыбнулся Фабьен. — Старый друг.

Я чувствовал Астрид за спиной — дуновение материнской ярости, холодные руки обвиты вокруг моих, пока я нёсся по нефу к чудовищу, что забрало моих ангелов. Рабы поднимались навстречу нам, ужас в их глазах — обещание жизни вечной столь близко, и всё же столь далеко. Серебряные бомбы, что я метал, озаряли тьму, выстрелы колесцовых отдавались эхом от фронтонов, пыль сыпалась вниз с разбитого купола. Тела разрывало на части, горелая кровь брызгала мне в лицо, зверь во мне ревел ещё, ЕЩЁ. Глаза мои были прикованы к Воссу, Пейшенс вновь кричала моё имя, брат мой бежал подле меня.

Четверо высококровных Железносердов вышли из дыма с обнажёнными клинками. Аарон шагнул им навстречу, но я уплясал прочь, обогнув ту сверкающую сталь, те бритвенные клыки, взлетая по ступеням помоста через четыре, через пять.

И, вскинув клинок высоко, я бросился на Вечного Короля.

Восс не шелохнулся, забавляясь, пока я взмахивал клинком. Я нёс его с собой всю дорогу из Августина, летописец. Последний дар павшего брата.

Двуручник Лаклана а Краега.

Если бы ненависть была мерой искусности человека, Восс умер бы тут же на месте. Но он всё ещё был отцом всех Железносердов, и, хоть и кован в Сан-Мишоне, клинок Лаки был лишь сребросталью и уже сломан о кожу Железной Девы.

Остаток двуручника разлетелся о кожу Вечного Короля, точно посуда, оброненная на холодный мрамор, осколки заблестели в темноте. Но, по правде, я нанёс тот удар лишь чтобы отвлечь. И, когда Восс отбил сломанный меч прочь, пошатнувшись лишь чуть под силой всей той ненависти, я обвил другой рукой его горло.

Пейшенс вскрикнула в страхе, когда мои пальцы коснулись кожи Восса. Я увидел, как та улыбка угасает на пепельных губах. И, спустив с цепи силу в моей крови — силу линии, что он едва не уничтожил, — я почувствовал, как мои собственные губы изгибаются, пока вены Восса начинали кипеть.

Дым поднимался от его плоти, чёрные глаза горели болью, достаточно близко, чтобы видеть в них моё отражённое лицо, когда он вонзил свой нож мне в грудь.

Боль была ошеломительной, его клинок погрузился до самого хребта, сталь скребла кость. Я задохнулся, когда он провернул его, кровь забурлила вверх по горлу, забрызгав его лицо. И, твёрдый, как мрамор, сильный, как сталь, Восс поднял меня с камня.

— Это тщета, Габриэль.

Пожав плечами, он швырнул меня через зал, и я врезался в разбитую колонну.

— Ни один человек, рождённый женщиной, не может меня сразить.

— Габриэль! — взревел Аарон.

Брат мой ещё бился с высококровками, забрызганный кровью и пеплом, Эпитафия пела, снося одной придворной голову с плеч. Но, как он ни жаждал того, Аарон ещё не мог до меня добраться, его плоть рассечена и кровоточит, теснимый со всех сторон нашими врагами.

Восс высился теперь надо мной, нагибаясь схватить меня за горло. Я вцепился в его запястье, вновь спустив с цепи свой дар крови, но удар пал, точно наковальня, на мою челюсть. Он ударил меня снова, снова, фейерверки взрывались за моими глазами. Побои, что он мне задал, были худшими из всех, что я когда-либо принимал, но выражение его было безмятежным, точно у старого джентльмена на поздней ночной прогулке.

— Папа́! — Пейшенс билась в хватке Морганы. — Папаша Фабьен, прекрати!

— Тише, голубка моя, — проворковал Восс. — Всё будет хорошо.

Клинок Аарона сразил последнего из придворных, расколов высококровку начисто надвое. И с рёвом он метнулся к Воссу. Я был теперь едва в сознании, и Вечный Король дал мне выскользнуть из его хватки, оборачиваясь навстречу натиску моего брата. Восс ускользнул от первого удара, поднырнул под другой, Эпитафия загремела, скользнув по его подбородку.

— Узнаю я этот клинок, — улыбнулся он. — Прежний его владелец был с ним мастером.

Аарон ударил снова, Восс жидко утёк от удара.

— Я научил маленького Никиту всему, что он знал.

Эпитафия пела, рассекая воздух, Аарон рычал, пока Восс вновь уходил в сторону.

— На колени. Перевернись. Проси.

Улыбка Восса стала лукавой, пока он проскальзывал под очередным ударом.

— Который был твоим любимым, Аарон Дивок?

— МОЁ ИМЯ — ДЕ КОСТЕ!

Удар был ужасающим, сотряс стены на лету. Клинок Аарона попал в цель, впившись Воссу в шею. Моя рука уже обожгла его там, и я увидел, как глаза Фабьена расширились, когда звук трескающегося камня прозвенел в том великом соборе. На одно отчаянное, головокружительное мгновение я позволил себе поверить.

А затем Эпитафия разлетелась.

Восс ударил, стремительный, точно змея, едва не оторвав Аарону челюсть своими когтями. Брата моего отшвырнуло назад, он брызгал кровью и бранился, пока его сапог цеплялся за разбитые камни алтаря. Клинок его был расколот, точно стекло, — быть может, лишь фут остался над рукоятью, — но Эпитафия всё ещё была в хватке Аарона, когда он рухнул наземь с проклятием.

Он упал близ сердца помоста, задыхаясь и изодранный. Диор всё ещё была пригвождена к колесу за ним, голова свисала низко, камень забрызган её кровью. Аарон, шатаясь, поднялся на ноги, взглянул на девочку, голос его был шёпотом.

— Прости меня, дитя.

И, глаза на Воссе, он провёл своим сломанным клинком по её коже.

Диор застонала, но всё же не открыла глаз, когда Аарон вскрыл ей бедро. Я знал, что рана заживёт, но всё же вздрогнул, когда Аарон порезал её, достаточно глубоко, чтобы покрыть края своего клинка её святой кровью.

Моргана вскричала предостережение, и Пейшенс закричала, когда Аарон двинулся вперёд, зазубренные остатки его меча капали в его руках. Игра переменилась теперь, вне всяких сомнений, — один удар той сломанной стали мог поджечь даже плоть Восса. Фабьен и впрямь выглядел напуганным, когда Аарон ударил, голова, горло, живот, Вечный Король уклонялся от ударов, отбив последний из них прочь. Но со всей смертоносной искусностью, что он отточил за свои годы в монастыре, с силой Неистовых в его жилах, сломанный клинок Аарона наконец попал в цель, рассёкши ладонь протянутой руки Восса.

Восс взревел, замолотив руками, левая рука теперь в огне. Святой огонь ревел по его плоти, Фабьен рухнул обратно наземь, погрузив руку в древние пески по полу собора. Но, занеся свой меч, чтобы довершить казнь, Аарон осёкся, когда фигура метнулась из теней, преградив ему путь к павшему Вечному Королю.

— Батист…

Чернопалый стоял теперь меж мужем и добычей. Одна рука была поднята в мольбе, другая держала меч, глаза полны отчаянной, безнадёжной любви.

— Прошу, не надо, — прошептал он.

— Уйди с дороги, любовь моя, — прорычал Аарон.

— Нет.

— Батист, клянусь Богом…

— Всю нашу жизнь они пытались нас разлучить! — вскричал Батист. — Толпа! Церковь! Грёбаное Братство! Но мы бросили вызов им всем, Аарон! Потому что любили друг друга! И теперь, отвергнув волю самого Бога, ты говоришь мне, что нас всё равно разлучат?

Батист покачал головой, слёзы катились по его щекам.

— Я хотел состариться с тобой! Но, если я должен жить во тьме, чтобы остаться подле тебя, я делаю это с радостью! — Батист стиснул челюсть, выпрямившись во весь рост. — Я этого хочу, Аарон!

— Тогда убей меня.

Батист моргнул, сбитый с толку.

— …Что?

— Убей меня! — взревел Аарон. — Подними свой меч, муж мой, и низведи меня в преисподнюю!

Аарон шагнул вперёд, Батист попятился, глаза широко раскрыты, пока Аарон ревел:

— Сделай это! Я предпочту вечное пламя тому, чтобы видеть, как ты присоединяешься ко мне в живом аду!

Батист вскинул свой клинок, слёзы в глазах. Но Аарон отбил его в сторону.

— Этого будет мало, любовь моя! Нужна кровь Спасителя, чтобы покончить со мной!

Огонь полыхал во взоре Аарона, когда он схватил руку мужа. И, обвив её вокруг рукояти Эпитафии, он повернул сломанный клинок к себе, наставив его над сердцем.

— Вот так.

Они застыли в том расколотом соборе, глядя друг другу в глаза. Кровавые слёзы катились по щекам Аарона, его муж плакал вместе с ним. Столько любви. Столько боли. И Батист прошептал тогда, разбивая всё, что осталось от моего жалкого сердца.

— Это нечестно.

— Знаю.

— Я так с-сильно тебя люблю.

— Знаю.

Батист понурил голову.

Его рука соскользнула с рукояти Эпитафии.

И Вечный Король толкнул.

Последний угодник-среброносец замер. Тишина зазвенела в камере Суль-Аддира, Жан-Франсуа смотрел, как Габриэль поднёс бутыль к губам и выпил. Он сглотнул раз, другой, лента дивного красного стекала по его щетинистому подбородку. И, опуская бутыль, он уронил слёзы из глаза.

— Я п-пытался крикнуть предостережение, — прошептал он. — Но Восс избил меня так жестоко, что я едва мог вздохнуть. Я смотрел, как он поднимается за спиной Батиста, плоть его руки выжжена до кости. И с ненавистью в глазах он взял моего брата за плечи и толкнул. Тысяча лет — его счёт на этой жестокой земле, не Дивок, конечно, но сила Фабьена была титанической. Достаточной, чтобы насадить грудь Батиста на рукоять Эпитафии, навершие вырвалось из его спины фонтаном красного, когда сломанный клинок вонзился сквозь сердце Аарона.

И там, где коснулась кровь Спасителя…

Габриэль понурил голову, слёзы капали на камень под ним.

Я закричал, пока они горели. Сплетённые на той сломанной стали. Обнявшись в тех голодных языках пламени. Я знал их обоих с тех пор, как мы были мальчишками. С тех времён, когда мы верили, что что-то изменим. Что как-то спасём этот мир. Никогда не знаешь дружбы столь яростной, как та, что находишь, когда ты дитя, вампир. Аарон и Батист были частью того огня, что выковал меня в человека, каким я стал.

Но всё, что от него оставалось, умерло, когда умерли его друзья.

Я пытался подняться, когда Восс шёл ко мне, схватил меня одним почерневшим когтем и поволок с камня. Но я был ещё слишком сломан, чтобы драться. Он вгляделся в мои глаза, и в его я увидел себя отражённым — одинокого, кровоточащего, всецело в его власти.

— Так оно кончается. И так оно начинается.