Всё было хаосом в часы после убийства Рейн.

Мысль, что враг короны пробрался столь далеко во дворец, повергла Принца Филиппа в смятение, и весь замок был заперт. Марин и меня препроводили в наши покои, допросили трое инквизиторов из Башни Слёз. Совесть была жерновом у меня на шее, но взор моей Приори вгрызался мне в затылок, пока я давала показания о неудавшейся уловке Чёрного Льва. О его нападении на Мать и на меня. О его расправе над храбрыми имперскими войсками и о его хладнокровном убийстве Принцессы Рейн — девушки, чьим единственным преступлением был отказ выдать местонахождение Грааля.

Инквизиторы были удовлетворены через несколько часов, и наши покои заперли, когда они удалились. Мы наблюдали смятение из наших окон — солдаты с пылающими факелами обыскивали улицы, здания совета, сами Золотые Чертоги в поисках новых заговорщиков. Мы понятия не имели, что́ принесёт грядущий день. Но в глухие часы перед рассветом наше бдение прервал стук в дверь покоя.

Снаружи была размещена свежая стража — стайка громил в инквизиторском красном, твёрдых, как гробовые гвозди. Эти новые стражи не шли ни на какой риск после убийства капитана Мулена и их товарищей, и, вместо кольчужных хауберков, они носили теперь полупластину и великие шлемы, несли тяжёлые длинные клинки и колесцовые пистолеты, или топоры и башенные щиты, начертанные цветком и цепом Наэля. Но среди всего того багрянца и стали мы увидели блеск золота — покрытое шрамами лицо и охотничьи глаза Фебы а Дуннсар.

Она была одета для скорби; её трёхзелёное клановое сукно сменено чёрным холстом. Одна из её кос убийцы была отрублена по горскому обычаю, чтобы лечь на погребальный костёр Принцессы а Мэргенн, когда он будет зажжён. Было видно, что она плакала. Но Феба всё ещё носила свой стальной нагрудник, начертанный знаками Лунного Трона, когти блестели на каждом кончике пальца. Они могли сразить родню быстро, как огонь или серебро, те когти. Мы гадали, что́ она могла бы ими сделать, не будь она рабой крови Марин.

— Диор просит твоего общества, ведьма крови.

— Мы служим по воле Грааля, ведьма плоти.

Мы повернулись к Матери Марин, что была теперь у двери своего покоя через прихожую. Наша Приори всё ещё была страшно изранена нападением Габриэля, горло опалено, рваный обрубок там, где раньше была её рука. Её окровавленный монаший наряд сменили ночной рубахой из смиренной мешковины, и голос её был изувеченным хрипом.

— Селин?

— Диор просит нашего общества, Матерь.

— Прошу прощения, Матерь Марин. — Феба поклонилась. — Она просила говорить с Селин наедине.

— Как Святой Грааль велит, так мы и повинуемся. Ступайте с Богом, верные дочери. Направляйте её мудро и верно.

Глаза Марин встретили наши, острые, как ножи.

— Бог смотрит.

Мы присели в низком реверансе, удалившись в обществе ведьмы плоти, и голоса звенели в нашей голове громче, чем сапоги солдат вокруг нас. Половина отряда инквизиторов последовала, остальные остались с Марин, пока мы шли по залам замка. Всё кипело, точно опрокинутый улей, и, похоже, приготовления к свадьбе продолжались полным ходом, несмотря на трагедию вечера. Мажордомы кричали, служанки бегали туда-сюда, мальчишки-холопы спасались от краснолицего гнева квартирмейстеров и поваров. Отсюда трудно было сказать, что мы стоим на пороге войны, что убийца ударил в сердце имперской власти всего часами раньше. Но, выйдя на Плас-Сан-Максимилль, та иллюзия растаяла.

Отряды людей в кольчуге, чащи копий и мечей, блестевших серебром, сотни, тысячи солдат собраны против нового вероломства. Шевалье державы шагали среди них — мужи, посвящённые Императором, котты, расшитые лаврами, и ястребами, и цветами, и шевронами благородных домов. Château Impérial был бы последней линией обороны, дойди до штурма Восса, но даже здесь возводились заграждения поперёк улиц, чтобы их сузить, окна заколачивались. Мёртвые передвигались не так, как смертные солдаты; не только по улицам и проулкам, но и по крышам, и каждое здание ощетинивалось шипастыми палисадами, точно мученики, увенчанные тернием. Если этому суждено стать последней битвой за их империю, дом Августин сделает её такой, что запомнят.

И всё же среди этих железных шипов и сверкающих лесов копий развешивались гирлянды бумажных цветов, расстилался великий красный ковёр для свадебной процессии от Château Impérial к Cathédrale de Lumière. Даже в предрассветном свете мы могли видеть, как люд собирается у застав к площади, неся бумажные букеты и корзины с конфетти. Слух, верно, расползался о нападении Чёрного Льва — солдаты вокруг нас ни о чём другом не шептались. И всё же те люди стояли в очереди на лютом холоде, жаждая найти лучшее место на площади, откуда смотреть церемонию.

— Ничто не сравнится с царственной свадьбой, не так ли? — вздохнул Жан-Франсуа.

— Ничто вовсе.

— Оно и понятно, полагаю, — задумался летописец, отпив из кубка. — Свадьбы сулят детей, а царственные дети сулят мирный переход власти. Стабильность правления. Единственный род постоянства, какой смертные могут по-настоящему знать.

— Мы думаем, всё было проще.

— Наряды, что ли?

Селин усмехнулась, скребя ногтями по маслянистому камню. Тёмные глаза её были прикованы к тому бледному мотыльку, что снова кружил вокруг химического шара.

— Диор Лашанс была низкорождённой, маркиз. Вознесённая Богом и провидением к высочайшему престолу в державе. Люд из простонародья видел в ней одну из своих, что выбилась в люди. И если она смогла, то, быть может, и они смогут. Она была сказкой, ставшей явью. «Жили долго и счастливо» во плоти.

— Какая девушка могла бы надеяться оправдать такое ожидание?

— Она пыталась.

Последняя Лиат глубоко вздохнула.

— Видит Бог, она пыталась до конца.

Мы перешли мост над каналами площади, пар поднимался с поверхности. Погода была достаточно стыла, чтобы сгустить кровь в наших жилах, но те воды всё ещё текли, нагретые великими работами на La Rivière de Fer. Заряды чёрного игниса размещались в стратегических точках, готовые взорвать мосты, дойди битва до сердца столицы. Это будет война, что покончит со всеми войнами. Последний бросок — на всю монету.

И сквозь неё Дуннсар и я шли, бок о бок.

— Как Диор?

Феба глянула на нас сузившимися глазами, её недавно обретённый хвост свисал ниже юбок и хлестал из стороны в сторону. Мы чувствовали её презрение, её чистую звериную ярость. Ведьма плоти была привязана к Марин, верно, но это вовсе не прибавляло ей нежности к нам.

— А как, чёрт возьми, по-твоему?

— Напугана. Уязвима. Мы должны быть осторожны здесь, ведьма плоти. Мы д…

— Не читай мне, блядь, нотаций. Я служу своей госпоже верно. Но не прикажи она мне оставить тебя в покое, я бы уже спихнула тебя в один из этих каналов, ты, предательская пизда.

— Бог мне судья, ведьма плоти. Не ты.

— Ты приложила руку к смерти той бедной девочки?

Мы глянули через плечо на отряд солдат, что следовал. Инквизиторы держали почтительное расстояние, и гам и спешка войск вокруг нас были достаточны, чтобы скрыть наши голоса от любопытных ушей, но всё же…

— Тебе не стоит говорить о таких делах.

— Кем только Габриэль де Леон ни был. Но убийцей юных девушек — никогда.

— Мой брат служит своему господину. Я служу своему. Все мы делаем то, что должны.

— Жидкое утешение трупам, что ты оставляешь за собой.

— Рейн а Мэргенн была верной дочерью Всемогущего. Она сидит теперь по правую руку от него в царствии небесном. Её смерть — малая цена за спасение столь многих жизней.

— Императоры. Генералы. Священники. Ты когда-нибудь замечала, как те, кто громче всех проповедует о людях, умирающих ради высшего блага, сами почему-то никогда не умирают?

Мы глянули на солдат вокруг нас, свежелицых, с яркими глазами, столь юных.

— Это не ускользнуло от нашего внимания.

— Это безумие.

— Это вера.

— Какая разница?

Я взглянула тогда на неё, эту дочь Гор и Лун. Её раздирало, мы это видели; больная и бледная от горя и вины, и всё же скованная узами крови. Ей, верно, было ужасно, по правде. Я-то это избрала, а её принудили. И хоть весь этот грех и обеспечивал большее благо, я видела, сколь больно ей было быть его служанкой.

— Ты благородная женщина, Дуннсар. Я вижу, отчего мой брат к тебе привязан.

— Что ж, а ты гребаная гадюка, Кастия. И я вижу, отчего он тебя ненавидит.

— Зло я, дабы злом не стать. Но когда мы будем говорить с Диор, держи строй. Святой Грааль должна обвенчаться со своим принцем в этот день.

Августинские Палаты Правосудия были величавым делом, сплошь рифлёные колонны и мраморный фасад, что тянулись в омытые бурей небеса. Прекрасные статуи Раиссы и Элоизы обрамляли двери, Ангел Правосудия вооружён, как всегда, своими весами суда, его сестра — своим мечом и щитом Возмездия. Прямо за палатами высился шипастый силуэт Башни Слёз — печально известного оплота Святой Инквизиции.

Нас провели по величавым залам, вниз по широким лестницам, в стужу под зданием. У окованных железом дверей мы нашли Хоакина и десяток Развязанных, и Хоакин расхаживал столь яростно, что мог бы протереть борозду в плитах.

— Как она? — спросили мы.

— Далеко не хорошо, — ответил он.

— Ах, какая неожиданность, — пробормотала Феба.

— Не думаю, что ей стоит делать это сегодня. — Хоакин бросил тревожный взгляд на двери за их спинами. — То есть… со свадьбой через несколько часов и всё такое…

— Мы служим по воле Грааля, парень.

Хоакин обернулся к нам, бледный и в ярости.

— Это правда? Чёрный Лев сразил Принцессу Рейн собственным клинком? Он был покрыт её кровью, говорят. Залит ею.

— Мой брат пал низко, мсье Маренн.

— Инквизиция уже добивалась, чтобы шевалье отвели в Башню. Смертный приговор на его голове всё ещё в силе. Диор пока их сдержала, но я понятия не имею, что она склонна сделать. Я никогда не видел её такой.

Я взглянула на Фебу и кивнула.

— Мы служим по воле Грааля.

Со вздохом Хоакин глянул на одного из Каллумов, и двери распахнули настежь. За ними был морг — стылый и сухой, великие плиты камня уложены аккуратными рядами вдоль холодного гранитного пола. Здесь мастера Le Collège des Apothicaires проводили опыты над трупами, силясь отомкнуть тайны плоти в погоне за справедливостью. Большинство жертв убийств в Августине доставляли сюда заведённым порядком. Богатых, во всяком случае.

Плит было много; кровь вплеталась в воздух с душераздирающим плачем. Тела лежали в забрызганных саванах, мнимое рукоделие моего брата укрыто из почтения к мёртвым. Но одно тело было обнажено — прекрасная девушка с огненно-рыжими волосами. Её фейские глаза были закрыты теперь навеки, руки скрещены на её расколотой груди в некоей попытке покоя.

Герцогиня Ивейн стояла на коленях подле той плиты. Голова её низко опущена, платье разорвано её собственной рукой, щёки исчерчены сурьмой и слезами. Но девушка у изножья той плиты была мертвенно безмолвна. Диор стояла, ладони прижаты к камню, пепельные локоны хлынули по её щекам. Она была одета в белое, как всегда, но пояс с мечом обвивал теперь её тонкую талию, и сломанный клинок Пьющей Пепел спал в ножнах. И когда она подняла на нас взгляд глазами, как синий лёд, мы увидели, что Святой Грааль Сан-Мишона не плакала.

Она была в ярости.

— Расскажи мне, что случилось.

— Диор, мы скорбим по т…

— Сейчас, Селин.

Мы склонили голову, отдёрнув одну прядь за ухо, пальцы коснулись холодного фарфора. Мы осознали, каким страшилищем, верно, выглядим — тот жуткий, дикий оскал, начертанный багрянцем по кости-белизне. Лицо под ним было ещё ужаснее, но оно хотя бы было нашим, и за неимением иного мы рассудили, что честность здесь — наш долг. И потому мы сняли нашу маску, и, хоть Герцогиня и побледнела в ужасе, Диор глядела не дрогнув.

— Габриэль проник в замок, — начали мы. — Мы не знаем как.

— Вошёл через насосную станцию, как они полагают. — Это пробормотал Хоакин, что стоял, печальный и недвижный, позади нас. — Его одежда всё ещё была мокрой, когда его взяли.

— Я о том, что случилось с Рейн, — потребовала Диор.

Мы склонили голову.

— Принцесса встретилась с Герцогиней Ивейн…

— Ты шпионила за ней?

— Мы прикрывали её спину, Диор. Мы не можем приглядывать за тобой теперь, когда ты пребываешь на святой земле. Но мы знаем, как дорога тебе Принцесса.

Мы вздохнули, глядя на ту холодную девушку на том холодном камне.

— Была дорога.

— Что случилось? — прошептала Диор.

— Принцесса была… вне себя от радости после своего разговора с Герцогиней. Рейн шла к тебе, когда заметила Габриэля. Он нарочно дал себя увидеть, думаем мы. Чтобы подманить её ближе. Матерь Марин и я тотчас поспешили к ней. Но, несмотря на наше предостережение, Принцесса разыскала Габриэля. Тот подстерёг её. Допросил. И всё же, даже с клинком у горла, Принцесса отказалась тебя выдать.

Диор вздрогнула при этих словах, челюсти стиснуты, когда она глянула на девушку, которую любила. И в той паузе мы глянули на наши сапоги. Всё, что мы сказали до того мига, было правдой. Но не было способа продолжить теперь, не солгав Диор в лицо. Мы никогда этого не делали. Ни во всём, через что прошли. Я задумалась тогда над вопросом, что задала мне Феба; в чём по-настоящему разница меж безумием и верой. Мы знали, что благо может прийти из зла. Я могла пожертвовать истиной ради того, во что верила. Особенно столь больной.

Но эта девушка была моим другом. Другом Селин Кастии. А друзья не должны лгать друг другу, как бы глубоко ни резала правда.

— О Господь Любви, — прошептали мы. — О Бог Крови, о Царь Волка и Агнца…

— Селин?

— Инквизиторы нашли Габриэля и Рейн, — сказали мы ей. — Они напали. Мы молили Рейн бежать. Но она была храброй, твоя Принцесса. К тому времени, как Марин и я прибыли, Габриэль уложил солдат и Принцессу. Его ярость была… невозможной. Он почти сразил Марин, прежде чем был вынужден бежать. Понадобилась сотня людей, чтобы его свалить.

Феба пробормотала, золотые глаза блеснули.

— Они не были нежны, Цветочек.

Взор Диор горел, как огонь.

— Ты сказала, Рейн шла ко мне. Зачем?

— Мы говорили о её отце. — Это шептала теперь Герцогиня, холодная рука Рейн в её. — Тяжёлая весть, но она казалась окрылённой ею.

— Её отце, — повторила Диор.

— Лэрд Райан а Садбх.

Диор моргнула, глянув на Фебу.

— Ты сказала нам…

— Похоже, Феба ошиблась, Диор, — сказали мы. — Невинная оплошность.

— Мне жаль, Цветочек, — выдохнула Феба. — Клянусь моей кровью и дыханием, я думала, это правда. Мой Коннор и впрямь любил Девятимечную во время Высокогорных Войн. Но, похоже, он был не единственный…

— Рейн была отродьем лэрда Райана, — сказала Ивейн. — Один взгляд на них двоих сказал бы тебе правду об этом. Вот почему Мать отослала Рейн жить со мной. — Герцогиня сжала руку сестры, слёзы пришли заново, когда её выговор наконец соскользнул. — О, мой бедный агнец, не стоило мне никогда отпускать тебя обратно в город Мэргенн.

Диор взглянула на меня, глаза широки, пульс колотился.

— Она не была…

— Нет, Диор. Рейн не была твоей сестрой.

Она склонила тогда голову. Ногти скребли по плите Рейн, когда её пальцы сжались в кулаки до белых костяшек. Топнув сапогом по плитам, она закрыла глаза. Мы не могли прочесть её мыслей — как всегда, ум Грааля был для нас запертой комнатой. Но и слепой червь увидел бы её ярость, когда она глянула на нас и выплюнула:

— Идём повидаем твоего брата.

Она зашагала к выходу, рыкнув, когда Феба потянулась к её руке. И, обменявшись взглядом с закатной плясуньей, мы последовали, и Хоакин и Развязанные поспешили в кильватере Грааля. Вниз по каменным лестницам она шагала, в недра Палат Правосудия, сумрачный свет, и железные прутья, и ряды суровых стражей. Это были темницы Августина, глубоко в основаниях города, серые, и мрачные, и густые от зимней стужи. Солдаты салютовали, когда она проходила, и многие бормотали благословения на этот, счастливейший из её дней. Но Диор не давала ответа; стиснутые зубы и шипящее дыхание, белое и кипящее в стылом темничном воздухе.

Вниз по длинным коридорам, мимо окованных железом дверей, сапоги топотали по холодному камню. Никто из Развязанных не говорил, но мы чувствовали их смятение; верность к их спасительнице, что боролась со страхом перед тем, что она могла сделать. Наконец она, громыхнув, остановилась у каменной камеры, забранной толстыми железными прутьями. Две дюжины стражей в полной пластине несли дозор снаружи, клинки обнажены.

— Откройте, — потребовала Диор.

Их капитан был плотным малым с покрытым шрамами подбородком и густыми усами, почти в полтора роста Диор.

— Моя Госпожа Грааль…

— Откройте окаянную дверь, капитан.

Человек глянул на своих товарищей, на Развязанных, наконец на Фебу. Закатная плясунья мягко покачала головой, пытаясь его отговорить. Но этот малый был не дурак, и он вместе со всем этим отрядом прекрасно знал, кем Диор будет для города Августина к исходу дня.

— Моя Госпожа Грааль, — кивнул человек.

Когда рослый страж отпер дверь, мы вгляделись в жалкого отверженного внутри, потрясённые его видом. Даже после своего отлучения Габриэль де Леон превозносился как спаситель этой державы, герой её народа. Иные хвалили его тем больше после его изгнания — святой воин, что бросил вызов небесам ради греха запретной любви. Но теперь его падение было полным. Убийца сынов и дочерей Августина, залитый царственной кровью.

Потускневшее серебро.

Он свисал с потолка, связанный за запястья и лодыжки, и лишь пальцы ног касались пола. Бледнокровка, если его довести, мог сломать и сталь, но солдатня Августина не шла ни на какой риск — оковы были усилены, тройные наборы цепей пригвождали каждую конечность, ещё один охватывал пояс. Он был раздет до штанов, серебряные чернила блестели на его коже. Завеса чёрных волос была наброшена на его лицо, пропитанная кровью, но одного взгляда было довольно, чтобы понять, как жестоко его избили. С тем количеством причастия, каким его накачали накануне вечером, нужно было истовое, усердное зверство, чтобы оставить на нём след. Но след мы видели, верно и истинно: сломанные пальцы, сломанный нос, сломанные рёбра. По запаху мы знали, что кровь была по большей части его, но мы всё же улавливали ноты вчерашней битвы — кровавый аромат древних жил Марин, смешанный с мёртвыми солдатами и бедной Принцессой Рейн.

— Очнись, — потребовала Диор.

Габриэль лишь простонал.

— Очнись, ублюдок!

Она схватила ведро ледяной воды с пола камеры, выплеснула его в лицо Габриэля. С судорожным вздохом, с фырканьем мой брат медленно пришёл в чувство. Ему понадобился миг, чтобы найти себя, он тяжело моргал, стально-серые глаза ещё размыты. Но наконец взгляд его собрался на фигуре перед ним, и шёпот его дрожал от облегчения и разбитого сердца. Когда он в последний раз её видел, эта девушка была трупом. Их расставание — последним прощанием. Вопреки всему, видеть её теперь живой и дышащей наполнило Габриэля огнём. Огнём чистейшей любви.

— Д-Диор, о Боже, Диор, я…

— Ты убил её.

Слова были выплюнуты, не сказаны. Зубы Диор стиснуты, глаза в огне.

— Ты убил её.

— У-убил…

Габриэль моргнул сильнее, осознав наконец, где он. Глаза его скользнули с оков на запястьях на людей за спиной Диор. Отряд Развязанных, немой и мрачный. Хоакин Маренн, бледный и напуганный. Феба а Дуннсар, бескровная от горя.

— Феба… — прошептал он.

Закатная плясунья склонила голову, золото в её косах тихо пело. Но глаза Габриэля сместились тогда на меня, острые, как стекло, и он зашипел меж клыков, точно гадюка:

— Ты.

Удар пришёлся ему прямо в лицо, рассёк его губу о зубы. Диор зашипела от боли, стиснув кулак раненой руки, когда голова Габриэля мотнулась назад на шее. Свесившись вперёд, качаясь на своих цепях, он глядел сквозь завесу окровавленных волос, шепча:

— Диор, ты д-должна ж…

— Я ничего не должна! Ты УБИЛ ЕЁ!

— Диор, н-нет, я…

— Тебе не нужно было этого делать! Мне плевать, что Восс тебе обещал, мне насрать, поработил ли он тебя! Тебе не нужно было причинять ей боль, Габриэль!

— Я не причинял.

Лицо Диор исказилось, слёзы вскипели в её глазах, но ещё не пролились.

— Одна вещь, — прошипела она. — Всего одна вещь, что была моей, вот всё, что мне было нужно. Хочешь мою кровь? Бери, блядь! Мою руку? Моё тело? Мою жизнь? Я отдала бы их все, чтобы покончить с этим адом! Мне нужна была всего одна капля, Габриэль. Один дюйм! Одного жалкого клочка радости было бы довольно! И я её нашла, ублюдок. Ты, жалкий кусок дерьма. Но всё всегда одинаково. Всегда! Те, кого я люблю, либо уходят, либо их отнимают.

Она стиснула зубы, и слёзы наконец хлынули, когда она склонилась близко и прошипела:

— И ты отнял её у меня.

— Диор, я не причинял той девушке вреда. Ради Бога, после того, что случилось с ma famille…

Он глянул тогда на ведьму плоти, глаза молили.

— Феба, с-скажи ей.

Глаза закатной плясуньи наполнились слезами, мука её ясно читалась на лице. Всякая часть её кричала, чтобы она сказала правду. Всякая часть, кроме крови в её жилах.

— Селин…

Мы встретили тогда его взгляд. Серые глаза, как океан пред бурей. Начертанные кровью и треснутые голодом. Глаза убийцы. Грешника. Брата. Океан боли простирался меж нами, но всё же не столь глубокий и широкий, чтобы мы не могли его пересечь, пожелай мы по-настоящему. Мы всё ещё были кровью, в конце концов. Всегда — Львы. Но это было больше, чем просто мы двое. Это была судьба мира. Всякой души под небом.

Не просто большее благо.

Величайшее.

— Селин, ради Бога, с-скажи ей!

В чём разница меж верой и безумием, летописец?

Чем ты готова пожертвовать ради того, во что веришь?

И потому мы встретили его взгляд своим.

И не вымолвили ни слова.

— Диор, п-прошу. — Габриэль встретил её взгляд, кровь сочилась с рассечённых губ. — Они пытаются н-настроить тебя против меня. Эсани не то, чем ты их считаешь, я знаю, это звучит как…

— Чушь, — выплюнула она. — Это звучит как чушь из уст убийцы!

— Будь ты проклята, девка, ты будешь, мать твою, слушать м…

— ЛГУНА! — взревела она. — Пьяницы! Никчёмной шкуры, что скажет что угодно и трахнет кого угодно, лишь бы это вернуло его к настоящей дочери!

Он вздрогнул тогда, глаза наполнились болью.

— Диор, ты дорога мне, как м…

— Пошёл ты! ПОШЁЛ ТЫ!

Она набросилась тогда на Габриэля, крича, и колотя, и плюясь. Хоакин шагнул вперёд, и она огрызнулась на него, рявкнув, чтобы никто не смел её касаться. С разбитым сердцем псарь отступил, глянув на Дуннсар и на нас в мольбе вмешаться, когда Диор потянулась к поясу и выхватила Пьющую Пепел из ножен. Меч запел, когда она его извлекла, наготове в её дрожащем кулаке. Глаза Габриэля были прикованы к клинку, губа дрожала.

— О, Пью…

Он глянул на Фебу, с разбитым сердцем.

— Что ты сделала…

Я не могла чувствовать мыслей Диор. Но ярость её была раскалена добела, и в тот миг я по-настоящему поверила, что она может пронзить моего брата насквозь. Я гадала, что бы я при этом почувствовала. Гадала, стоит ли мне её остановить. Гадала, отчего среди всего гама и крика в моём черепе я слышала, как Вулфрик шепчет имя Габриэля — имя сына, какого он никогда не хотел. Никогда не любил. Но в конце концов это Феба подхватила Диор, держа крепко, пока та ревела и билась, как дикая тварь, в объятиях закатной плясуньи.

— Отпусти меня!

— Тише, Цветочек, оставь это!

— Отпусти меня, он убил её, он, блядь, УБИЛ ЕЁ!

— Расчистить путь! — взревела Феба людям за своей спиной. — С дороги, чёрт вас дери!

— Диор! — взревел Габриэль. — Диор, слушай МЕНЯ!

— В Башню его! — выплюнула Диор, пригвоздив капитана взглядом, пока Феба тащила её из камеры. — Слышишь меня? Пусть его получит гребаная Инквизиция! Надеюсь, они отрежут тебе яйца, ты, гребаная свинья! Надеюсь, они вздёрнут тебя без кожи!

Рёв Диор угас, когда Феба потащила её вверх по коридору, всё ещё молотящую и брыкающуюся, и её Развязанные тянулись следом. Угрозы повешения, расчленения, иных пыток ещё гнуснее висели в воздухе, прорезанные криками ярости и горя. Мы видели, как каждая бьёт в самое сердце, зубы Габриэля стиснуты, слёзы стекали по его окровавленным щекам. Он отдал всё за ту девушку. Поставил свою последнюю монету и проиграл. И хоть он, быть может, и присягнул Воссу, всё же я видела любовь, что он к ней питал, разбитую теперь об эти зазубренные камни. Иная утрата просто слишком горька, чтобы её проглотить, летописец. Иные раны залегают столь глубоко, что их никогда не зашить. Мрачный Отец Время не даёт. Он лишь отнимает. А у моего брата?

Он отнял всё.

— Когда он явится?

Габриэль поднял взгляд, когда мы заговорили. В его мыслях мы ощутили боль, горе, ярость, сожаление.

— Я не хотел, чтобы всё было так, сестра.

— Когда твой господин явится за Диор?

Он покачал головой, взгляд упал прочь от меня.

— Н-но, может, так и должно было быть.

Мы насупились, отступив в сторону, когда стражи начали расстёгивать оковы на запястьях и лодыжках Габриэля. Мы знали, что в приказе Диор была мудрость — всякое знание, что было у Габриэля о числе или замыслах Восса, могло пригодиться в тёмные грядущие ночи. Но, хоть Башня Слёз и была святой землёй, а Инквизиция якобы служила Ангелу Блаженства, мы знали, что их беседы будут далеко не учтивы. Он пал низко, но Габриэль де Леон когда-то стоял на стороне ангелов. Отдал кровь, и тело, и дыхание, чтобы защитить эту державу от зла, которому теперь служил.

— Как до этого дошло, брат?

Он усмехнулся тогда, кровь сочилась с подбородка.

— Твой Господь движется неисповедимыми путями.

Габриэль покачал головой и вздохнул.

— Увидимся внизу, в аду.

Мы вышли из его камеры, и наш собственный инквизиторский конвой пристроился следом за нами. Поднимаясь по лестницам в залы наверху, мы спросили о Диор, и нам сообщили, что Грааль направилась во Дворец Понтифика, дабы начать там приготовления. Мысль, что свадьба всё-таки состоится после всего, что случилось, была странной, но всё же желанной. По правде, мы устали, летописец. От крови. От лжи. От того, что нас раздирало меж нашей верой и нашим чувством правоты, и мы гадали, как первая могла ощущаться столь далёкой от второго. Эта жизнь могла быть жестока, мы знали. Эти испытания были посланы, чтобы нас испытать. Но порой трудно было примирить мысль о создателе, что любил меня, с жизнью, что выглядела, как моя.

В том и была тайна, полагали мы.

Тайна.

И мы услышали тогда голос Вулфрика. Звеневший месяцами в нашей голове, но столь притихший в эти последние ночи. Шагая обратно через Плас-Сан-Максимилль с нашим конвоем, дальше по замку, мы искали по всякой поверхности — сверкающим клинкам, и убранным флажками окнам, и начищенным доспехам сияющей пластины — некий след его отражения. Мы не видели ничего. И всё же мы слышали его голос, ту ночь, когда мы и спасли, и украли его жизнь.

Ты готова, Селин. К последней тайне нашей веры.

Господь движется неисповедимыми путями.

— Какие вести, Лиат?

Матерь Марин ждала у двери своего покоя, когда мы вернулись со своей свитой. Следы нападения моего брата всё ещё темнели на её коже, голос был надтреснут и хрипл. Но глаза её были гладкими чёрными сферами, что вгрызались в наши собственные.

— Диор готовится к своей свадьбе, Матерь. Она не поверила ничему, что сказал Габриэль. Он отправлен в Башню Слёз и кровавое попечение Инквизиции.

Она кивнула, взор пал на наших стражей.

— Добрая работа, святые сыны. Мы уверены: в скором времени его язык развяжется и поведает о замыслах Вечного Короля.

Люди ничего не сказали, заняв свои посты у наших комнат с мёртвыми, устремлёнными вперёд глазами. Габриэль де Леон был убийцей и еретиком в глазах Инквизиции — но и к нам, ходячим Мёртвым, их войска любви не питали.

Мы потянулись к Матери, мыслями коснувшись её, говоря без речи.

«Габриэль пропоёт иную версию событий минувшей ночи, чем наша, Матерь».

«Пусть. Они сочтут его лжецом, что поёт, дабы спасти свою шкуру. И всё же, когда празднества будут в полном разгаре этим вечером… нам стоит заставить его песнь смолкнуть навеки».

«Он в Башне Слёз. Мы не можем войти на святую землю».

«Дахтр а Дуннсар не терпит подобного ограничения».

Наши глаза встретили глаза Марин на это, и холодок прошёл по нашей коже от стужи, что мы нашли там в ожидании, противоречащей радостной улыбке на её губах. Она повела рукой на высокие окна гостиной, что обозревали площадь снаружи. Несмотря на погоду, люд собрался теперь во множестве, столпился на мостах, иные даже карабкались на великую статую Сан-Максимилля, чтобы лучше увидеть царственную чету, когда та войдёт в собор.

— Мы не можем присутствовать на мессе. Не посмотреть ли нам на счастливый день отсюда?

— Прости меня, Матерь. — Мы вздохнули, низко опустив голову. — Но я… измучена сверх всякого терпения. Он потерян, но Габриэль был когда-то моим братом. Признаю, его падение тяготит. Я должна помолиться Богу Всемогущему об утешении и искать покоя в объятиях сна.

Марин кивнула.

— Эти ночи посланы, чтобы нас испытать. Ты заслужила свой отдых. Мы придём за тобой перед благодарственным пиром этим вечером. Хоть ты и тяжко обременена своими святыми трудами, всё же нам стоит воздать почести невесте и жениху.

— Мы будем готовы.

Марин взяла тогда нашу руку, глаза вгрызались в нашу душу. Мы чувствовали, как её мысли скользят по нашим, по усталости и сомнению, по скорби и боли.

— Битва за Августин будет битвой нашего времени, Селин. Но с нашей верой, нашим огнём Святой Грааль воссядет на трон на Празднике Девы после и соединит землю и небо воедино. Держись крепко теперь. Ты верная служительница Всемогущего, и твоя преданность будет вознаграждена в его вечном царстве.

— Véris, Матерь.

— Спи хорошо, дитя. Грядёт Суд.

Мы удалились в наши покои, прошли через нашу гостиную в будуар за ней. Всё было безмолвно, кроме растущих толп снаружи, тихих гимнов и гула голосов под громом. Но мы не питали иллюзий, что одни. Марин наверняка следила за нами, крупица её спрятана где-то в тенях, когда мы скинули сапоги и шагнули в наш гроб. Это было простое дело: незатейливая сосна, неукрашенная, та же, в какой мы спали в ночи в Сан-Иве. Нам почудилось, что мы слышим слабый шорох крошечных крыльев, когда мы сбросили наш кафтан, нашу маску, легли на то грубое дерево и закрыли крышку.

Тьма ждала. Тьма и нежеланные мысли.

Белые муравьи, что грызли наши основания.

Солёная вода, что разъедала нашу сталь.

Он не убил нас. Хоть у него и была всякая возможность минувшей ночью, Габриэль не дал своему клинку пасть. Если он был порабощён чудовищем, что столь усердно трудилось разрушить мечту Иллии, зачем удерживать руку? Зачем щадить послушницу великого врага Фабьена?

Наш ум был в смятении, том же, что и всегда в присутствии Матери, и все те голоса внутри нас бушевали, точно буря в нашем черепе. И всё же среди того бесконечного гама мы по-прежнему не слышали ни звука от Вулфрика. Ни насмешки, ни слова, ни шёпота. Вместо того мы слышали лишь его сына, нашего брата, слова, сказанные Принцессе, которую он не убивал.

Нет никого под небом, кто знает лучше меня, какое чудовище Фабьен Восс, девка. Но он ничто — ничто — против чудовища, что мы пробудили под Дун-Мэргенном.

Эсани не хотят покончить с мертводнём, девка. Они хотят…

Ты готова, Селин. К последней тайне нашей веры…

Мы закрыли глаза. Искали внутри. Отодвинув тревогу, сомнение, тяжесть того, что мы могли бы здесь найти. Мы всё ещё боялись, что недостаточно сильны для этого. Мы всё ещё сомневались, что это может сработать. Вопреки всем нашим заверениям в обратном, Селин Кастия не была по-настоящему хозяйкой собственного ума. Она не была хозяйкой ничего. Но ровно как в тот миг, когда мы были утоплены под рекой Бени в Битве при Ластбридже, и груз холодной воды и страх смерти были вокруг нас, я вновь оказалась в сердце той огромной залы. Той залы, выстроенной лишь моим разумом. И вновь стены были круглыми, точно у некоего великого собора, — тысяча зеркал, тысяча отражений, тысяча кусочков.

Кусочков нас.

Когда я в последний раз стояла здесь, в каждой яркой поверхности я видела лицо моего старого мастера. Но теперь всякое зеркало было пусто, отражая лишь бледную девушку в красном кафтане, чёрные волосы обрамляли бескровное лицо, когда она ревела в сердце того огромного собора.

— Где ты?

Фигуры явились на том стекле, море знакомых лиц, что кричали, шипели, бранились; Викторина, и Октавия, и Дмитрий, Александра, и Анастасия, и Алина. Мои победы. Мои жертвы. Души, спасённые от вечной погибели, хоть, по правде, никто из них не просил спасения. Мы гадали теперь, что́ они могли бы сказать, дай им выбор. Но нам не было нужды ни в ком из них в тот миг, кулаки сжаты, клыки оскалены, когда мы взревели в стекло:

— МОЛЧАТЬ!

Собор замер, крик прекратился, зеркала меня снова опустели. Я рыскала по тому кругу, глядя в пустые плоскости стекла, и крик отдавался эхом в тиши.

— Ты боишься взглянуть мне в лицо? Все эти месяцы ты преследовал меня на всяком повороте, а теперь, в самый последний час, ты смолк? Мы стоим у свершения мечты Иллии! Всё, ради чего ты трудился, вот-вот сбудется, а тебе вовсе нечего сказать?

Тишина была моим ответом. Тишина полная. Я рыскала по тому посеребрённому залу, зубы оскалены.

— Я слышала, как ты выкрикивал его имя! Имя своего сына! Они будут пытать его, Вулфрик! Дитя твоей возлюбленной Ауриэль умрёт с криком; неужто у тебя нет для него слов?

Я уловила тогда проблеск. Дрожь по тому стеклу.

Но он не показал своего лица.

— Что он имел в виду? Если Марин не хочет покончить с мертводнём, чего она хочет? Чего хотела Иллия, что создание, как Восс, столь усердно трудилось сорвать её замысел? Если все мы Божьи чудовища, какую чудовищность мы тщимся принести на эту землю?

Кулаки мои были сжаты, крики отдавались эхом в тиши.

— Ты мне должен! Даже после того, как ты пал, я подняла твою мантию! Я нашла Грааль! Я истекала кровью, чтобы её спасти! Я провела её сквозь огонь и кровь к вратам Августина! Ты сказал мне, что я это заслужила! Последнюю тайну! Что ж, теперь я требую своего!

Я поняла, что плачу. Слёзы крови стекали по моим щекам. Я чувствовала, как всё, чем я была и когда-либо была, крошится у меня под ногами. Не только столпы, что держали моё небо, но и основание, на котором я была выстроена. С той самой ночи, как я вошла в служение Вулфрику, я цеплялась за надежду, что через учения Иллии моя душа может быть спасена. Всё, что я сделала, всё, чем была, было выстроено вокруг того единственного догмата веры. И я знала, что все верующие, верно, претерпевают миг, как этот, — эту тёмную ночь души, в которую сомнение пускает корни, и ты глядишь в зеркало и говоришь те страшные слова:

Не дура ли я?

Благо могло прийти из зла. Зло — из блага. Мир не чёрно-бел, но сер. Одна жизнь — не столь великая жертва ради спасения миллиона. Но одна отнятая жизнь — это не просто одна потерянная жизнь, верно? Скольких я убила во имя Веры? Скольких сирот и вдов я сотворила, когда забрала тех грешников с этой земли? И как так вышло, что за несколько коротких лет я прошла от оправдания казни насильников и громил до того, что закрыла глаза на убийство невинных? Рейн а Мэргенн сидела теперь по правую руку Отца, да. Но она не просила спасения. И я знала, что́ она сказала бы, дай ей выбор.

Она избрала бы Диор.

Моего друга.

Хоть моей руки и не было на том клинке, я наверняка помогла его сокрыть после. И, похоже, здесь, в самом последнем дюйме её, в тиши её собственного ума, это было бо́льшим, чем Селин Кастия готова была пожертвовать ради того, во что верила.

— Тогда молчи, — прошипела я. — Но будь я проклята, если сделаю то же.

Я повернулась уйти, стирая кровь с лица.

«Что ты сделаешь?»

Мы застыли, его голос удержал нас недвижно. И, обернувшись, мы увидели его, сотни его, отражённых снова и снова в тех кусочках нас. Длинные чёрные волосы, и чёрные, как чернила, глаза, и лицо, какое мы когда-то обожали. Он предложил нам спасение, помнишь. Дал нам место, где быть своими. Веру, частью которой быть. Тонкий луч надежды в мире, ставшем совершенно тёмным.

— Я остановлю свадьбу. Я пойду прямо сейчас и скажу Диор, что́ сделала Марин.

«Марин ни за что не позволит тебе сорвать её замысел», — ответил Вулфрик. «Она везде. Она видит всё. Сделай один неверный шаг, дай ей одну причину в тебе усомниться — и она попросту вырвет измену из твоего ума».

— Истина не измена, — выплюнули мы.

«Мы близко, Селин», — сказал он, руки к стеклу. «Так близко к концу всего, ради чего мы трудились. Тысячу лет — написание этой истории. Ты не понимаешь…»

— Тогда заставь меня понять! Скажи мне правду!

Губы его отдёрнулись, клыки блеснули. Но всё же он не дал ответа.

— Скажи мне, — выплюнула я, шагнув вперёд. — Скажи, или я скажу Диор. Я вырву последнюю страницу из той истории и сожгу её на костре! Я расплету всё, что Эсана создали!

«Марин уничтожит тебя первой».

— А если она это сделает, она проклянёт тебя, меня, всех нас здесь на адские огни.

Вулфрик помрачнел при этих словах, глаза сужены в ножевые порезы на том прекрасном лице. Зеркала вокруг нас пошли рябью, искривились, и за нашим мастером мы увидели их всех; тот легион жертв, тот хор душ, то море грешников, что вмещало всё, чем мы были.

«Ты не посмеешь. Ты жаждешь небесной выси столь же, как и я».

— Быть может, мы не заслуживаем небес, Вулфрик, — ответила я, слёзы стекали по моим щекам. — Быть может, все мы заслужили проклятие. Этой ночью и тысячей ночей прежде.

Он дрогнул тогда. Хор душ кричал вокруг него.

— Скажи мне, — прошипела я. — Скажи, или, ей-богу, мы все сгорим.

Я шагнула вперёд, пригвоздив его нашим взглядом, и слова Габриэля отдавались эхом в нашей голове.

— Завеса тьмы. Это не мертводнь, ведь так?

«…Нет».

— Если мы трудимся не над тем, чтобы покончить с бесконечной ночью… то с чем же мы тщимся покончить?

Он встретил тогда наш взгляд. Этот человек, что спас меня. Это чудовище, что меня создало. Я видела борьбу в нём, до самого его корня. Если мир не был чёрно-бел, то не был им и Вулфрик. Он был созданием многих настроений, мой мастер. В один миг холодный и жестокий, в следующий — тёплый, как глинтвейн. Он умертвил тысячи, родню и смертных, пропитанный кровью столетий и резнёй Багряного Крестового похода. И всё же он любил мою маму. Спас жизнь своего сына, когда она попросила. Плакал, когда она умерла. Вопреки всему, столетиям и крови, некая малая часть его всё ещё была человечной.

Думаю, это та часть, что мне ответила.

«Мир, Селин. Мы хотим покончить с этим проклятым миром».

Стук раздался в дверь камеры, прервав рассказ Последней Лиат. Она смолкла, бровь поднята, глядя на летописца. Жан-Франсуа поднял взгляд от тома, перо наготове в дрожащих пальцах, и застонал из самых сапог.

— Ты, верно, чёрт возьми, шутишь.

Дверь камеры распахнулась, и там, на пороге, стоял юный Дарио. Лицо раба было бледно, покрыто по́том, и дань, взятая его трудами с угодником-среброносцем прошлой ночью, явно усугубилась стремглавым бегом, что он проделал, чтобы добраться сюда.

— Г-господин. Императрица Марго в-вернулась со своей охоты.

Жан-Франсуа стиснул челюсти, и громадность того, что поведала ему Лиат, била в самое сердце. Все, кто знал о них, говорили об Эсани со страхом, но он понятия не имел, сколь ужасна их вера на деле. И всё же у него было мало возможности всё осмыслить, и он глянул вместо того на раба.

— С де Леоном? Или Дева поймала его первой?

— У Императрицы у-угодник-среброносец. — Мальчик сглотнул, лицо бескровно. — Что от него о-осталось, во всяком случае. Она требует вашего присутствия в тронном зале немедленно.

— Сейчас? Я как раз почти…

— Простите меня, господин. Она была весьма настойчива.

Жан-Франсуа выругался. Он был почти готов продолжить; выжать полное откровение из горла этого пса. Но воспоминания о недовольстве матери перевешивали глубочайшее любопытство, и он знал, что заставлять Императрицу Волков и Людей ждать неразумно. Летописец глянул на Последнюю Лиат, что сидела на камне, и медленная улыбка расползлась по её губам.

— Похоже, все мы чьи-то псы.

Он захлопнул том, отбросив свою обычную дотошность и собирая перо и чернила так быстро, что руки казались смазанным пятном. Жан-Франсуа уже вскочил с кожаного кресла и был на полпути к двери, когда голос Селин остановил его.

— Распорядись ею мудро, маркиз.

Он обернулся тогда, синие глаза сузились.

— Прошу прощения?

— Вечностью, что дал тебе Габриэль. Распорядись ею мудро.

— Господин, прошу… — прошептал Дарио.

Жан-Франсуа глядел ещё миг, через чёрную реку, в её глаза. Здесь ещё столько оставалось раскопать. Он стоял столь дразняще близко к краю. Но эхо материнской пощёчины звенело в его черепе, и страх её недовольства горел достаточно ярко, чтобы ослепить, и, с томом под мышкой, он рыкнул на раба:

— Запечатай и запри эту дверь. Никто не войдёт, кроме меня и тех, кто под прямым приказом Императрицы, понял?

— Да будет воля твоя, господин.

Клыки стиснуты, ругаясь себе под нос, летописец вылетел из комнаты.