Рейн прокралась обратно к перекрёстку коридоров, щека прижата к стене, вглядываясь в коридор, где она уловила тот проблеск. Гостевое крыло Château Impérial было величавее большинства дворцов державы, и, хоть и хорошо освещённые, залы были слишком огромны, чтобы быть свободными от теней, слишком многочисленны, чтобы у каждого дверного проёма стояли gens d'armes. Коридоры были тихи, и тяжёлая поступь далёкого патруля да колотящееся сердце Рейн были единственным звуком. Принцесса была недвижна, как статуя, щурясь, пот в глазах. Мы чувствовали теперь её сомнение, гадание, не была ли та фигура неким мороком её перевозбуждённого ума.

«Мы тоже её видели».

Рейн вздрогнула, когда мысль прозвенела в её голове, пульс заколотился, когда она прошептала:

— Селин? Это… ты?

«Мы с тобой, Принцесса а Мэргенн».

Она ощутила, как наши крылья затрепетали на её шее, потянулась прихлопнуть нас. Но мы вместо того опустились на её пальцы, малые крылья жужжали, когда она поднесла нас к оторопелым глазам.

— Ты… ты шпионила за мной?

«Мы прикрывали твою спину», — сказали ей наши мысли. «Нет никого столь дорогого нам, как Диор, и никого столь дорогого ей, как ты. Если желаешь обидеться на нашу неучтивость — будь по сему. Но мы молим тебя, обидься позже».

Рейн снова устремила глаза на коридор.

— Ты видела его? Того человека?

«Видели».

— Не знаю, был ли это обман света, но его руки, клянусь…

— Серебро.

Она сглотнула, отдёрнув один локон с потного лба.

— Габриэль де Леон здесь.

«Или один из его прихвостней. Пришёл искать Грааль».

— …Думаешь, он замышляет ей зло?

«Он служит Фабьену Воссу, Принцесса. Мы не думаем, что он замышляет ей благо».

Рейн облизнула губы, озираясь.

— Мне стоит позвать gens d'armes.

«НЕТ».

Рейн вздрогнула, и мы смягчили наши мысли, дабы не напугать её ещё больше.

«Мой брат — хитрейшая из лисиц, Принцесса. Услышь он гончих на своём следу, он заляжет, и мы можем больше не уловить его запаха. Я уже привела Мать Марин, мы в пути. Оставайся, где ты, в стороне от беды. Мы вынюхаем этого змея быстро и разделаемся с ним ещё быстрее».

Рейн кивнула, кончики пальцев коснулись её воротника.

— Приди скорее.

Мы как раз это и делали; буря крошечных крыльев, что билась с ветрами зимней глуби, метущими Плас-Сан-Максимилль. Как только мы уловили дух нашего дорогого брата, мы разыскали Марин, мыслями коснувшись её через площадь. И с шипящим предостережением инквизиторам подле нас мы разлетелись в бурю красного, мчась к замку. То, что Габриэль понятия не имел, где Диор теперь обитала, было некоторым утешением, но то, что он проник сквозь валы и патрули и добрался до самого гостевого крыла замка, поразило нас. Им, верно, двигала нужда, что горела ярко, как адский огонь, и он рисковал жизнью по зову своего тёмного господина ради шанса украсть Диор прямо у нас из-под носа.

Но не если мы могли этому помешать.

Мы летели дальше, всякая мысль устремлена на то, чтобы его остановить. Мы выросли вместе, любили друг друга, последние двое из нашей famille в живых. Но, если честно, мы шли к столкновению с тех пор, как он изрезал свою кожу серебром, а я пала во тьму. Две звезды, скованные взаимным притяжением, спиралью сближавшиеся к погибели друг друга. И вот оно. Кровь на донышке нашей бочки. Студёное лезвие ножа.

Но Рейн…

Рейн не слушала.

«Принцесса, что ты делаешь?»

Она двигалась. Из своего укрытия и вниз по коридору впереди. Она собиралась ждать, прижавшись к стене, с сердцем в горле и руками в кулаках. Но затем она увидела это снова, увидела его, быстро, но безошибочно. Дразнящий проблеск человека с длинными чёрными волосами и серебром на костяшках, что скользнул сквозь быстро затворившиеся двустворчатые двери.

И, как окаянная дура, она последовала.

«Рейн, оставайся, где ТЫ».

Принцесса не обратила на нас внимания, прокравшись вместо того к дверям, сквозь которые он скользнул. В ней было упрямство; дочь Девятимечной, которую коробило от приказов, точно простую холопку. Была ярость; что этот человек столь нагло прокрался в сердце имперской власти, чтобы ударить по девушке, которую она любила. Но более всего теперь было любопытство. Сомнение. Сказ об измене Габриэля де Леона пришёл с уст Фебы а Дуннсар, помнишь. Той самой женщины, что столь ужасно ошиблась насчёт того, кем был отец Рейн. И хоть Принцесса и не верила, что Феба солгала, а скорее ошиблась в догадке, в чём ещё могла горянка ошибиться?

«Рейн, подожди нас!»

Но она не слушала.

Вместо того та глупая девчонка кралась вперёд, быстрая, как кошки, и тихая, как мыши, сквозь те двери. Она пригнулась низко, фейские глаза обшаривали тьму, пока мы умоляли её уйти, нет, УЙДИ. Комната была роскошной трапезной залой, освещённой тусклыми химическими шарами и пульсом молний, что струился сквозь высокие окна. Стол из золотом тиснёного красного дерева тянулся во всю длину комнаты, уставленный рядами мягких кресел с высокими спинками. Очаг был пуст, тени длинны, ещё одни двери на другом конце комнаты. Рейн кралась к ним, когда рука змеёй вынырнула из тьмы, заглушив её крик.

— Тише, Прин…

Рейн хлестнула со всей грацией ученицы Chante-Lames, наступив нападавшему на ногу и вогнав локоть ему в рёбра. И будь он простым человеком, за звуком хрустящих пальцев ног мог бы быстро последовать гимн трескающихся рёбер. Но при всех своих недостатках её нападавший был не человеком; аккуратно отступив с пути ноги Рейн, а её локоть отбив ещё аккуратнее. Быстрее кошек, ничуть не тихая, как мыши, Принцесса была сбита с ног, одна рука над её ртом, другая вдавила клинок ей под подбородок.

— Уйми ты свои гребаные сиськи, девка, — я сам дал тебе себя увидеть!

Габриэль сидел верхом на Рейн, пригвоздив её руки своими бёдрами. Принцесса коротко боролась, но один взгляд на его кроваво-красные глаза сказал Рейн, что Чёрный Лев накачан санктусом по самые жабры и с силой его не потягаться. Мой брат склонился близко, красный взор прикован к её, голос — твёрдый, как железо, шёпот.

— Я уберу руку. А ты не будешь кричать.

Рейн зарычала, глаза сузились в ножевые порезы. Габриэль вздохнул.

— Я встретил тебя в Дун-Мэргенне, когда ты была маленькой девочкой. Тебя и твоих сестёр. Твоя мама посвятила меня в рыцари после того, как мы освободили Трюрбале. Ты, верно, не помнишь. — Габриэль улыбнулся тогда, глаза стали тусклы и далеки. — Сладкая Айс была тихой. Уна — свирепой. Но даже тогда, Принцесса, ты показалась мне умной. Спроси себя, отчего я дал тебе себя увидеть. Спроси, отчего ты не мертва. — Он дал тем мыслям осесть, и Рейн прекратила борьбу. — Теперь я уберу руку. А ты не будешь кричать. Не будешь?

Принцесса глубоко вздохнула.

Медленно покачала головой.

Серебро блестело на его костяшках, когда Габриэль поднял руку с её рта.

— Где Диор?

— Там, где ты её никогда не найдёшь, пёс.

— Я не играю в игры, Принцесса. Здесь на весах больше, чем ты можешь, блядь, вообразить. Скажи мне, где она, прежде чем…

— Прежде чем что? Перережешь мне горло? Сделай это и покончи, ты, неверный трус. Докажи, что ты предатель, каким мы уже тебя знаем.

— Ты, безмозглая дура, я никакой не ёбаный предатель.

— Ты служишь Вечному Королю! И, в отличие от тебя, я не предам девушку, которую люблю, по зову чудовища, что хочет её поработить…

— Я не служу Воссу, он убил мою жену!

— Кровь делает рабами и твердейшее сердце.

— Меня он тоже не может поработить, я пил кровь Диор! — Губы Габриэля были в брызгах слюны, кулак стиснут у её воротника, костяшки белы и дрожат. — Нет никого под небом, кто знает лучше меня, какое чудовище Фабьен Восс, девка. Но он ничто — ничто — против чудовища, что мы пробудили под Дун-Мэргенном.

— О чём ты говоришь?

— Марин. Эсани не хотят покончить с мертводнём, девка. Они хотят…

Окна брызнули внутрь; яростно, вдребезги, и воздух наполнился воем ветров зимней глуби и запахом древней крови. Габриэль змеёй соскользнул с Рейн с чёрным проклятием, потянувшись к бандольере. Буря обрушилась теперь на моего брата; буря красных крыльев и древней ярости, что вихрилась в сердце комнаты, точно ярость во плоти. Рука Габриэля размашисто взмахнула, и пригоршня серебряных бомб полетела в ту бурю, взрываясь ярко, как давно утраченное солнце. Кровь обратилась в гарь, крылья — в пепел, и огромная полоса мотыльков сгорела во мгновение ока. Но достаточно осталось, чтобы соединиться, сгустившись в крошечную форму, обугленная кожа, и полночный взор, и золотые локоны.

— Чёрный Лев Лорсона, — сказала Марин.

Габриэль ничего не сказал, уже летя через комнату, серебростальной клинок стиснут в одном кулаке. Марин лишь улыбнулась.

— Тебе стоило остаться погребённым, мальчик.

Мы всё ещё мчались через площадь, крылья Марин куда быстрее наших. Но мы могли видеть сквозь нашу крупицу, как Мать подняла руку. Ужас и скорбь бушевали в нас, ибо часть меня всё ещё любила Габриэля. И когда сангвимантия Марин была спущена с поводка, мы ожидали увидеть, как он извергнется, точно те матросы на «Дитяти Тени»; кровь, брошенная из всякого отверстия в стыло-белый воздух. Но когда наша Приори свернула свои маленькие пальцы в кулак…

Ничего не случилось.

Совсем ничего не случилось.

Клинок Габриэля косой прошёл сквозь воздух, серебро и сталь, сплетённые кузнечными мастерами Сан-Мишона. Когда он встретил плоть Марин, он рассёк её чисто; горячий клинок по свежему снегу. Марин взвизгнула, когда её рука отделилась от запястья, рассыпавшись в пепел. Стремительно, как серебро, мой брат довёл удар, и клинок рассёк её горло достаточно глубоко, чтобы скрести кость. Марин задохнулась, чёрные глаза расширены, красный язык вывалился, когда кровь брызнула, точно самоцветы, в воздух. И, вонзив пальцы сквозь дыру, что только что прорезал, Габриэль схватил Марин за хребет.

Он впечатал её маленькое тело в стену, и удар был столь яростен, что раскрошил кирпичи в пыль. Матерь Чудовищ молотила руками, задыхаясь, булькая, когда мой брат прошипел:

— Ты не можешь причинить мне боль, сангвимант. Её кровь в моих жилах.

Габриэль сжал, кости скрежетали, плоть превращалась в месиво.

— Но не в твоих, бьюсь об заклад.

Воздух стал хрупким, глаза Марин выпучились, и из разрыва, что он прорезал в её горле, начал подниматься красный дым. Габриэль причинял ей боль, поняли мы, по-настоящему причинял боль; спустив с поводка силу крови Вулфрика, чтобы выкипятить Мать досуха. Она даже не могла кричать, когда её жилы начали пузыриться, и она потянулась к запястью Габриэля. Но накачанный санктусом почти до бреда, он оказался столь же быстр, поймав её единственную здоровую руку и пригвоздив её к стене. Кровь Матери Чудовищ начала гореть, чистый ужас в тех бездонных глазах; существо восьми столетий теперь качалось на самом краю бездны.

Но стояла она не одна.

Буря, что была нами, прибыла: сотни кусочков ворвались сквозь разбитое окно, многие стали одним. Ногтями рассекая нашу ладонь, мы метнулись на Габриэля, и в тот миг тело Марин плеснуло на пол; тот обман зрения, то заклятье крови. Вновь обретя облик подле ошарашенной Принцессы Рейн, Мать рухнула, кожа обуглена, жилы забиты пеплом. Но у Габриэля не было времени завершить свою кровавую работу, и он обернулся теперь к нам.

— Сестра.

— Брат.

Мы сошлись, как пламя и порох, испепеляя всё вокруг нас. Мебель раскалывалась, сапоги хрустели по битому стеклу, хаос спущен с поводка сполна. Поначалу не было сказано ни слова; никакой остроумной перепалки, как у дуэлянтов в какой-то детской сказке, что обмениваются колкостями вместе с ударами. Нет, наша ненависть и ярость бежали слишком глубоко для этого. Были лишь рыки ярости, и шипящие проклятия, и шёпот наших клинков, рассекавших воздух. И безмолвные, как призраки, горькие, как яд меж нами, мой брат и я принялись пытаться убить друг друга.

Габриэль бился не Пьющей Пепел, как в ночи былые, но простой серебросталью. Он не мог парировать наши удары, ни отвести наши взмахи; наш кровавый клинок попросту обтекал его и продолжал невозбранно. Мы едва не снесли ему голову первым ударом, едва не вспороли его вторым, отправив его скользить назад через комнату. Но после этого он научился, не парируя, но уклоняясь с той змеистой быстротой, которой славился, побеждая наши удары тем, что бил прежде, чем мы могли их нанести. Хор голосов визжал теперь в моей голове, и никто громче Вулфрика — оттого, что сшибался с сыном, какого он никогда не знал, никогда не любил, и все мы были выбиты из равновесия и шатались. Но мы не обращали на них внимания.

— Ты знала? — прошипел наконец Габриэль.

Мы не ответили, нанося удары в пах, в горло, в грудь. Но при всей лжи, что говорили о моём брате, он был среди величайших мечников, что когда-либо вздымали клинок. Я отдала годы изучению фехтования в Сан-Иве, но Габриэль отдал ему свою жизнь. И хоть Вулфрик и направлял мою руку, моё искусство было лишь тенью его собственного. Когда отдаёшь себя чему-то, ты становишься этим. Перекраивая своё место в мире и его место для тебя.

А мой брат отдал свою жизнь убийству чудовищ.

Мы спустили с поводка наш кровавый цеп в другом кулаке, надеясь заставить его попятиться. Но Габриэль бился, как одержимый, и, по правде, быть может, он и был; рассёк нашу руку так глубоко, что едва не отнял её, отправив нас врезаться в стену пинком в нашу грудь.

— Ты знала? — выплюнул он.

Он мрачно глядел поверх сломанной мебели и сверкающего снега, что нёсся сквозь разбитое окно на стылых ветрах. Буря душ в моём черепе была теперь столь же громкой, как буря снаружи, и его собственные мысли были бурей боли, и ярости, и скорби.

— Ты знала, что́ есть Эсани? Чего они хотят?

— Спасения этого мира?

— Селин…

— Не трать дыхания, брат. Ты служишь подлизе мрачного тирана ада. А я служу вечному царю небес.

Марин всё ещё была на коленях, изрыгая горелую кровь. Рейн рванула в коридор, крича о страже. Габриэль был теперь раздираем, его уловка вся расстроена. Но мы не дали ему шанса поджать хвост и бежать. Когда мы были детьми, мы бились спина к спине против воображаемых врагов вокруг кузни моего папы. Вечно в меньшинстве, говорили мы друг другу. Никогда — слабее. Всегда — львы. Но не было теперь легионов. Лишь мы двое.

И мы больше не были детьми.

Мы полетели на него, клинок вздет, цеп рассекал воздух, мчась к его горлу. Он отплясал назад через расколотый стол, битое стекло, змеино-быстрый. Мы слышали крик Рейн, приближение тяжёлых сапог; инквизиторы и gens d'armes, поднятые её зовом. Их был легион — слишком много, чтобы мой брат одолел. Но он стоял насмерть, встречая мой натиск, не желая теперь поворачиваться спиной.

Он нанёс ужасающий удар мне в сердце. Но во мгновение ока меня уже не было; моё собственное заклятье зрения, мой собственный обман крови. Когда оболочка, что я носила, плеснула на пол, остаток меня вновь обрёл облик за его спиной, ровно как мы сделали в тот день, когда бились в тени Сан-Мишона. Но беспечен тот, кого дважды кусает одна змея, и Габриэль был готов, пригнувшись низко и крутанувшись, вскинув свой клинок с рёвом. Он вспорол наш живот, рассёк нашу руку у локтя, кровь брызнула на падающий снег. С криком мы рухнули, грохнувшись о доски, и наш брат стоял теперь над нами, сапог на нашей груди.

Он смотрел на нас сверху вниз, глаза холодны, как сталь в его руке.

Охотник на чудовище.

Брат на сестру.

Но удар его не пал.

— Я не верю в это, — прошептал он. — Не буду. Зови меня дураком, но даже после всего, что ты сделала, я не поверю, что ты могла знать. Не моя малышка-сестра. Не моя Черто…

Быстрые иглы рассекли воздух, мутно-багряные, шепча на лету. С судорожным вздохом Габриэль отшатнулся, хлестнув своим мечом. И хоть мой брат был накачан своим причастием, проскальзывая сквозь тот град красного, иные всё же оказались быстрее. Он был пронзён, рассечён, вспорот, когда три клинка вырвались из его спины. Меч выскользнул из его пальцев, кровавое проклятие забулькало на его губах, когда он рухнул на колени на битое стекло.

Марин была снова на ногах, кровавая культя там, где должна была быть её правая рука, зияющая дыра в горле всё ещё сочилась дымом. Кровь, какой она владела, была сожжена почти дочерна, добытая из её собственных забитых пеплом жил. И всё же она выпрямилась, нимб кровавых клинков теперь кружил вокруг её тела. И, подняв руку, она указала на моего брата, и мысли зазвенели в соборе нашего ума.

«Грядёт Суд».

— СТОЯТЬ!

Крик сопровождался песнью обнажённых клинков, и две дюжины людей в инквизиторском красном ворвались теперь в комнату. Во главе их шагал капитан Мулен, а в хвосте шла Принцесса а Мэргенн. Солдаты рассыпались, мечи обнажены, пистолеты нацелены на моего брата, что всё ещё кровоточил и хрипел на коленях.

— Стоять! — снова вскричал Мулен. — Во имя Бога и Императрицы Изабеллы!

«Убейте его».

Это говорила Марин, глаза сужены, золотые локоны пропитаны кровью. Горло её было дымящимися руинами, но мысли её пели в головах всех в комнате.

«Убейте его, капитан».

— Никто никого не убивает! — Рейн вошла в комнату, поставив себя меж Габриэлем и нашей Приори. — Все просто, мать вашу, вздохните! Габриэль де Леон под арестом!

— Oui, — рыкнул Мулен. — Его отведут в Башню Слёз и допросят Верховная Инквизитриса Майя и её Девы Блаженства.

Марин покачала тогда головой, мрачно глядя на моего брата.

«Ничему, что он скажет, нельзя доверять. Он раб Фабьена Восса».

— Если это так, Диор может разорвать узы крови меж ними, и мы сможем узнать правду. — Рейн стояла высоко, глядя на Марин в упор, дочь Девятимечной, явленная. — Он рисковал жизнью, чтобы пробраться сюда. Он мог бы убить меня, но удержал руку. Я, со своей стороны, хотела бы услышать, что этот человек скажет.

Принцесса глянула на моего брата; посеребрённые руки прижаты к засасывающим ранам в его груди. Он был залит кровью, задыхался, но сумел кивнуть, когда она говорила.

— Уверена, Диор тоже захочет.

«Сколько веса, по-твоему, придаст Грааль свидетельству предателя?»

Рейн обернулась тогда к Матери.

— Габриэль де Леон поклялся защищать Диор от самих легионов бездны. Он уже рисковал жизнью за неё по дюжине раз. Думаю, он заслужил доверия достаточно, чтобы Диор услышала его. Чтобы она выслушала.

Марин кивнула, медленно и печально.

«Тогда нам стоит отвадить её от того доверия, Принцесса».

— Что…

Кровь запела на лету; острая, как бритва, обугленная дочерна, направленная щелчком пальцев Матери. Она ударила Рейн в грудь, твёрдо и яростно, достаточно, чтобы разнести её хауберк, стальная кольчуга разодрана, как бумага. Остриё прошло сквозь рёбра, вырвалось из спины, расколов сердце Принцессы надвое. Её фейские глаза были прикованы к моему брату, губы разомкнуты, будто она хотела что-то сказать.

Сказать хоть что-то.

Но с тихим бульканьем Рейн а Мэргенн рухнула безжизненной на пол.

Капитан Мулен вскрикнул, инквизиторы обернулись теперь на Мать. Но те сверкающие клинки мутного багрянца, что кружили вокруг её тела, метнулись прочь, пронзив каждого солдата в комнате. Кровь брызнула, люди задохнулись, рухнув на пол развалинами. Мы были безмолвны, наш брат подле нас, оба глядели на труп Рейн на битом стекле. И, подняв меч Габриэля с пола, Марин вонзила его в рассечённую грудь Принцессы.

Она склонила тогда голову, окружённая трупами, глаза на Габриэле.

«Думаешь, Грааль теперь тебя выслушает?»

Шли ещё люди, ещё солдаты врывались сквозь обе двери, ревя всем стоять во имя Императрицы. Габриэль оторвал глаза от тела Рейн, клыки оскалены в рыке. И с одним отчаянным взглядом в мою сторону он бросился сквозь разбитое окно, вниз, на укрытый снегом булыжник двумя этажами ниже.

Gens d'armes побежали к балкону за ним, ревя солдатам на площади. Мы рванулись было следом, но Марин взяла нас за руку, оборвав наш протест взглядом, столь же пустым и холодным, как небеса.

«Благоразумно было бы дать солдатне его свалить, Лиат. Лучше всего было бы, чтобы ты и я были столь далеки от этой… трагедии… как только можем».

Наши глаза снова обратились к бедной Рейн, мёртвой в растущей луже крови. Судьба не была достаточно добра, чтобы дать Принцессе пасть ничком, и те фейские глаза, казалось, были прикованы к нам. Широкие и обвиняющие. Мы глянули на окно, на занесённую снегом площадь за ним. Габриэль был теперь окружён, бился изо всех сил, прорезая великие полосы окровавленными кулаками. Но тысяча муравьёв может сразить свирепейшего льва, и удачный выстрел из колесцового пистолета вскоре пробил плечо моего брата. Они навалились на него тогда со всех сторон, кровь брызгала на укрытые снегом плиты. Офицер взревел: «Взять его живым! Он знает ум Вечного Короля!» — и удары стали избиением, ломанием; щиты, и навершия, и сапоги.

Наше мёртвое сердце было в горле, когда мы смотрели, как он падает, и голоса в нашей голове все бушевали, кроме одного — отца, что никогда его не хотел. Вулфрик был безмолвен, когда Габриэль рухнул, сваленный десятками, избитый в кровавое месиво. И в той пропасти, где мог бы быть голос моего мастера, я вместо того услышала голос моего брата.

Нет никого под небом, кто знает лучше меня, какое чудовище Фабьен Восс, девка. Но он ничто — ничто — против чудовища, что мы пробудили под Дун-Мэргенном.

Мы обернулись к Матери, что стояла средь тех трупов. Ещё солдаты вливались теперь в комнату, в ужасе от резни, от крови на стенах.

«Слушай меня, дитя», — шепнули мысли Марин. «Габриэль де Леон вошёл в Золотые Чертоги по велению своего тёмного господина, с намерением украсть Святой Грааль. Ему противостояли храбрые солдаты Империума и благородная Принцесса а Мэргенн, что встали защищать Диор от вероломства. И, точно загнанный в угол пёс, твой брат кусался, пока его не свалили.»

Мы глядели вниз на наши руки, что капали кровью на разбитое стекло.

«Лиат?»

— …Мы услышали тебя, Матерь.

«Диор будет тяжело сражена этой трагедией. Феба и ты дадите утешение в течение завтрашней свадьбы. Держи её ровно. Трон — наша единственная забота. Праздник Девы близится, сладкая Селин. Всё, ради чего ты жертвовала. Всё, что ты выстрадала. Царствие небесное будет твоею наградой вечной, дитя. Сия завеса тьмы спадёт».

Мы заглянули внутрь себя. Хор голосов, тот собор душ, и громчайший среди них не издавал вовсе ни звука. Мы глянули на битое стекло у наших ног, на серебряное зеркало над холодным очагом, на те отражения, что он столь часто посещал в последние ночи. Мы не могли найти его лица. Но всё же мы помнили слова Вулфрика все те годы назад — в ту ночь, когда мы и спасли, и отняли его жизнь в Сан-Иве.

Ты готова, Селин. К последней тайне нашей веры.

Последней тайне.

Мы взглянули на нашу Приори.

Склонили нашу голову.

— Грядёт Суд.