— Какое есть хорошее слово для опьянения, маркиз?

Жан-Франсуа моргнул, подняв взгляд от тома.

— Хорошее слово? Что-то не так с опьянением?

— Для наших целей ему недостаёт некоторого… je ne sais quoi.

Последняя Лиат сделала ещё глоток из бутылки, что он ей дал, провела костяшками по губам и моргнула. Летописец поднял бровь.

— Мне стоило вас предупредить, мадемуазель Кастия. Я часто велю своим рабам выпить бутылку вина, прежде чем они кровоточат для меня. Придаёт крови некоторый задор. Боюсь, оно могло ударить вам в голову.

— О. — Селин прищурилась на почти пустую бутылку. — О.

— Вы прежде бывали пьяны?

— Однажды. Это был… не лучший мой час.

Летописец смотрел, как опаснейшая убийца во всей империи разглядывает свои простёртые руки, будто они принадлежали кому-то другому. И, вопреки себе, он рассмеялся.

— Полагаю, слово, что вы ищете, — в дрова, мадемуазель.

Селин покачала головой.

— Слишком вульгарно.

— В жопу, быть может?

— И как именно это менее вульгарно, чем «в дрова»?

— Под мухой? В хлам? Косая? Маринованная? Налитая, как клещ? Пьяная, как лорд? В сиську?

Последняя Лиат щёлкнула пальцами. Указав на Жан-Франсуа, она кивнула.

— Вот это. Идеально.

Она оттолкнула бутылку сапогом, насупившись.

— Диор была малость в сиську.

Летописец усмехнулся и перевернул на новую страницу, когда Селин снова взялась за свой рассказ.

Пир той ночью начался довольно неплохо. Его давали в величайшем зале, какой кто-либо из нас когда-либо видел. И вновь стены были золотыми, преломляя свет того, что, верно, было тысячей химических шаров, подвешенных в златостеклянных люстрах вверху. Секстет мастеров-вещунов из Opus Grande⁵¹ играл на антресоли, и воздух был ярок от разговоров, смеха и прекрасной песни. Пять великих столов были застланы красным бархатом, украшены золотой статуарией и лозами холланфеля. Шестой шёл поперёк прочих, отведённый для царственной фамилии и их свиты.

Вассалы Императрицы прибыли в Августин со свежими войсками, призванные со всех южных пределов Элидэна. Всякий благородный дом города был приглашён их приветствовать, и всякое приглашение принято — все жаждали уловить взгляд той девушки, что откусила правую руку Железной Деве, исцелила больных и умирающих и заставила всё население Августина безнадёжно, целиком в неё влюбиться.

La demoiselle du Graal.

Мать Марин и я не присутствовали — чаши со святой водой стояли у каждой двери, всякая утварь в виду была серебряной. К тому же не подобало бы Мёртвым сидеть со знатью. Но Диор дали почётное место за столом ниже Императрицы, её капитаны подле неё: Хоакин Маренн, блистательный в тёмном дублете с разрезными багряными рукавами, и Рейн а Мэргенн, Принцесса Земель Низких и Высоких, убранная в платье изумрудной зелени с открытыми плечами. Несколько Развязанных тоже присутствовали; те Каллумы, и Шерроды, и Лиамы, что никогда не отходили далеко от Диор. Но грубые котты, нацарапанные её гербом, были заменены на сукно тончайшего кроя, и герб её был выведен теперь не мелом, но серебряной нитью.

Сама Диор была в прекрасном, но строгом платье бледного атласа. Её пепельные локоны были распущены, достаточно длинные, чтобы струиться за плечи, и наш мотылёк прятался под ними. Единственным её украшением было то золотое колесо, подвешенное над хорошо скрытым декольте. В целом она была картиной целомудренной и святой добродетели и чувствовала себя в этой роли примерно настолько уютно, как ты можешь вообразить.

— Ещё вина.

Таков был рефрен уже час, и паж, что ей прислуживал, глядел с заметным сомнением, когда Грааль помахала кубком у него под носом. Кубок был из золота — в отличие от всякого иного гостя на пиру, Диор не могла пить из серебра. Рейн и Хоакин обменялись встревоженным взглядом, когда юноша снова его наполнил.

— Ты уверена, что тебе стоит…

— Ей тоже ещё, — сказала Диор, кивнув на чашу Рейн.

Хоакин прочистил горло.

— Диор, я не больно силён в царственных пирах, но, коли гадать, отрубиться в луже собственной блевоты — не совсем модно.

— Принеси ему целый графин, — сказала Диор, глянув на пажа.

— Я знаю, ты нервничаешь, — прошептала Рейн. — Знаю, Марин и Селин давят на тебя, чтобы ты поговорила с Императрицей. Но я не уверена, что напиться до шатания прямо перед тем, как сообщить Изабелле, что тебе нужен её трон, — мудрейший план.

— А почему, чёрт возьми, я, по-твоему, пью? — Диор опрокинула чашу, глянула на высокий стол. — Я пытаюсь набраться яиц спросить её, Рейн. Габ всегда говорил, что ничто так не держит тебя ровно, когда начинаются крики, как глоток храбрости.

Грааль глянула вниз в свой кубок и вздохнула из самой глубины груди.

— Боже, как бы я хотела, чтобы он был здесь.

— Феба скоро вернётся, — сказала Рейн. — Габриэль подле неё, я ув…

— Вы здоровы, мадемуазель Лашанс?

Вопрос пришёл от царственного стола, поднявшись ровно настолько, чтобы быть услышанным над болтовнёй и менестрельской песней. Глянув на помост, Диор обнаружила, что смотрит в холодные сапфировые глаза Филиппа де Августина. Пригожий молодой принц был одет в дублет золотого бархата, расшитый единорогами и мечами своего дома. Он сидел по правую руку матери, но по левую от Изабеллы высокое сиденье Императора, как всегда, пустовало.

— Я чудесно, Величество. — Диор снова протянула чашу. — Merci, что спросили.

Филипп смотрел, как паж приносит ещё графин и наливает. В отличие от большей части горожан, молодой Принц оказался по большей части невосприимчив к святому пылу, окружавшему Грааль. Хоть она и творила чудеса, Диор водила компанию и с закатными плясуньями, и с вампирами, а Принц питал мало почтения к тем и другим. Но более того, Диор являла собой коренной сдвиг власти при дворе, а если и есть под небом одна порода, что не терпит сдвигов власти, то это те, кто уже у власти.

— Вам по нраву наш пир? — спросил Принц.

— Он восхитителен, merci. У меня прежде не было особой возможности пить настоящее вино.

— Оно бывает и в бочках, коли предпочитаете.

Диор пропустила колкость мимо ушей и бросила задумчивый взгляд на Хоакина.

— Быть может, ведро? Может пригодиться позже, когда я буду немодной.

— Жду представления с нетерпением, — ответил Филипп, губа изогнута. — Мне любопытно, не…

— Как продвигается ваш поиск, мадемуазель Лашанс?

Менестрели играли дальше, но часть ближней болтовни смолкла, когда Императрица Изабелла перебила сына, и знать и клир подались ближе, силясь подслушать.

— Поиск, Ваша Милость? — отозвалась Диор.

Изабелла улыбнулась.

— Освящённый Клинок.

Диор глотнула ещё, выгадывая время подумать. По правде, тот поиск был чем-то вроде больного места. Когда Марин сообщила ей, что после месяцев поисков наконец отыскала Чёрного Льва, идущего со своей армией к Сан-Максимиллю, Диор была вне себя от радости. Но когда она попросила нашу Приори известить моего брата, что она жива, Марин оказалась… не склонна. Мать выдвинула превосходный довод — Габриэль её даже не знал и не имел причин верить ничему, что она скажет. Сочли куда разумнее послать кого-то, кому он доверял, поговорить с ним лично. Но это не только означало оставить Габриэля в неведении, но и лишало Диор ещё одной из её дражайших советниц.

Диор была не просто Святым Граалем Сан-Мишона, она была ещё и закатной плясуньей Лунного Трона. А с Фебой, ушедшей за моим братом, ей не с кем было об этом поговорить.

Страх за Габриэля, нелады с Рейн, вопросы о самой её природе — всё тяготило её разум. Не говоря уж о задаче выманить себе трон Элидэна сладкими речами.

Неудивительно, что она пила.

Но Диор села прямее, глубоко вздохнув, когда встретила взгляд Императрицы.

— Феба на пути к Габриэлю, Ваша Милость. Мне сказали, она будет с ним со дня на день.

Принц отпил вина, насупившись.

— Долго барон Жеррар де Леон не внимал просьбам нашего царственного отца о помощи. Я нахожу… любопытным, что его внук-бастард собрал столь великое воинство нам в защиту.

— Не совсем вам в защиту, Величество, — ответила Диор. — Марин думает, что Габ замышляет ударить по Вечному Королю в Сан-Максимилле. Но не бойтесь. Феба его уговорит. Приведёт его, его армию и Пьющую Пепел обратно в Августин. Я в этом уверена.

Изабелла подняла кубок, и вино едва смочило её губы.

— Мы держали долгий совет с нашими генералами, нашими прорицателями, нашим клиром в эти минувшие ночи, мадемуазель Лашанс. Как ты можешь представить, есть множество домыслов касательно правдивости твоего рассказа. И всё же наш царственный сын и главные архивисты нашли в Королевском Атенее малые следы того, что могло бы составить подтверждение. Слова о тайной кровной линии Мёртвых. О скрытой войне. О пророчестве, рождённом крестовым походом у Шарбурга.

— Простите меня, Ваша Милость. Но вы хотите сказать — ересью у Шарбурга.

Говорил пожилой человек, сидевший по левую руку от пустого кресла Императора. Это был тучный малый в голубино-белых ризах, серебряное колесо на горле, серебряные кольца на пальцах. Борода его была длинна и седа, лысеющая голова блестела в свете свечей.

— Разумеется, Понтифик Гаскойн, — улыбнулась Изабелла. — Ересью, простите меня.

— По справедливости были те мятежники, что восстали против дома Августин, подавлены. — Слезящиеся глаза пали на Диор. — И поделом были притязания их на смертную линию Спасителя заглушены.

Принц Филипп поднял кубок и пробормотал:

— Это, по меньшей мере, наверняка объяснило бы почти полное отсутствие упоминаний о них в царственных архивах.

— Малое знание — опасная вещь, Величество, — сказал Понтифик, принимаясь за третью порцию грибной похлёбки. — Не согласитесь ли вы, Верховная Инквизитриса Майя?

Старик глянул на пожилую женщину подле себя. Несмотря на роскошное окружение, Верховная Инквизитриса была одета в простую чёрную кожу, кроваво-красную котту, расшитую цветком и цепом Ангела Наэля, чёрная перчатка на её правой руке. Снедь её была нетронута, кубок наполнен водой. Хоть её войска и не предпринимали прямых действий на сей счёт, насколько мы знали, смертный приговор, выписанный Габриэлю и Диор, ещё не был отменён Башней Слёз. Ответ Инквизитрисы был мягок, как трубочный дым.

— Очень опасная вещь, Понтифик Гаскойн.

— И всё же, — улыбнулась Изабелла, — в бурю мудрая женщина молится Богу, но гребёт к берегу. В грядущей битве нам стоит использовать всякое преимущество, что у нас есть, oui?

Принц Филипп кивнул.

— Король-Труп отступил в Сан-Максимилль, но он вернётся с морозами. С войсками, что собрал дом де Леон, мы можем встретить Восса силой, с которой придётся считаться. Но если бы мы могли вернуть солнце…

— Мудро ли так полагаться на обещания Мёртвых, Величество? — спросила Инквизитриса. — Вы вправду верите, что Господь Бог вверил бы нашу судьбу трупам и детям?

— Если всё на земле — замысел Господа, то и приход мадемуазель Лашанс должен быть его святым промыслом, — сказала Императрица. — Весь Августин был свидетелем её силы, добрая Инквизитриса. Нельзя усомниться, что такие дары исходят от самого Всемогущего. Если единственное наше требование, дабы вернуть солнце, — соединить её с клинком Спасителя, это кажется дешёвой ценой, нет?

— Ваша Милость…

Диор прочистила горло, глянув на Рейн.

— Я… боюсь, цена может быть не столь дешёвой.

Изабелла склонила голову.

— Вот как?

Грааль глубоко втянула воздух, будто перед глубочайшим прыжком. Рейн сжала ей руку, Хоакин смотрел с неугасимой верой. И, встретив глаза Императрицы, она заговорила.

— Пророчество Эсаны гласит, что я должна быть соединена с мечом, которым мой предок пытался объединить весь Элидэн. Но чтобы вернуть солнце…

Диор схватила кубок и сделала долгий глоток.

Бровь Изабеллы поднялась едва-едва.

— …я должна воссесть на Пятисложный трон, что он стремился выстроить. В день Праздника Девы, через несколько месяцев… — Грааль взглянула на Императрицу, глаза полны детской надежды. — …я должна быть коронована Императрицей всего Элидэна.

Вся болтовня смолкла, все шепотки стихли, даже вещуны-певцы прекратили играть. Императрица Изабелла сидела недвижно, Принц Филипп глядел с недоверием, Рейн схватила собственный кубок и осушила его одним глотком. Тишина, огромная и полная, пала на зал, нарушенная наконец сдавленным хихиканьем.

Это был Понтифик, краснолицый, с полным ртом, безуспешно пытавшийся подавить смех платком. В конце концов старик оставил свою попытку, сорвавшись в припадок где-то меж кашлем и гоготом. Подле него суровая Верховная Инквизитриса тихо усмехнулась, и знать вокруг высокого стола вскоре присоединилась, и тишину сменили раскаты смеха, ещё более жуткие.

— В-вы? — сумел просипеть Гаскойн. — Императрица?

— Я об этом подумала! — объявила Диор, перекрикивая гогот. — Это не обязательно навсегда! Пророчество говорит, что мне нужно воссесть на Пятисложный трон, но не что я должна его удержать! Так что вы просто коронуете меня на Празднике Девы, а на следующий день я могу отдать его обратно!

— Впечатляюще, — усмехнулась Инквизитриса Майя. — Отступница и предательница.

Хоакин поднялся на ноги, мрачно глядя, и грохнул кулаком по столу.

— Диор Лашанс не предательница. И я не потерплю, чтобы кто-то звал её так, мадам.

— Ты угрожаешь насилием в этих залах, мальчик? — спросил Принц.

— Я ничем не угрожаю, Высочество, — прорычал Хоакин.

Собрание было теперь в тихом смятении, смех растворялся в гомоне шепотков, когда люд начал осознавать, что Грааль, быть может, и впрямь серьёзна. Диор потянула Хоакина обратно на место, когда Филипп взглянул на Изабеллу, совершенно выведенный из себя.

— Матерь, это возмутительно. Долго ли ты намерена потакать этому безум…

Изабелла подняла руку, не удостоив сына взглядом. И, хоть и явно недовольный тем, что его снова заставили умолкнуть, наследник империи прикусил язык.

— Вы простите нашему сыну его манеры, мадемуазель Лашанс. Иные люди упорствуют в речах, даже когда не ведают, о чём говорят.

Намёк был понят, и через несколько мгновений вся болтовня стихла, тишина вновь снизошла на пиршественный зал. Многозначительно глянув на антресоль, Императрица снова пустила вещунов-певцов играть.

— Вы с Габриэлем де Леоном, верно, прекрасно поладили, мадемуазель Лашанс. Ни один из вас не больно-то создание тонкости, не так ли?

— Ваша Милость, прошу, поверьте мне. Я не хочу трона, я лишь хочу, чтобы всё это кончилось!

— И в этом, сладкое дитя, ты не одинока. Народ Элидэна — все мои дети, и нет ничего, чего я не отдала бы, чтобы увидеть, как солнце вновь восходит для них, истинное и яркое. Но то, о чём ты просишь, — нелепо. Потомок Максимилля Мученика правил этой империей с тех пор, как она была выкована. И хоть дары твои бесспорны, а наша благодарность за избавление нашего города неизмерима, ты…

— Богохульница, — усмехнулся Понтифик.

— Убийца, — добавил Принц.

Инквизитриса кивнула.

— И шлюхино отродье.

Взгляд Изабеллы принёс тишину. Но глаза её были печальны, когда вернулись к Диор.

— Времена отчаянные. Но коронование монарха — святое деяние, вершимое главой церкви Всемогущего, не пред двором, но пред паствой. Serment Impérial приносится пред Богом, и Девой-Матерью, и всеми ангелами небесного воинства. Я не император. Но будь он здесь, мой супруг наверняка дал бы совет, как и я: что Пятисложный трон Августина — не трактирный табурет, на котором венец империи можно перекидывать туда-сюда, точно зёрнышко в игре в напёрстки.

Глубоко в недрах Суль-Аддира Жан-Франсуа перевернул страницу и усмехнулся.

— Наша добрая мадемуазель дю Грааль была едва ли искуснейшим из политиков, не так ли?

— Нет, — ответила Селин. — Но до тех пор ей и не было в том настоящей нужды. Диор начала жизнь мошенницей. Воровкой. Она стала закалённой в боях предводительницей, способной воодушевить толпы взмахом одной окровавленной руки, да. Но, по правде, хоть у неё и была хитрая, подзаборного рода смекалка, она не была придворной. Не была государственным мужем. И пока Изабелла глядела на неё в упор, холодная и властная, становилось ясно, насколько Диор здесь не в своей стихии.

— Ваша Милость?

Глаза Изабеллы сместились.

— Принцесса а Мэргенн.

— Простите меня, — сказала Рейн, присев в реверансе совершенной формы. — В вашей неизречённой мудрости вы наверняка уже это рассудили…

— Лесть — утешение неимущей женщины, Принцесса. Нам не нужно поддельное золото.

Рейн опустила разноцветный взор, осторожно сменив тон.

— Тогда простите меня снова, Ваша Милость. Но мне думается, я вижу решение нашей дилеммы.

— Говори же. Но молю, дай нашему доброму Понтифику миг проглотить, дабы он не подавился.

Старик снова принялся за трапезу, промокая бороду салфеткой и бормоча извинения. Все уши были теперь обращены к Принцессе, когда она подняла подбородок. Рейн стояла высоко, гордо; дочь Оссвея, но взращённая среди этих благороднорождённых змей и хорошо сведущая в музыке, под которую они качались.

— Моё знание пророчества несовершенно. Но из того, что сказала нам Марин, мертводнь окончится, когда потомок Спасителя сядет правителем этой державы. Но правителю не обязательно сидеть на самом Пятисложном троне. Императоры и Императрицы правят бок о бок. Если бы та Императрица была обвенчана с Императором линии Максимилля, правление дома Августин могло бы продолжиться невозбранно. И более того… — Рейн сглотнула, глянув лишь на один удар сердца на Диор, — …плод такого союза был бы крови Августина и Спасителя, сплетённых воедино.

Зал снова смолк теперь, и свет осознания забрезжил в глазах клира, знати, Принца, но более всего — самой Диор. Глаза её были широки, голос сорвался, когда она шепнула:

— Рейн…

— Вы говорите, что нет ничего, чего вы не отдали бы, чтобы увидеть, как солнце вновь восходит для вашего народа, истинное и яркое, Ваша Милость, — сказала Принцесса. — И я, со своей стороны, вырезала бы язык из головы всякому, кто назвал бы вас лгуньей. Вечный Король вернётся с зимней глубью, но с дневным светом на нашей стороне эта война кончится завтра. Так что, похоже, цена за победу над Мёртвыми, сколь бы крутой она ни была, должна быть уплачена лишь одной из нас в этом зале.

Разноцветные глаза снова пали на Диор, полные теперь слёз.

— Быть может, несколькими из нас.

Рейн стиснула тогда челюсти, укрепляя свою решимость.

— Обвенчайте вашего сына со Святым Граалем, Ваша Милость. Соедините линии Августина и Спасителя, правление неба и земли, ставшее одним. Верните солнце в наше небо и надежду — в наши сердца. Отдайте свой венец первородному сыну, а его руку — дочери небес, а ваше имя — страницам истории как той, что спасла всю эту империю.

— Матерь…

— О, тише, Филипп.

Принц насупился, щёки заалели от ярости. Изабелла была недвижна, глаза сияли, точно гранёные самоцветы. Её Понтифик и Инквизитриса оба были непреклонны, тверды в своих убеждениях об этих богохульствах. Но вокруг нас, в умах всякого маркиза, и графа, и барона, мы ощутили теперь трепет.

Шёпот.

Все ведь видели святую работу руки Диор. Больные исцелены. Город спасён. Сам Вечный Король бежал пред её божественным гневом. И, глядя на неё теперь, облачённую в голубиную белизну и золото рукой самой Изабеллы, Диор Лашанс выглядела до последнего дюйма святым дитятей небес. Подобающая невеста для храброго юного принца Августина. Их союз обеспечил бы продолжение кровной линии Максимилля Мученика, соединённой с линией самого Всемогущего. И когда придворные Золотых Чертогов снова принялись перешёптываться меж собой, одно стало теперь предельно ясно благодаря Принцессе а Мэргенн.

Единственный венец за возвращение солнца был и впрямь дешёвой ценой.

Рейн смахнула влагу с обожжённых слезами ресниц и медленно заняла своё место. Диор поднялась безмолвно и побрела, спотыкаясь, к выходу. А Филипп, первородный сын Александра III, взглянул на свою мать с вопросом в глазах.

Жан-Франсуа цокнул языком, качая головой, когда обмакнул перо.

— Вот это политик.