Семь недель минуло с Битвы при Августине — дней, каких тот осаждённый город и не чаял увидеть. Семь недель, за которые чинились разбитые валы, хоронились мёртвые сыны и дочери, обучались свежие солдаты. Семь недель празднования нашей победы над Несметным Легионом и той, что сделала её возможной. Но за то время серые снега начали падать с тёмных небес, река Бени медленно замерзала, зима подкрадывалась обратно к Элидэну.

Все мы знали, кто вернётся вместе с ней.

Был приеди, и в Cathédrale de Lumière служили мессу. Мы, разумеется, не могли присутствовать — из всех церквей Элидэна та земля была, быть может, святейшей, и к тому же Мёртвых не пускали бродить по Августину свободно. Мать Марин и я содержались как «гости» в западном крыле Château Impérial, под бдительными очами малого легиона инквизиторских войск. Но в тот день мы стояли у высокого окна, дивясь зрелищу внизу: десятки тысяч граждан Августина собрались в стуже, на укрытой снегом площади Рив-Кёра, пред величайшим домом Божьим, какой когда-либо был выстроен.

Тот собор был чудом, маркиз. Даже лишённые великолепия его убранства, мы не могли не ощутить себя ближе к Богу, просто глядя на него. Он вздымался по ту сторону величавой площади в сердце Августина — владыка восточного фланга, с Château Impérial на западе. Это был опус гения Альбрехта; всякий шпиль и аркбутан — гимн небесам. Основания его были из камня, но замысел его создателя был впустить как можно больше света Божьего. И оттого по большей части Cathédrale de Lumière был чудом, сотворённым не из камня, но из стекла.

Огромные окна, изображавшие сцены из Заветов, были расцвечены всеми цветами радуги, удерживаемые прекрасным плетением из цельного златостекла. Добытое в горных хребтах вокруг Лашаама и Раа, оно было редчайшим и драгоценнейшим материалом в империи, обыкновенно приберегаемым для objets d'art в домах высочайших. Но в своей столице Императоры Августин собрали его столько, что ум отказывался верить, и пустили на дом, достойный самого Всемогущего. Фигуры внутри были размыты даже для наших Мёртвых глаз, но сквозь стёкла мы могли различить крошечную фигуру в белом; самого Понтифика, что вёл мессу. Как всегда, имперский двор был в сборе, и хоть мы и не могли их видеть, мы знали, что Диор и Рейн сидят среди них.

Величавые усадебные здания обрамляли запруженную площадь, а в сердце её высилась статуя Максимилля, Седьмого Мученика, первого Императора Элидэна и патриарха дома Августин. Он был изваян из белого мрамора, длинный клинок в воздетом кулаке и колесо на шее. На пятьдесят футов он высился на вздыбленном единороге, страж города, что выстроили его дети. У ног его были великие фонтаны, выделанные подобием стайки херувимов. Воды неслись из ваз в их руках, наполняя огромную чашу у подножия статуи и оттуда изливаясь наружу, — этот единственный фонтан был истоком тех пяти великих каналов, что бежали по улицам Рив-Кёра.

Мы стояли у окна, слушая далёкие гимны на нараставшем ветру. Мы были облачены в новые одежды, предоставленные по велению самой Императрицы Изабеллы. Тонкая кожа, шёлковая рубаха, дивный сюртук багрянца, украшенный пуговицами чистого золота. Но лучше всего — шарф алого шёлка и маска нового фарфора покрывали наше лицо и горло, перекрашенные нашей собственной рукой. Обведённые чёрным глаза и пилообразная улыбка, почти столь же ужасная, как наш собственный истинный оскал.

— Отчего Восс оставил свой штурм?

Неделями я задавала себе этот вопрос, и при всём моём тихом гадании он оставался без ответа. Глянув на малую фигуру подле нас, мы наконец произнесли его вслух.

— Отчего Фабьен отступил, когда был так близок к победе?

Мать Марин хранила молчание, глаза прикованы к тому собору, пальцы сплетены. После того как мы обчистили гардеробы в Мэргенне, странно было облачать создание столь древнее в одежды юной девочки, но мы гадали теперь, не предпочли бы мы прежнее одеяние Марин. Наша Приори была облачена в новое сукно, как и мы, сшитое по заказу имперскими швеями, — суровые чёрные ризы и голубино-белый плат святой приорессы, обёрнутые вокруг тела дитяти с очами из эбена.

Мать Марин, воистину.

— Приори? — прошептали мы.

Марин склонила голову и сотворила знак колеса, пробормотав окончание своей молитвы. И наконец она обратила те бездонные чёрные очи на меня.

— Мудро ты спрашиваешь, Лиат. Мы и сами размышляли о том сии последние недели.

— Нашла ли ты ответ, что удовлетворяет? Мы не видим в этом смысла.

— Наше прибытие наверняка сыграло роль. После своего крестового похода у Шарбурга Фабьен мнил нашу Веру угасшей. Веками трудился он, дабы разрушить мечту Иллии, и смятение, верно, охватило его, когда он узнал, что потерпел неудачу.

— Но если Дева напирала с тем числом, что у неё было, она могла бы уничтожить нас тогда же и там же. И всё же отец её велел ей отступить. Отчего?

— Из-за Диор, мыслим мы. Откровение, что она Фиаин дахтр, а равно и наследница небес, не было предвидено даже Воссом. Надави Кестрел, кто скажет, не была ли бы Диор ранена? Даже сражена? Фабьен знает пророчество. Он знает, что у него есть срок до Праздника Девы, дабы остановить нас. Он терпелив, как никто, и вечно стремился взять Грааль живой.

Мы покачали головой; ещё один вопрос, что постоянно грыз нас.

— И всё же мы не знаем отчего.

— Отчего не важно, Лиат. Она никогда ему не достанется. — Марин глянула на небеса, и нежные хлопья мёрзлой серости целовали окно. — Не заботься о Воссе. Зима пришла вновь, и Фабьен вскоре вернётся в силе. Всякая мысль, всякая воля должны быть теперь устремлены к тому, чтобы Диор взошла на трон.

Мы кивнули, глядя на омытые бурей небеса вверху. Мы всё ещё верили в пророчество — после всего, что мы видели в деяниях Диор, наша вера в Грааль Сан-Мишона была сильнее, чем когда-либо. И мы всё ещё отчаянно цеплялись за мысль, что, исполнив мечту его сына, соединив небо и землю воедино, Бог рассудит наши души праведными.

— Какие вести о Фебе?

— Путь её был полон опасностей. Грязнокровки бродят по землям невозбранно. Но она наконец в виду Сан-Максимилля. Освящённый Клинок скоро будет нашим.

— На шаг ближе к спасению.

Марин покачала головой.

— И всё же за десять тысяч лиг. Диор даже не завела с Императрицей Изабеллой речи о своём восхождении на трон.

Мы вздохнули тогда, низко опустив голову.

— Она пыталась. Первая забота Изабеллы — починка укреплений, восполнение войск. Они вместе посещают мессу, но Граалю ни разу не дают случая поговорить с Изабеллой наедине. Мы подозреваем, что Императрица не вполне доверяет Диор. Или нам. — Мы облизнули наши изувеченные губы, голос стал тих. — И у Диор свои тревоги. Мысль о том, что она закатная плясунья, была бы для неё достаточно тяжела и одна. А с тех пор как она узнала о своей родословной, дела меж ней и Рейн стали… натянуты, как ты можешь представить.

— Что я могу лучше представить, так это огни, что ждут нас, коли мы потерпим неудачу, — прошипела Марин. — Нет у нас времени на ребяческую мелодраму. Семь недель минуло с тех пор, как мы прибыли, и того, что Грааль «пытается», более недостаточно. Прибыли первые знамёна из южных провинций со свежими войсками, и Императрица даёт нынче пир, дабы приветствовать своих лордов.

— …Ты хочешь, чтобы Диор завела речь об этом прилюдно?

— Если она не может говорить с Изабеллой наедине, какой у нас выбор? Хотелось бы, чтобы мы могли просто подчинить воли тех, кто вокруг Грааля, и покончить с этим. Но всякий кубок, из которого пьют Изабелла и её челядь, — чистейшее серебро, а всякий член свиты Диор, что вкусил её крови, ныне неуязвим для порабощения.

Мы моргнули при этих словах. У Вулфрика были рабы — те охотники, что рыскали по сельщине в поисках знаков Грааля, все были привязаны к нему. Но…

— Ты… пыталась поработить членов её отряда?

— Уйми своё лицедейство, Лиат. Те, кто творит волю Всемогущего, свободнее всех под небом. И нет места греху в сердце, исполненном огня Божьего. — Марин поджала губы, задумчиво. — И всё же даже без Крови есть иные способы, какими мы можем влиять. И ты — один из них.

— …Я?

— Диор доверяет тебе, Лиат. Она к тебе привязана. Колёса приведены в движение. Когда Диор придёт к тебе за советом, ты направишь её лишь в сторону трона.

— Колёса, что т…

— Ты верная и истинная служительница Бога, дитя. Мы видим в тебе преданность, яростную, как небесный огонь. Мы гадаем, ведал ли Вулфрик, сколь ярко возгорится твоя вера, когда взял тебя к себе. Мы гадаем, не оттого ли он избрал тебя себе в преемницы.

Осколок льда пронзил тогда наше нутро; её глаза, точно чёрное стекло, вгрызались в наши.

— Ведаем мы, Селин, что ты с ним сделала.

Наша челюсть стиснулась за маской, и внезапный ужас сковал наши жилы, и сам снег, что падал снаружи, казалось, замер. Мы знали, что глупо было надеяться сокрыть наш грех от ума столь могучего, как ум Матери. Но теперь, когда наша тайна была раскрыта, мы страшились худшего, и ногти впивались до крови в наши ладони. Но, вместо того чтобы напасть на нас, как она сделала под Дун-Мэргенном, Марин взяла наши руки, нежно, как пёрышки.

— Будь покойна. Ты не уничтожила нашего брата, но спасла его. Вулфрик всегда был хрупким цветком, Селин. Из нас четверых, что пережили падение Шарбурга, он был младшим. Самым… человечным.

— Он был чудовищем, — прошипели мы.

— Был. Но зло мы творим.

— …Дабы злом не стать.

— Все мы чудовища, Лиат. Таков замысел Всемогущего, и ему ты держалась верно. Кто нашёл Диор в глуши? Кто провёл её через адский огонь и войну? Кто горел, кровоточил, верил в этот миг больше всех иных? — Она сжала мои руки, взор прикован к моему. — Это ты, Селин. Всё, что ты отдала и выстрадала, всякий совершённый грех, всякая пролитая капля крови привели к этому мигу. К нашему мигу искупления! И, сразив своего наставника, ты доказала, что достойна быть его наследницей. Способной свершить всё то, что должно быть свершено.

Марин покачала тогда головой, чёрные глаза сияли обожанием и трепетом.

— Я ходила с первой из нас. С величайшей из нашей Веры. И клянусь, что истинно, дитя: сама великая Иллия гордилась бы тобою.

Мой страх угас, сменённый ликованием от её похвалы, признанием всего, что мы отдали и потеряли. Месяцами мы страшились, что Марин раскроет наше преступление. Я была присяжной ученицей Вулфрика, и моё предательство, сколь бы заслуженным оно ни было, было ужасным. Но, вместо кары, оно снискало мне… хвалу.

— Ты безжалостна, Лиат. Беспощадна. Неустрашима. И ведаешь ты, лучше всех в этом городе, кроме, быть может, нас самих, что поставлено на кон в этом состязании.

— Всякая душа под небом.

— Именно так.

— Мы спасём их, Матерь. Мы спасём их всех.

— Так и молимся. Уже недолго, коли будет на то воля Божья. Более восьми столетий несём мы это бремя, дитя. Запертые в этом… теле. Этой… жизни.

Мы моргнули, чуть оторопев. За всё наше время вместе Марин говорила больше о Вере и почти ничего о себе. Но в её голосе теперь слышалось такое отчаяние и изнеможение, что на миг мы подумали, не заплачет ли она.

— Тебе, верно, было нелегко, — пробормотали мы.

— Нет.

Марин глянула вниз на свои маленькие руки и вздохнула.

— Когда-то мы были лишь яростью, Селин. Что кипятила нашу душу до черноты, а нашу цель — до ничтожества. Можешь ли ты это вообразить? Ту ярость? То бессилие? Женщина двадцати, пятидесяти, восьмидесяти лет, заточённая в этой детской плоти? Вечно малая? Вечно нежеланная, кроме как для похоти извращенцев и пожирающих пастей бездетных матерей? — Она покачала головой. — Ничто, кроме веры в Бога, не могло поддержать нас. Та же, что поддержала тебя. Мы родня, ты и я. Сродни не просто умом, но душою. И не на этом последнем вздохе мы споткнёмся. Мы близко к спасению, Селин. Совсем близко. Можем ли мы положиться на тебя в темнейший грядущий час — свершить то, что должно быть свершено?

Мы сжали тогда её маленькие руки, и огонь веры пылал в нашем Мёртвом сердце.

— Разумеется, можешь, Матерь.

— Véris, дитя. — Она улыбнулась, глубоко, как вечность. — Храни веру. Грядёт Суд.

Мы вспомнили, как Вулфрик шипел нам те слова. Кровь в нашем рту, на наших руках, сочащаяся из нашего разбитого сердца. Но, будто в ответ на те тёмные мысли, песнь расколола омытые бурей небеса — симфония колоколов со златостеклянных шпилей, возвещавшая конец мессы. Крик поднялся над площадью, люд там подался вперёд, силясь разглядеть что-то за легионами стражей у ступеней собора. Великие двери распахнулись, и все на площади застыли на острие ножа. И там, в толпе, вскрикнуло одинокое дитя.

— Грааль!

Диор шагнула из Cathédrale de Lumière, встала на вершине величавой лестницы. Она была блистательна в прекрасном платье, белом, как снега минувших лет. Пепельные волосы свободно струились по её плечам на манер девицы, тело лишено украшений, кроме единственного золотого колеса на шее. Принцесса а Мэргенн и Хоакин Маренн стояли подле неё, Рейн укутана в изумрудную зелень и волков своего дома, а псарь выглядел пригожим, как карман, полный чертей, в тёмном новом наряде. А по другую руку от Диор стояла Императрица Изабелла, окутанная имперским золотом, представляя Грааль взмахом руки.

— Спасительница Августина!

— Слава Богу! — раздался крик. — Благослови тебя Бог, дитя!

— Небесная Охотница!

— La demoiselle du Graal!

Они любили её, все до единого, преданность была начертана в каждой улыбке, и мы хорошо знали отчего. После Битвы при Августине весь город полнился слухами о ней; волчица, что отсекла руку Железной Деве, Спасительница — да, Спасительницей звали они её, маркиз, — что избавила их город от гибели. Но в недели после отступления Вечного Короля Диор бродила по улицам со своими Развязанными, трудясь от зари до зари.

Запустение в Рив-Норе и Рив-Сюде было ужасным, а урон, понесённый их людом, — ещё тяжелее. И хоть каждую ночь мы видели, чего это ей стоило, — кожа восковая, тени вырезаны под глазами, — всё же она кровоточила за них, ровно как кровоточила на том причале за жертв Битвы при Мэргенне. Когда она прибыла в Августин, Диор была девушкой, что повернула вспять Несметный Легион. Но теперь его граждане видели в ней ту, что исцелила истерзанных и изувеченных. Срастила избитых и сломленных.

Не разрушением, но спасением.

Не концом, но началом.

Диор подняла свою искалеченную левую руку, и мы смотрели в трепете, как весь город последовал её примеру, руки воздеты, указательные и большие пальцы простёрты. Океан людей, объединённых в обожании той, что избавила их от зла.

— Они её обожают, — прошептала Марин. — И поделом. Скоро Отпрыск Небес избавит их всех от мрачной длани тьмы.

Мы склонили голову, молясь, чтобы так и было. Мы знали, что всё ещё далеки от спасения, — клинок Спасителя всё ещё в руках нашего окаянного брата, восхождение Диор на трон вовсе не обеспечено. Но при виде того люда, объединённого в обожании, я не могла не воспрянуть, глядя на придушенное солнце, зная в наших душах, что спасение должно скоро прийти.

— Сия завеса тьмы спадёт.