Разговор вернулся уже вечером.

Разумеется.

Потому что рядом с Воронцовым ничто неприятное не умирало своей смертью — он предпочитал добивать всё лично.

В половине восьмого, когда офис почти опустел, а я уже мечтала дотащить себя домой и лечь лицом в подушку, из кабинета раздалось:

— Белова, зайдите.

Тон был настолько спокойный, что я сразу насторожилась.

Это как штиль перед цунами.

Я вошла с папкой в руках.

Он стоял у окна, ослабив галстук, и смотрел на город так, будто всерьёз размышлял, кого ещё сегодня надо сожрать.

— Вызывали?

Он обернулся не сразу.

— Сядьте.

Я села.

Ненавижу это слово в его исполнении.

Всегда звучит как начало допроса.

— Что у вас с Лисовским? — спросил он без прелюдий.

Я даже не сразу поняла вопрос.

— В смысле?

— В самом прямом.

— Это допрос?

— Это вопрос.

— А мне кажется, вы их путаете.

Он медленно подошёл к столу и опёрся ладонью о край.

— Белова, не усложняйте.

— Я не усложняю. Я просто не понимаю, с каких пор вас интересует моя личная жизнь.

Он посмотрел на меня так прямо, что захотелось отвернуться.

Но я не отвернулась.

Из упрямства.

— Меня интересует, не начнут ли люди из числа подрядчиков и партнёров компании создавать вам проблемы, пока вы работаете в моём кабинете.

— Какое трогательное беспокойство.

— Не беспокойство. Контроль.

— Конечно. Я так и подумала.

Он чуть сощурился.

— Вас что-то в этом задевает?

Мне бы промолчать.

Правильно промолчать, вежливо. Но вместо этого я услышала собственный голос:

— Меня задевает, что вы говорите со мной так, будто я ваша собственность.

Тишина.

Опасная.

Нехорошая.

Та, после которой либо целуют, либо увольняют.

— Вы не моя собственность, — сказал он тихо. — Но пока вы мой сотрудник, я имею право понимать, кто крутится рядом.

— И Лисовский вас чем-то не устраивает?

— Да.

— Чем именно?

— Всем.

Я моргнула.

Слишком быстро.

Слишком честно.

Слишком по-мужски.

И именно поэтому внутри меня вспыхнуло что-то очень нехорошее.

— Вы ревнуете? — вырвалось у меня прежде, чем мозг успел встать между языком и самоубийством.

Он замер.

Совсем.

А потом в его взгляде появилось такое выражение, что мои внутренности решили эмигрировать.

— Осторожнее, Полина Олеговна, — произнёс он ещё тише. — Вы очень любите ходить по тонкому льду.

Я нервно сглотнула.

— А вы очень любите отвечать вопросом на вопрос.

— Потому что некоторые вопросы опаснее ответов.

Я сжала пальцы на папке.

— Тогда не задавайте их мне.

Он ещё секунду смотрел.

Потом сухо кивнул.

— Свободны.

Я вышла из кабинета с горящими щеками и совершенно ненормальным сердцем.

Он не сказал «да».

Но и не сказал «нет».

И самое ужасное — какая-то часть меня, очень женская, очень глупая, была этим страшно довольна.

На следующее утро у меня появился второй ложный кандидат.

Вернее, не кандидат даже, а подозрение.

Финансовый аналитик из головного офиса, Константин Долгов, приехал с региональными отчётами и вдруг, совершенно случайно, сказал мне:

— После корпоратива ты исчезла так эффектно, будто тебя унесло страстным ветром.

Я уставилась на него.

— Чего?

Он усмехнулся.

— Расслабься. Просто многие заметили.

— Многие — это кто?

— Кто смотрел по сторонам.

— И ты, значит, смотрел?

— Я всё смотрю, это работа.

Он был тоже высокий.

Тоже в дорогом костюме.

Тоже уверенный.

И на руке у него тоже оказались часы.

Но стоило ему встать чуть ближе, я сразу поняла: нет.

Не он.

Не по запаху.

Не по голосу.

Не по ощущению.

И всё же, когда я задала ещё пару невинных вопросов про вечер, он ответил слишком уклончиво, будто что-то знает и не говорит.

Я записала его в список.

Да, у меня уже был список.

В заметках телефона.

Под названием:

Мужчины, с которыми я могла опозориться.

Женская зрелость, уровень бог.

К вечеру в списке было трое:

Лисовский,

Долгов,

и какой-то приглашённый юрист из Питера, которого я почти не помнила, но который вроде бы тоже был высоким, в белой рубашке и всю ночь пил виски.

Проблема была в одном.

Ни один из них не вызывал во мне того животного, нелепого, моментального отклика, который почему-то каждый раз запускал Воронцов, когда оказывался слишком близко.

Это раздражало меня до скрипа зубов.

Потому что Воронцов не мог быть связан с той ночью.

Не должен.

Это было бы уже слишком.

Да и вообще — у таких мужчин наверняка корпоративы заканчиваются не таинственными записками, а вызовом личного водителя и проверкой акций по дороге домой.

Но когда я вечером передавала ему бумаги, а он нечаянно коснулся пальцами моего запястья, меня вдруг словно полоснуло изнутри.

Очень короткой, очень грязной вспышкой.

Та же тяжёлая рука.

Тот же жар.

Тот же ток под кожей.

Я резко отдёрнула руку.

Воронцов тут же поднял глаза.

— Что?

— Ничего.

— Вы слишком часто это говорите.

— Может, это моё любимое слово.

Он смотрел ещё секунду.

Потом медленно произнёс:

— Тогда советую подобрать новое. Это вам не идёт.

И почему-то именно в эту секунду мне захотелось, чтобы он перестал говорить со мной как начальник и начал — как мужчина.

Я возненавидела себя моментально.