После того поцелуя жить стало одновременно лучше и хуже.

Лучше — потому что больше не нужно было врать себе, будто между нами с Воронцовым ничего нет.

Хуже — потому что теперь это «что-то» приходилось прятать не только от офиса, но и от собственной совести.

Он не давил.

Вот что оказалось самым страшным.

Не требовал.

Не ломал.

Не ставил меня перед выбором.

Просто смотрел.

Так, будто уже знал: я всё равно вернусь к нему сама.

И, кажется, именно это подкашивало меня сильнее всего.

На следующий день после поцелуя он вёл себя безупречно.

На людях — холодный, собранный, дистанцированный.

Со мной — вежливый.

Чуть более тихий, чем обычно.

Но не ближе.

И это бесило.

Потому что я теперь реагировала на каждую мелочь.

На то, как он произносит моё имя.

Как задерживает взгляд.

Как в приёмной вдруг становится тесно, если он выходит из кабинета и просто останавливается рядом.

К обеду я уже ненавидела собственную чувствительность.

А потом всё стало ещё хуже.

Потому что во время рабочего звонка с питерским офисом в приёмную зашёл Волков — тот самый юрист, который тогда намекал на «шумные люксы».

И, дождался, пока я положу трубку, с невинным видом спросил:

— Полина, а ты ведь жила в клубе на третьем этаже?

Я замерла.

— С чего ты взял?

— Просто помню, что наши номера были где-то рядом. Или мне кажется?

У меня в груди похолодело.

— Может, и кажется.

— Жаль, — он улыбнулся с той самой скользкой полуиронией. — Я просто подумал, что мы могли пересечься ночью.

Чёртов юрист.

Чёртовы намёки.

Чёртов корпоратив.

— Кирилл, если ты сейчас пытаешься флиртовать через угрозу инфаркта, то получается плохо.

Он рассмеялся.

— Я не угрожаю. Мне просто любопытно.

— А мне нет.

И в этот момент дверь кабинета открылась.

Воронцов вышел так, будто почуял беду через бетон.

— Волков, — произнёс он холодно. — Документы по арбитражу готовы?

— Почти.

— Тогда, возможно, стоит заняться ими, а не моими сотрудниками.

Волков поднял руки.

— Уже ухожу.

Он ушёл, а я осталась сидеть с ровной спиной и дико колотящимся сердцем.

— Ко мне, — сказал Воронцов.

В его голосе не было ничего нового.

Но я уже знала:

разговор будет неприятным.

— Что он от вас хотел? — спросил он, едва я закрыла дверь.

— Поговорить.

— О чём?

— А я обязана отчитываться?

— В данном случае — да.

Я сжала зубы.

— Почему?

Он поднял на меня глаза от бумаг.

— Потому что вы выглядите так, будто вас только что поймали на краже государственной тайны.

Я медленно выдохнула.

Он опять увидел больше, чем должен был.

— Это личное, — сказала я наконец.

— Значит, мужчина.

— Это уже нездорово.

— Нет. Нездорово — это мой уровень терпения в последние недели.

Я уставилась на него.

— Простите?

Он встал.

Подошёл ближе.

Слишком близко, как всегда.

— Полина, я из последних сил пытаюсь не влезать в то, что явно не касается работы. Но вы упрямо втягиваете меня в это одним своим лицом каждый раз, когда рядом появляется кто-то из этих... кандидатов.

Я похолодела.

— Каких ещё кандидатов?

Воронцов усмехнулся без тени веселья.

— Не надо. Я же не слепой.

У меня вспотели ладони.

Он знает?

Нет. Не может знать всё.

Но уже очень много понял.

— Вы кого-то ищете, — продолжил он тихо. — И меня это бесит сильнее, чем должно.

Я опустила глаза.

Потому что врать дальше становилось не просто тяжело — почти невозможно.

— Это не ваше дело, — выдавила я.

Несколько секунд он молчал.

Потом сказал:

— Уже жаль.

И отвернулся к окну.

Я вышла из кабинета с ощущением, будто ещё немного — и он вытащит правду из меня голыми руками.