Основателем Римской республики и главным виновником изгнания Тарквиниев римляне считали Луция Юния Брута. Род Брута принадлежал к сословию патрициев и был одним из знатнейших в Риме. Его производили от одного троянца, будто бы приехавшего в Рим с Энеем. Отца Брута, весьма почтенного человека, царь Тарквиний Гордый приказал убить вскоре после умерщвления Сервия — он хотел завладеть его богатствами. А заодно — чтобы обезопасить себя от кровного мщения — он лишил жизни и старшего его сына Марка. Младшего сына Луция Тарквиний пощадил — он был еще ребенком и казался безопасным. Луций рос в доме Тарквиния с его собственными сыновьями. Чтобы избежать участи родных, Луций предоставил в распоряжение Тарквиния все свое имущество, притворился полупомешанным и играл свою роль так искусно, что его в насмешку прозвали Брутом, то есть идиотом. Таким образом, он оградил себя презрением там, где нельзя было найти защиты у справедливости, и стал с твердостью и терпением выжидать удобного случая, чтобы отомстить за себя.

Дурные сны и угрожающие признаки начали с некоторого времени предвещать близкое несчастье царю, и Тарквиний Гордый решил обратиться к Дельфийскому оракулу. Он отправил в Грецию двух своих сыновей Тита и Арунса и, чтобы они не скучали, послал с ними в качестве шута Луция Юния. Прибыв в Дельфы, царственные юноши принесли богу Аполлону драгоценные подарки, Брут же отдал ему только свою дорожную палку, но эта палка была внутри выдолблена и заключала в себе золотой стержень — тайный символ его ума. Царевичи спросили оракула, кому из них достанется господствовать в Риме. Ответ был следующий: «Главным владыкой сделается тот из вас, о юноши, который первый поцелует мать». Братья решились держать в тайне слова оракула, чтобы их третий брат Секст, оставшийся дома, не опередил их; относительно же себя они предоставили судьбе устроить, кто из них двоих прежде поцелует мать. Но умный Брут, поняв более глубокий смысл изречения оракула, опередил их так, что они этого не заметили: он, как будто споткнувшись, упал и поцеловал землю, общую мать всех смертных.

Вскоре после возвращения юношей в Рим началась война с Ардеей, рутульским городом, богатства которого давно уже раздражали корыстолюбие царя Тарквиния. Взятие этого города, сильно укрепленного, стоявшего на высоком и очень крутом утесе, представлялось делом нелегким и требовало долговременной осады. Однажды, когда римское войско стояло лагерем перед Ардеей, сыновья царя пировали вечером в палатке Секста Тарквиния, где находился также их родственник Луций Тарквиний, прозванный Коллатином — от города Коллации, в котором его отец Эгерий был наместником. Разговор молодых людей зашел об их женах, и каждый восхвалял свою. «Давайте, — воскликнул наконец Коллатин, — сядем сейчас на коней, и вы убедитесь, что ваши жены уступают моей Лукреции». — «Так и быть!» — воскликнули остальные. И вот собутыльники понеслись на быстрых конях в Рим, где застали жен царевичей за роскошным ужином, а оттуда в Коллацию. Было уже очень поздно, но Лукреция сидела еще в кругу своих девушек и пряла. Победу присудили ей. Но красавица возбудила в Сексте Тарквинии гнусный замысел — через несколько дней он явился в Коллацию и, угрожая мечом, заставил Лукрецию отдаться. Затем он возвратился домой, ничуть не заботясь о последствиях.

Лукреция же немедля отправила одного посла в Рим к своему отцу Спурию Лукрецию, а другого — в Ардею к мужу с просьбой, чтобы они приехали к ней как можно скорее и чтобы каждый взял с собой верного друга, так как случилось страшное несчастье. Лукреций приехал с Публием Валерием, сыном Волеза, а Коллатин — с Луцием Юнием Брутом. Лукреция рассказала им о злодеянии Секста Тарквиния, объявила, что покончит с собой, и требовала от них наказания преступника. Все они один за другим дали ей слово и старались ее утешить, но она не принимала утешений. «Вы позаботитесь, — сказала она, — чтобы виновник этого дела получил достойное возмездие; я же, хотя признаю себя невинной, не хочу избегнуть наказания; пусть ни одна женщина после меня, ссылаясь на Лукрецию, не остается в живых при потере целомудрия». С этими словами она вонзила себе в грудь кинжал, спрятанный под платьем, и упала мертвая.

Брут вынул окровавленный кинжал из груди Лукреции и сказал: «Этой чистой, священной кровью я клянусь и призываю вас, боги, в свидетели, что буду огнем и мечом и всеми возможными для меня средствами преследовать злодея Луция Тарквиния с его безбожной женой и всеми детьми его племени и не потерплю, чтобы они были царями в Риме». Коллатин, Лукреций и Валерий повторили эту клятву. Затем они вынесли труп Лукреции из дому и стали призывать народ к восстанию. Горожане схватились за оружие, и Брут повел молодежь в Рим. Здесь, в качестве начальника всадников, он созвал народное собрание и призвал изгнать Тарквиниев из Рима. Вслед за этим Брут вооружил и приготовил к бою всех способных к военной службе людей, добровольно предложивших свои услуги, а сам отправился в лагерь при Ардее, чтобы и там возбудить войско против царя. Узнав обо всем этом, царь с двумя старшими сыновьями отправился в Этрурию.

После изгнания царя руководители восстания учредили новый порядок правления. Место царя теперь должны были занимать два ежегодно сменявшихся консула (вначале их называли «преторами»), облеченных такой же властью и такими же военными и политическими правами, какими пользовались цари; но ежегодная их смена и разделение власти между двумя лицами ограждали государство от опасности деспотического господства. Жреческие права, присвоенные до тех пор царям, были переданы специальному сановнику. Первыми консулами стали Юний Брут и Тарквиний Коллатин.

Народ так сильно заботился о сохранении своей молодой свободы, что консул Тарквиний Коллатин, несмотря на то что его образ мыслей и действий был безупречен, возбуждал подозрение уже одним своим именем. Тарквинии, говорил народ, не научились жить жизнью честных людей: имя это возбуждает подозрения, оно опасно для свободы; до тех пор, пока есть в городе хотя бы один Тарквиний, за свободу нельзя ручаться, а тут даже правление находится в руках Тарквиния. Когда Брут заметил эти сомнения граждан, он созвал народное собрание и обратился к своему товарищу с просьбой, чтобы он добровольно оставил должность. Для Тарквиния Коллатина это предложение было так неожиданно, что он онемел от изумления; когда же наконец он захотел возразить, первые сановники государства окружили его с настоятельными просьбами принести эту жертву отечеству. Даже его тесть, старый Спурий Лукреций, присоединился к этим просьбам. Однако Коллатин медлил подчиниться народной воле, и народное собрание лишило его должности. Затем Коллатин по настоянию друзей покинул Рим. На его место Брут избрал себе в товарищи Публия Валерия, и народ утвердил это избрание.

Царь Тарквиний тем временем начал искать способ возвратиться к власти. Он отправил послов в Рим, которым поручил потребовать выдачи своего имущества. Пока в сенате шли совещания по этому делу, послы затеяли с некоторыми знатными гражданами тайные переговоры, имевшие целью возвратить в Рим царскую фамилию. Главными заговорщиками были братья Вителлии и братья Аквиллии; первые были близкими родственниками Брута, женатого на их сестре, вторые— племянниками консула Коллатина. Стараниями этих людей в заговор было вовлечено значительное число знатных юношей, которые прежде были дружны с сыновьями Тарквиния и жаждали возвращения прежней веселой жизни. Даже сыновья Брута — Тит и Тиберий — приняли участие в осуществлении преступных замыслов.

Между тем сенат решил выдать Тарквинию его имущество. Вечером накануне отъезда посланники свергнутого царя собрались вместе с другими заговорщиками на ужин в доме Вителлиев. Все присутствующие считали себя в совершенной безопасности, но раб по имени Виндиций слышал все и донес об их замысле. Заговорщики были арестованы, при них нашли письма, которые подтвердили слова раба; впрочем, посланников Тарквиния беспрепятственно выпустили из города, но речь о возвращении царского имущества уже не шла — оно было разделено между горожанами.

Затем последовали казни изменников. Сенат и весь народ собрались на площади, оба консула сидели на своих судейских креслах, окруженные ликторами[1], державшими фасции-топорики в связках прутьев; юноши-заговорщики, в числе которых были и сыновья Брута, стояли привязанные к столбам, ожидая приговора Брута, который председательствовал на суде. Преступление его сыновей было очевидно, они сами не отрицали своей вины. Выбора не оставалось никакого. «Ликторы, — сказал Брут, — исполняйте свою обязанность». И ликторы схватили юношей, сорвали с них платье, связали им на спине руки и стали бить розгами; потом повалили на землю и секирами отрубили головы. Брут сидел неподвижно на своем судейском кресле и без внешних признаков скорби смотрел, как истекали кровью его сыновья, бывшие единственной надеждой его дома. Потом, закрыв лицо, он удалился с места казни; то, что было для него дороже всего на свете, он принес в жертву свободе и отечеству. Остальные заговорщики были осуждены на смерть собравшимся на площади народом.

Когда заговорщики получили возмездие, награда другого рода была дана рабу, открывшему заговор. Его торжественно объявили свободным и дали ему все права римского гражданина.

Когда вернуть власть хитростью не удалось, Тарквиний вознамерился сделать это силой оружия. Он стал объезжать города Этрурии, просить помощи и уговорил жителей Тарквиниев и Вейев снарядить для него войско. Когда они вторглись в римские владения, навстречу им двинулось римское войско под предводительством обоих консулов. Валерий вел пехоту, а во главе конницы впереди всех ехал Брут. Таким же точно образом двигалась и неприятельская армия: Аруне Тарквиний составлял с конницей авангард, а царь Луций Тарквиний следовал за ним с пехотой. Как только Аруне увидел своего смертельного врага Брута, он воскликнул в сильном гневе: «Вот он, человек, изгнавший нас из отечества!..» С этими словами он пришпорил лошадь и помчался прямо на консула. Брут тоже ринулся в бой. Они столкнулись, что было силы, пронзили копьями друг друга, и оба упали с лошадей смертельно раненными.

Затем началась кровопролитная битва. Победа склонялась то на одну, то на другую сторону, пока наконец разыгравшаяся непогода не прекратила сражение. Обе армия отступили в свои лагеря; потери служили для каждой из них доказательством скорее поражения, чем победы. С наступлением ночи в обоих лагерях водворилась тишина, но вдруг, как сообщает предание, в лесу поднялся шум и громкий голос возвестил, что этруски потеряли на одного человека больше, чем римляне, и, таким образом, победа на стороне римлян. Якобы то был голос лесного бога Сильвана, который имел способность повергать в панический ужас самое храброе войско. Страх до такой степени овладел этрусками, что они стремительно оставили свой лагерь и бросились в бегство. Римляне погнались за ними с победоносными криками, взяли в плен не менее пяти тысяч человек и завладели богатой добычей.

Валерий с триумфом возвратился в Рим, но римлян не порадовала победа, купленная ценой жизни Брута. Благодарные потомки поставили в Капитолии между изображениями царей статую, изображавшую его с обнаженным мечом в руке.

Со смертью Луция Юния Брута окончилось существование патрицианского рода Юнисв, так как казненные сыновья были его единственными детьми. Убийца Цезаря — Марк Юний Брут — происходил из плебеев и не имел к этому древнему Бруту никакого отношения.