Тит Манлий Торкват был старше Валерия Корва. Но временем славнейших его подвигов была война с латинами, последовавшая непосредственно за Первой Самнитской войной, то есть за порой начала великих деяний Валерия.
Тит Манлий был сыном Луция Манлия, который, будучи диктатором в 363 году, позволил себе в нескольких случаях превышение власти, за что и был привлечен к суду народным трибуном Помпонием. Среди прочего трибун обвинил его в том, что он держит своего сына Тита, безупречного юношу, в деревне, среди рабов, как нищего и изгнанника, только потому, что этот бедный молодой человек не веселого нрава и не боек на язык. Это обвинение восстановило народ против бесчеловечного отца еще больше, чем превышение власти по службе, но на сына оказало совсем иное воздействие.
Он рано утром явился к Помпонию и велел доложить, что хочет немедленно переговорить с ним. Помпоний, еще лежавший в постели, тотчас позвал молодого человека к себе, рассчитывая, что раздраженный сын принес новые данные для обвинения Манлия. Но как только они остались одни, Тит вынул из-под платья кинжал, кинулся на трибуна и сказал, что заколет его на месте, если он не поклянется, что никогда больше не возбудит в народном собрании обвинения против его отца. Позже Помпоний заявил, что именно выходка Тита заставила его прекратить дело Луция Манлия. Но народу этот поступок понравился так сильно, что на следующих выборах сын был избран военным трибуном.
В 361 году большое галльское войско дошло до реки Анио. Римляне выслали против него армию во главе с диктатором Титом Квинкцием Пеной. Галлы расположились лагерем на северном берегу реки, римляне — на южном; их разделял мост, из-за обладания которым не раз происходили стычки. Однажды взошел на него галл исполинского роста и закричал римлянам: «Кто у вас там храбрее всех, выходи на поединок со мной! Пусть исход его покажет, какой народ искуснее в бою!» Тогда Тит Манлий, находившийся в аванпостах, отправился к диктатору и сказал: «Без твоего разрешения, полководец, я не осмелился бы выйти из фронта на поединок даже в том случае, если бы был совершенно уверен в победе, но коли ты позволишь, то я покажу этому дерзкому чудовищу, что веду свой род от человека, сбросившего с Тарпейской скалы целый отряд галлов». Диктатор отвечал: «Сохрани в себе навсегда, Тит Манлий, это мужество, точно так же, как твою любовь к отцу и отечеству! Ступай и, с благословения богов, докажи непобедимость римского народа».
Тит Манлий взял щит, опоясался коротким испанским мечом и вышел навстречу хвастуну. Оба войска смотрели на своих бойцов со страхом и надеждой. Великан сверкал оружием и украшениями. Но римлянин не растерялся: он подскочил к галлу, оттолкнул щит и несколько раз вонзил свой короткий меч ему в живот. Галл захрипел и упал мертвый. Тит Манлий снял с его шеи окровавленную цепь и надел на себя. С тех пор прозвище Torquatus, то есть «человек в цепи», сохранилось за победителем и его родом как свидетельство его подвига.
Галлы были поражены смертью своего сородича до такой степени, что на следующую ночь поспешно покинули свой лагерь и удалились в Кампанию. Правда, через год они вернулись и дошли с тибуртинцами до ворот Рима, но здесь, у Коллинских ворот, потерпели полное поражение.
В 340 году Тита Манлия в третий раз избрали консулом. В этот год латины соединились с кампанцами, которые уже давно тяготились римским владычеством, а также с сидицинцами и анциумскими вольсками; самниты же и герники приняли сторону Рима.
Римские полководцы нашли нужным в эту войну особенно усилить военную дисциплину, так как язык, обычаи и способы вооружения были совершенно одинаковы у римлян и латинов, а солдаты и офицеры с обеих сторон были знакомы между собой по прежним кампаниям, где они воевали в общем строю. Любые контакты с латинами были запрещены, даже выходить на поединки с ними было запрещено под страхом смертной казни. Но однажды сын консула Тит Манлий Младший, наткнулся со своим отрядом на неприятельский отряд под командованием некоего Гемина Месция. Тот вызвал его на бой, юноша, вопреки запрещению отца, схватился за оружие.
Манлий воткнул острие копья между ушами лошади латина. Животное поднялось на дыбы и сбросило с себя всадника; в то мгновение, когда Месций хотел подняться, Манлий пригвоздил его к земле. Взяв оружие убитого, победитель вернулся к своему отряду и в сопровождении восторженных солдат поспешил в лагерь, прямо к палатке отца. «Отец! — сказал юноша. — Чтобы люди справедливо признавали меня порождением твоей крови, я приношу тебе эту добычу, снятую мной с убитого врага, вызвавшего меня на поединок».
Консул немедленно велел трубить сбор и, когда все войско сошлось, сказал: «Тит Манлий! Вопреки приказанию консула и без уважения к почетному сану твоего отца, ты сразился с неприятелем вне фронта и таким образом нарушил военную дисциплину. Этим поступком ты поставил меня в необходимость или пренебречь интересами государства, или принести в жертву себя; так пусть кара за это преступление обрушится лучше на нас, чем на государство. Мы дадим юношеству печальный, но спасительный для будущего пример... Я полагаю, что ты сам, если в тебе течет еще хоть капля моей крови, не откажешься восстановить своей смертью дисциплину, ниспровергнутую твоим проступком. Ликтор, веди его на плаху!»
Войско онемело от ужаса, услышав это страшное приказание. Но когда покатилась голова несчастного юноши, воздух огласился воплями скорби и негодования. С рыданиями и проклятиями унесли товарищи труп и сожгли его, бросив в огонь и трофеи, которые, будь они добыты в дозволенном бою, украшали бы младшего Тита Манлия при триумфальном возвращении его отца в Рим.
Вскоре после этого происшествия произошло кровопролитное сражение у подножия Везувия. Публий Деций — тот самый, что отличился в Кавдинском ущелье, — повел в бой левое крыло, Манлий — правое. Римляне и латины сражались с одинаковым успехом, но постепенно левое крыло римлян начало отступать. Когда положение стало критическим, Деций крикнул жрецу Марку Валерию (которого не следует смешивать с Марком Валерием Корвом): «Валерий! Здесь должны помочь нам боги! В качестве первосвященника римского народа напомни мне молитву, которую я должен произнести, принося себя в жертву за наши легионы!» Жрец велел ему надеть обшитую пурпуром тогу, закрыть голову, вытянуть из-под одежды у подбородка руку и, став обеими ногами на стрелу, говорить: «Янус, Юпитер, отец Марс, Квирин, Беллона, Лары, вы, девятибожие, вы, туземные боги, вы, боги, во власти которых мы и враги наши, вы, боги мертвых, вам я молюсь, вас умоляю благословить силу и победу римского народа квиритов и ниспослать ужас, муки, смерть на его врагов. Испрашивая у вас этой благодати, я для спасения государства квиритов, его войска, его легионов и народов, помогающих римскому народу квиритов, обрекаю здесь на жертву богам мертвых и земле вражеские легионы и народы, помогающие неприятелю, вместе с самим собой!»
После этой молитвы он отправил своих ликторов к Титу Манлию с известием, что идет умирать за войско, и поскакал в гущу врагов. Он несся по рядам неприятельской армии как посланная с неба искупительная жертва божественного гнева; пораженные страхом латины бежали от него, как от моровой язвы. Смятение распространилось по их рядам, и, когда Деций, израненный, наконец упал с лошади и испустил дух, латинские когорты в ужасе обратились в бегство.
Тем временем Манлий, вместо того чтобы пустить в дело триариев[5], велел выступить вперед из арьергарда резервным когортам, которые в эту войну были снабжены пиками. Латины подумали, что консул выслал триариев, и — так как их войско имело такое же устройство — двинули своих. И только когда латинские триарии стали ослабевать, Манлий вызвал своих триариев. Со свежими силами ударили они на врага, у которого не оставалось больше резервов, изрубили всю его первую линию, а затем началась резня, в которой едва ли уцелела четвертая часть латинского войска.
Труп Деция отыскали только на следующее утро, он лежал в окружении убитых врагов. Манлий похоронил товарища со всей подобающей торжественностью.
Рассеянные остатки латинского войска собрались у авзонского города Весции. Латинский полководец Нумиций наскоро собрал в латинских и Вольских городах всех способных носить оружие и, вернувшись с этой армией к Капуе, напал на римлян, надеясь захватить их врасплох, однако был разбит наголову. Таким образом, война завершилась полной победой римлян.
Однако когда Манлий вернулся в Рим, навстречу ему — как рассказывает предание — вышли с приветом только старейшие граждане; молодые же люди проклинали его как убийцу сына. Эти проклятия преследовали его до самой смерти.
Война с отдельными латинскими городами и с городом вольсков Анциумом продолжалась до 338 года. Поодиночке они признали господство Рима. Латинский союз прекратил существование, и жители большинства составлявших его городов получили римское гражданство, однако без права голоса. Для сокрушения на вечные времена оппозиционной силы Лациума победители прервали всякие отношения покоренных городов между собой. Анциум превратился в римскую колонию; его корабли были частью сожжены, частью отведены в Рим. У них отрубили носы и украсили ими ораторскую трибуну в Риме, названную благодаря этому рострой[6].