Начало Северной войны было абсолютно неудачным для русских. Доставшееся по наследству от боярской Руси воинство состояло из четырех старых стрелецких полков и двадцати одного пехотного полка нового строя, из которых лишь будущие гвардейские полки — Преображенский и Семеновский — отличались и подготовкой, и, главное, духом; имелось еще два драгунских полка по 700 человек и 5250 человек поместной дворянской конницы, которая всегда созывалась по царскому указу при объявлении войны, ее проверял воевода, а затем уж «чинил промысел над врагом, как Бог вразумит». Встречаясь с противником, поместная конница бросалась вперед беспорядочной массой, а при неудаче укрывалась за пехоту. Если же исход дела был благоприятный, то конница не заботилась о преследовании врага, а предавалась разграблению захваченного обоза или лагеря. Поэтому до Петра конница на Руси была иррегулярным войском и призывалась лишь в военное время. С другой стороны, два драгунских полка, названные по именам своих командиров — первый Ефима Гулица (впоследствии Московский драгунский) и второй, сперва Шневенца, позднее Боура (Баура) (Киевский драгунский), — являлись как бы образцами кавалерийских полков для будущей русской армии. Общая численность армии до нарвского поражения составляла 33384 человека{20}.
В конце августа 1700 года Петр выступил из Москвы со всем своим войском и прибыл к Нарве к 23 сентября. Осада началась по всем правилам западноевропейского военного искусства. Работы возглавил генерал Людвиг Алларт, принятый из саксонской службы. Построили две линии — циркумвалационную и контрвалационную{21}. Флангами уперлись в реку Нарову, на правом фланге разместился Б. Шереметев со всей конницей, с ним дивизия А. Вейде, по центру И. Трубецкой, на левом фланге дивизия А. Головина, преображенцы и семеновцы. Но осадные орудия прибыли к крепости в октябре, поэтому первый выстрел прогремел лишь 18 октября, а массовый обстрел крепости начался еще через два дня.
Узнав о начале осаде Нарвы, Карл XII высадился на побережье Балтики в районе Пернова (Пярну) и стремительным броском с 12 000 войска устремился к русским{22}. Удар был нанесен с ходу и потому так ошеломил всех. 17 ноября русская поместная конница, которой командовал Шереметев, в панике бросилась через реку Нарову и, потеряв до тысячи человек, скрылась на другом берегу.
Петр с Головиным срочно отъехал в Новгород. Причины его поспешного отъезда до сих пор вызывают подозрения историков в трусости царя. Возможно, это и так, однако всеми своими последующими действиями и личной храбростью Петр смог достойно реабилитироваться в глазах потомков. Тем не менее накануне решительного сражения русская армия была оставлена на попечение герцога де Круа, за два месяца до этого принятого из австрийской службы. Это вызвало недовольство русских генералов из родовитых бояр, прежде всего Якова Долгорукого.
19 ноября 1700 года, в метель, шведские штурмовые колонны начали атаку русских позиций, но с ходу разбив центр русской позиции, они столкнулись с упорным сопротивлением на флангах, где дрались гвардейские полки и дивизия Вейде. В последнюю входил один из новых драгунских полков — Ефима Гулица{23}. Можно сказать, что нарвское поражение стало первым боевым крещением русской регулярной конницы.
В неудаче русской армии были сразу обвинены офицеры-иностранцы, которых начали убивать на месте. Многим из них пришлось бежать и сдаваться в плен. Первым капитулировал герцог де Круа, а с ним и командир преображенцев полковник Блюмберг. Сражение длилось до темноты и прекратилось само собой.
За ночь, посовещавшись, русские решили капитулировать. Карл понимал, что силы противника не исчерпаны, и разрешил ему отступить с оружием и знаменами, а офицерам — с их багажом. Шведам оставалась артиллерия. Однако во время прохода русских войск выяснилось, что шведы подразумевали получить еще и всю казну русской армии, а русские не собирались им ее передавать, так как этот вопрос не был оговорен. Началась новая схватка, где опять русские понесли значительные потери, были частично обезоружены, ограблены, у некоторых полков отобраны знамена.
Под Нарвой в плен были захвачены Я. Ф. Долгорукий, А. Μ. Головин, А. Вейде, Л. Алларт, И. Ю. Трубецкой, И. И. Бутурлин и многие другие командиры — всего 79 человек. Убитыми русские потеряли около 6000 человек. Здесь зародилось, и прежде всего у самого Карла, презрительное отношение к русским и русской армии, что роковым образом сказалось в 1708 и 1709 годах{24}.
Прокормить армию на выжженной войной земле не представлялось возможным, ибо провианта, захваченного у русских и того, что можно было получить из деблокированной Нарвы, хватило бы на несколько дней. Многие советники и генералы предлагали королю вернуться в Швецию, обосновывая это тем, что два противника разгромлены — русские и датчане, а саксонцы убрались уже в свои пределы. Но Карл более никого не слушал. Он уже наметил цель — и это был Август II. Историки спорят о том, почему Карл не пошел на Москву, дабы добить царя Петра и продиктовать ему условия мира в русской столице; многие видят в этом главную ошибку шведского короля. Но здесь не было никакой ошибки, а один лишь трезвый расчет. Плотность населения в России была несоизмеримо меньше, нежели в Польше, путь до Москвы пролегал по полупустынным русским просторам, а армию надо было кормить. По предложению графа Пипера, одного из главных советников короля, было решено ограничиться рассылкой подметных писем в надежде вызвать на Руси новую смуту — недовольных реформами Петра, особенно среди раскольников и стрельцов, хватало.
Кроме того, не стоит забывать о потерях, что понесла шведская армия в сражении под Нарвой. Из 10 537 каролинов погибли 646, было ранено 1265, числились больными 1023. При батальонных знаменах оставалось в строю по 20–30 пикинеров и по 40–50 мушкетеров{25}.
При этом следует, безусловно, отметить высокую эффективность действий шведов на поле боя. Если рассчитывать по формуле, предложенной шведским военным историком И. Веннерхольмом — Э = К: Ч (где К — потери противника убитыми и раненными, Ч — численность собственных войск){26}, то для шведов она составила 0,57 (6000:10537), для русских — 0,057 (1914: 33384), то есть в десять раз ниже. Проще говоря, каждая сотня каролинских солдат вывела из строя 57 русских, а каждая сотня русских — лишь шестерых шведов.
То же самое можно сказать и о превосходстве боевого духа шведов. В. А. Артамонов определяет этот показатель по формуле: Д = К: П, где К — это потери, а П — количество сдавшихся в плен{27}. После Нарвы боевой дух русской армии составлял 0,66 (6000: 9040) и был самым низким за всю Северную войну. (Для сравнения: в Бородинском сражении на 45000 погибших русских солдат была лишь 1000 попавших в плен, то есть Д = 45!{28})
Карл простоял несколько дней под Нарвой, затем повел войско на юг, в районы, что не подверглись опустошительным рейдам русской конницы, и встал там на зимние квартиры, разместив свой штаб в замке Дайс (Лайузе).
Зима 1700–1701 годов отразилась на шведской армии не самым лучшим образом — ее численный состав убавился из-за недостатка провианта и болезней; кроме того, усилилось недовольство местного дворянства, и так ущемленного законом о редукции, а теперь обремененного солдатским постоем. Правда, убыль солдат несколько компенсировалась начавшими прибывать пополнениями из Швеции.
На востоке против русских Карл XII оставил заслоны: в Карелии и Ингерманландии генерала Кронгиорта с 6000 человек; на южной границе Лифляндии полковника Шлиппенбаха с несколькими полками (около 8000 человек). На первый случай, по мнению короля, этого должно было хватить.
В конце 1700 года, оправившись от Нарвского конфуза, Петр издает два указа о наборе в солдаты. В первом повелевалось: «Прибрать в службу детей боярских, и недорослей, и казачьих, и стрелецких детей, и племянников, и захребетников (бездомных и безземельных. — А. Ш.), и из иных чинов и из наемных людей, чтобы добры и к службе годны: лет 17–20 и 30 (ограничение по возрасту существовало — от 15 до 30 лет. — А. Ш.)· Им дано будет... жалование против Московских солдатских полков, денег на год всего по 11 рублей на человека, да хлеба по тому же, как Московским полкам».
Второй Указ от 12 декабря 1700 года гласил: «...взять даточных людей добрых, а не старых и увечных — с 50 дворов по человеку пешему, а с 150 дворов по два человека конных... А которые небыть на службе и которые на воеводствах и на приказах и у дел, и с отставных и со вдов и с недорослей и с девок — с 30 дворов по человеку. А буде у кого указанное число не достанет и с тех имать деньги по 11 рублей за человека»{29}.
Необходимость стойкой, дисциплинированной армии была очевидна, и Петр в числе других мер (формирование пехотных полков, артиллерии, создания флота и пр.), направленных к одной и той же великой цели, приказывает князю Борису Алексеевичу Голицыну набрать в низовых городах (по Волге) десять драгунских полков по 1000 человек в каждом, а новгородскому воеводе Петру Матвеевичу Апраксину сформировать еще два полка в Новгородской губернии, в городах Тверь, Торжок и Старица. Драгуны должны были одинаково хорошо уметь действовать как в конном, так и в пешем строю.
Все полки были десятиротного состава, различной численности. Казанский полк, например, имел к 15 июня 1701 года 1036 человек, однако к месту сбора во Псков в сентябре полк прибыл в составе 890 человек; Вятский к 20 октября состоял из 754 человек, правда, в нем было девять рот.
В полку должны были быть офицеры, кроме командира, полковника, — подполковник и майор (штаб-офицеры), 10 капитанов, 10 поручиков, 10 прапорщиков (по числу рот), один поручик-квартирмейстер и один адъютант (обер-офицеры). В каждой роте должны были также состоять подпрапорщик, 4 капрала, вахмистр, каптернариус, два барабанщика и гобоист.
Офицеры и унтер-офицеры набирались в основном из старых конных полков и гвардии; привлекались и иноземцы, служившие в других армиях в конном строю.
В отношении обмундирования за образец была принята шведская военная форма. Для драгун она должна была быть синего цвета, но — за недостатком сукна именно этого цвета — очень часто первые драгунские полки русской армии представляли собой большое разнообразие и в цветовой гамме своих мундиров, и в форме одежды, поскольку единого утвержденного образца еще не было, и командиры полков руководствовались собственными соображениями о форме одежды.
Вообще драгунские полки того времени очень мало походили на благоустроенную кавалерийскую часть и были драгунскими лишь по названию. Лошади были разномастные и различались по своему росту. Люди не были приучены к конному строю, зачастую передвигались пешком, а лошадей перегоняли табунами.
Такое же разнообразие представляло собой и вооружение драгун. Рядовые драгуны имели фузею и палаш, унтер-офицеры и офицеры — пистолеты и холодное оружие, которое также было разнообразным. Лишь через пару лет русская конница приобретет единообразие и в форме одежды, и в вооружении.
Еще до нарвского «конфуза» в армию было отправлено большое количество малороссийских казаков. Согласно «Самовидцу...», украинские казаки вышли в поход в праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня 1700 года{30}. Вперед ушел Полтавский полк полковника Ивана Искры (2290 казаков) и был сразу направлен к Нарве, куда стягивалась вся русская армия{31}.
Вслед за ним гетман Мазепа направляет еще 13 500 казаков (Киевский, Прилуцкий, Черниговский, Нежинский, Миргородский, Стародубовский и «охотничьи» полки) под командой своего племянника полковника Ивана Обидовско-го (полковника Нежинского полка), но они не успели к сражению под Нарвой. Помимо собственных казаков Мазепе предписывалось отправить и запорожцев, однако они отказались двигаться вместе с Обидовским и лишь к масленице (то есть в конце февраля 1701 года) добрались до Смоленщины. При этом, по донесениям Мазепы, они причинили столько бед и грабежей жителям русских сел, что гетман просил скорее бросить их в бой во искупление вины.
Всего под командованием полковника Обидовского было: Нежинского полка (И. Обидовский) — 4000 казаков, Черниговского (Е. Лизогуб) — 4000, Киевского (К. Мокиевский) — 1000, Миргородского (Д. Апостол) — 1000, Стародубовского (Μ. Миклашевский) — 1000, Прилуцкого (Д. Горленко) — 500{32}; еще 2000 казаков приходились на долю «охотничьих» полков — Пашковского, Ф. Степановича, Д. Чечеля, Л. Шульги.
Согласно Военно-полевому журналу Б. П. Шереметева, зимовавшего возле Новгорода, Пскова и Печерского монастыря с «Новгородской и Черкасской конницей»{33}, в русской армии присутствовали и пять украинских слободских казачьих полков — Ахтырский, Сумский, Изюмский, Харьковский, Остроженский{34}. В военной историографии и документах канцелярий военачальников чаще всего малороссийские полки, подчинявшиеся Мазепе, именовали «Запорожскими», без разделения на настоящих запорожцев и гетманских казаков, а вот при упоминании о слободских казаках часто встречается название «Черкассы». Хотя могли и всех вместе называть и «Запорожцами», и «Черкассами». Численность слободских полков можно предположительно определить, исходя из царской грамоты от 28 февраля 1700 года, в 3470 человек{35}.
В боевых действиях, предшествовавших Нарвскому разгрому, слободские полки участия не принимали. Единственным представителем казачества в первые дни Северной войны был Полтавский полк И. Искры, который принял участие в неудачном столкновении русской кавалерии Шереметева со шведами под Нарвой 17 ноября 1700 года и затем отошел на зимовку к Новгороду.
«Самовидец» говорит в общей сложности о 20000 казаков, сосредоточившихся после Нарвы в декабре 1700 года у Печерского монастыря, Изборска и Гдова{36}. Это утверждение недалеко от истины, если сложить численность казаков Обидовского — 13 500, Искры — 2290, слободских — 3500 и запорожцев, добравшихся наконец до псковских земель. Кстати, Петр 1 простил их прегрешения на Смоленщине — с условием не делать больше таких «злодейственных дел».
16 декабря 1700 года казаки участвовали в бою с пятитысячным отрядом шведов в 30 верстах от Дерпта (Тарту) и первоначально вынудили его отступить, однако на следующий день были отражены противником. После Нового года казаки участвовали в действиях возле Нейгаузена{37}, в обороне Гдова{38}, совершали набеги на Мариенбурги Сыренск{39}.
В начале 1701 года произошла серьезная ссора между наказным гетманом И. Обидовским, племянником Мазепы, и киевским полковником К. Мокиевским, приходившимся свояком гетману{40}. Из анонимного старшинского доноса следует, что, напившись, Мокиевский «пана Обидовского вельми лаял и блазном (молокосос, дурень. — А. Ш.) называл и як хотел обезчестил, до шабли порываючися, от того пан Обидовский вельми плакал, а и перед тим на розних мисцах перед всеми многократно пана стольника Обидовского зневажил и лаял, що ревне бувало плаче и тужит»{41}. Заодно досталось от Мокиевского и всем остальным полковникам, которых в запале он называл «изменниками государскими». Амбициозный киевский полковник был явно недоволен тем, что его поставили под начало гораздо более молодого и менее опытного, по разумению Мокиевского, племянника гетмана{42}. «А когда отозвался пан Обидовский против него, — сообщает далее доносчик, — так он почал больше кричать и молвить: «Так не тилько полковники, але и сам пан гетман изменщик»{43}.
Через несколько недель И. Обидовский скончался от простуды, и начальство над малороссийскими казаками действительно перешло к К. Мокиевскому. Вскоре, однако, последовал очередной донос, где сообщалось, что киевский полковник беспрестанно оскорблял И. Обидовского, а по смерти его «вельми радовался». Очевидно, вернувшиеся на Украину полковники это подтвердили Мазепе, и гетман лишил Мокиевского полковничьего уряда{44}.
В конце января царь выехал на встречу с Августом. Тот колебался насчет продолжения войны. «Нарвский синдром», как его назвали потом историки, подействовал и на саксонцев. Но Петр твердо пообещал из войны не выходить, выделить 20-тысячный корпус, пороху 10 тысяч фунтов и денег — 300 000 рублей. Сказано — сделано! Восемнадцать солдатских и один стрелецкий полк под началом Аникиты Репнина отправились к Динабургу, где стоял саксонский корпус фельдмаршала Штейнау. Командующий саксонской армией одобрительно отозвался о русских, но при себе оставил только 4000 солдат, остальным приказал отойти на 12 верст в сторону и строить укрепления вдоль Двины.
Как пишет «Самовидец...», «того же часу» гетманским полкам было разрешено вернуться в свои города{45}; вместо них с Украины отправили 7000 казаков Гадячского полка во главе с Михаилом Боруховичем (Бороховичем), в том числе 2000 запорожцев. Цифра в 7000 человек была бы завышенной, так как средняя численность гетманских полков не превышала 3000 казаков, но скорее всего в отряд Боруховича, направленного в корпус Репнина на помощь саксонцам, входили и охочеконные полки{46}. Вслед за гетманскими полками Шереметев отпустил и запорожцев по причине «кривд, учиненных московским людям», а также в связи с большими затратами на их содержание. Исключение составил запорожский полк Матвея Темника, который был переброшен под Ладогу в корпус Апраксина, начинавшего боевые действия в Ингерманландии.
В день рождения короля, 17 июня 1701 года, шведы, числом около 18000, двинулись к Риге. Молниеносно обустроив переправу, на глазах у изумленных саксонцев Карл ХII форсировал Двину, выстроил вновь полки в боевой порядок и бросил их вперед. Через два часа все было кончено.
Карл уже распоряжался поляками и потребовал от них, чтобы Август был свергнут с трона. Но поляки, вспомнив про вольность шляхетскую, наотрез отказались подчиняться решению шведского короля. Карла попытались остановить англичане, говоря об опасности давать народу право свергать монарха. Но молодой король отреагировал молниеносно: «Удивительно слышать сие от посланника державы, которая имела дерзость отрубить голову своему королю».
Решение было принято окончательно и бесповоротно. Шведская армия пошла на Польшу и Саксонию.
Тем временем сформированные русские драгунские полки стягивались к Пскову, где командование армией принял генерал Шереметев, и к Ладоге, где командовал граф Апраксин.
О состоянии конницы видно из писем царю самого Шереметева: «В драгунских полках много недостает людей, да и лошадей почти нет, а где они на корму, там поморены, и не только на них идти в поход, от чего Боже сохрани, но если б был приход неприятеля к Новгороду, то и отпора дать нечем...»{47}
Кроме сложностей с вооружением, лошадьми и обмундированием, большую проблему составляло отсутствие опытных кадров — инструкторов, офицеров и унтер-офицеров, знающих драгунскую службу, да и вообще кавалерийскую, о чем царю докладывалось со всей откровенностью. Да и характеристики некоторых командиров полков были явно не в их пользу. Так, граф Апраксин говорил про командира Вятского полка Дениса Девгерина, что тот думает «только о грабежах и своих прибытках»{48}.
Тем не менее военные действия против шведов назревали. Момент был самый наилучший. Разгромив русских под Нарвой, Карл XII посчитал, что теперь они еще долго не оправятся, и все силы обратил на Польшу. Но пока шведы гонялись за саксонскими и польскими отрядами, новые русские полки крепли и, главное, обретали веру в свои силы.
Не забывали русские и о крепостях. В Новгороде и Пскове к осени 1701 года восстановили каменные стены и, кроме того, возвели вокруг каменных башен земляные бастионы, что позволяло, во-первых, выдвинуть вперед узлы артиллерийской обороны и, во-вторых, пользуясь изломанными линиями фронта, вести эффективный заградительный огонь в нужных направлениях{49}.