В последней четверти XVII века Россия и Швеция занимали далеко не равнозначные позиции в мировом политическом раскладе. Скандинавское государство находилось на пике своего могущества, подкрепленного как военным, так и экономическим превосходством не только над своим соседом, но и другими странами Северной и Восточной Европы — прежде всего Польшей и Саксонией, объединенных под властью одного монарха — Августа, и Данией.
В этом была безусловная заслуга короля Карла XI. Он навел порядок в стране, создал идеальный бюджет, провел очередную церковную реформу{1}, заставив клир больше работать на государство, прекратил «охоту на ведьм», реорганизовал армию, оздоровил и развил экономику, ограничил власть аристократии, предоставил возможность участия в парламенте крестьянам, духовенству и купечеству. Король скончался в сорок два года от рака желудка.
Все повторилось, кронпринц Карл стал, так же как и отец, предметом опеки. Состав опекунского совета был определен завещанием Карла XI — королева-бабушка Хедвига Элеонора, президент канцелярии Бенгт Оксеншерна, гофмейстер Нильс Юлленстольпе и королевские советники — Кристофер Юлленшерна, Фабиан Вреде и Ларс Валленстедт.
Однако, определяя состав опекунского совета, Карл XI то ли забыл, то ли сознательно не уточнил возраст, в котором сына надлежало считать созревшим для трона. Поэтому этот вопрос трактовали по-разному: кто говорил, что совершеннолетним молодого короля можно считать к восемнадцати годам, а кто — и к двадцати пяти.
Опекунский совет управлял страной вяло, памятуя о печальном опыте своих предшественников, которых разогнал отец нынешнего Карла. Ненавязчиво, но настырно королева-бабушка Хедвига Элеонора продвигала вперед голштинскую партию при дворе, и скоро Голштиния, крошечное герцогство, станет играть весьма важную роль в шведской внешней политике.
Нерешительность опекунского совета привела к тому, что пятнадцатилетний юноша был коронован сразу после похорон своего отца. Специально собранный по этому поводу парламент-риксдаг по инициативе дворянства, весьма надеявшегося на смягчение закона о редукции{2}, большинством голосов (духовенство оказалось в меньшинстве) отрядил к юному королю депутацию, просившую Карла возложить на себя бремя правления. Таким образом, пятнадцатилетний юноша был объявлен совершеннолетним, а заодно и правящим королем Швеции. Коронации как таковой не было, ибо Карл заранее надел корону на себя, состоялось лишь помазание. Король тем самым подчеркивал, что власть он получил не от верховного представителя церкви, а непосредственно от Бога. Саму церемонию перенесли в Стокгольм, хотя до этого все короновались в Упсале. Присягать своему народу Карл отказался, поскольку считал, что он был рожден для этого — править единовластно и неограниченно{3}.
Он так и правил. С 1697 по 1700 год под его председательством было проведено 157 сессий Госсовета, посвященных обсуждению внешне- и внутриполитических вопросов, а также судебных дел{4}. Король охотно принимал участие во всех государственных делах, но любимым его увлечением была армия, созданная его отцом, — отлично выученная и применявшая самые передовые методы ведения боевых действий.
Дух армии, а также религиозный настрой поддерживался капелланами, бдительно и ревностно следившими за своими солдатами. Пасторы внушали фатальное восприятие войны. В атаку солдаты должны были идти с высоко поднятой головой и думать, что без воли Бога ни одна пуля не заденет никого из них.
Для поддержания убеждения в непобедимости шведской армии капелланы прибегали к странным толкованиям Священного Писания. К примеру, один из них доказывал, что шведы — это скандинавские израильтяне, так как если прочесть наоборот древнее название главного противника избранных Богом евреев Ассирии — Ассур, то получается «Русса», то есть враг Швеции по определению Божьему{5}. Первые евреи проникли на территорию государства лишь вслед за Карлом XII, после его возвращения из Турции, чтобы получить долги! До этого времени людей, исповедующих иудаизм, в Швеции не было{6}. Тем не менее солдаты всему этому верили...
Отец создал армию, но испытать ее в боевых действиях ему не пришлось. Это сделал за него сын. Армия будто была выращена для рано проснувшегося полководческого таланта Карла XII, а он был создан для нее.
И в России, и в Швеции противоборство возглавили правители, явившие собой ярко выраженные индивидуальности. Поэтому все, что связано с Великой Северной войной, неразрывно связано и с именами Петра и Карла. Они и их армии — главные действующие лица описываемой эпохи.
Сложилось мнение, будто бы к концу XVII века Московское государство как общественный, государственный, культурный, политический и военный организм совершенно изжило себя, и лишь воцарение Петра I вдохнуло в страну новую жизнь. О Петре I речь особая, что же касается Московской Руси, то реформы, начатые при Алексее Михайловиче, убедительно это мнение опровергают.
Именно при Алексее Михайловиче присоединяются к России малороссийские земли. Именно он ведет из-за них с Польшей — давним и непримиримым врагом Руси — необыкновенно трудную войну и победоносно оканчивает ее.
Именно он, получив в наследство страну бедную, еще слабую силами и средствами после Смуты, но стоящую перед лицом множества государственных и общественных задач, начинает неторопливые и продуманные реформы, охватившие юридическую и экономическую, военную и религиозную области.
На его же царствование приходится и множество потрясений — «медный» и «соляной» бунты, Раскол, восстания в Новгороде и Пскове и, наконец, кровопролитнейшая казацко-крестьянская война Степана Разина.
Военное дело при Алексее Михайловиче в главных чертах сохранило характер, какой имело в период предыдущего царствования; начатые при Михаиле Федоровиче реформы (войска иноземного строя) получили дальнейшее развитие. Передовые политики и военные того времени говорили о том, что сила государства зависит «от строев военных», которые требуют применения и улучшения в России, что военное искусство зависит не от одной лишь «природы», но и от развития и образования. В 1647 году в Москве был опубликован устав для солдатских полков «Учение и хитрость ратного строя пехотных людей», по сути, представлявший собой курс по тактике с включением в него уставной части. Он должен был способствовать распространению в русской армии современных европейских взглядов и созданию «полков нового строя». Осудив старое, мирясь с ним по нужде, не будучи в состоянии создать необходимое новое, но сознавая, что это новое нужно, правительство Алексея Михайловича готовило почву для того, чтобы новации в области военного дела утвердились без потрясений. С этой точки зрения царствование отца Петра I является в истории военного искусства одним из звеньев переходной эпохи, связывающей XVI и XVIII века.
Смерть Алексея Михайловича и недолгое царствование его старшего сына Федора Алексеевича вновь привели Россию к внутренней нестабильности, связанной с борьбой за власть в стране.
Размышляя над причинами и обстоятельствами явления Петра в России, неизбежно возвращаешься к событию, которое омрачило его детские годы. Речь идет о мятеже стрельцов в мае 1682 года. На заседании Боярской думы царем был избран не следующий по старшинству сын Алексея Михайловича шестнадцатилетний Иван, а младший — десятилетний Петр. Этот выбор был обусловлен как интригами Нарышкиных — семьи царицы Натальи, так и тем обстоятельством, что царевич Иван, несший на себе черты вырождения, вряд ли мог править государством.
Против этого выбора восстала царевна Софья — старшая сестра Ивана, она возглавила обиженный род Милославских и спровоцировала стрелецкий бунт. После мятежа Софья стала правительницей, а Иван с Петром царями-соправителями{7}.
Мы не будем останавливаться на всех подробностях периода правления царевны Софьи, а точнее, ее фаворита князя Голицына; отметим лишь, что уединение Петра в Преображенском и заложило в нем знаменитую импульсивность характера. Петр не получил традиционного православного воспитания и образования, а вместе с ними не усвоил совокупной системы ценностей, присущих традиционной русской культуре, основанной на православии и гордом сознании исключительности православного духа и образа жизни.
Поначалу Петр не выглядит радикальным реформатором. Он действует в соответствии со сложившимся еще в «нарышкинский» период царствования Алексей Михайловича порядком вещей — европейские инновации есть привилегия элиты, правящей верхушки, а в публичной сфере господствуют традиционные порядки. То есть иноземное как бы сочетается с царством, а национальное — со священством, при этом церковная власть делается защитницей национальных традиций, придавая им религиозную значимость.
Но когда Петр отходит от нарышкинского клана, опека которого не устраивала амбициозного царя, его приверженность к иноземному быстро выплескивается наружу. Прежде всего это заметно в устройстве Всешутейшего и всепьянейшего собора, имевшего характер не просто пьяного развлечения, но и кощунственной церемонии, призванной дискредитировать церковную традицию вообще и патриаршество в целом. Первым шутовским «патриархом» был боярин Матвей Филимонович Нарышкин, которого князь Борис Куракин называл «дураком и пьяницей»{8}. После смерти Нарышкина в 1691 году «патриархом» был поставлен Никита Зотов. В январе 1695 года царь устраивает шутовскую свадьбу Якова Тургенева, когда «в поезду были бояре и окольничие, и думные, и всех чинов податные люди, а ехали они на быках, на козлах, на свиньях, на собаках»{9}.
Еще более демонстративными и публичными были триумфальные празднества по случаю взятия Азова в 1696 году, хотя и предшествовавший им торжественный въезд войск после неудачного первого похода 1695 года уже не был похож на то, как возвращались войска в допетровские времена: на въезд Ивана Грозного в Москву в 1552 году после взятия Казани, возвращение царя Алексея Михайловича в 1654 году после Смоленского похода и т. д. Церемония триумфального въезда 1696 года и сами триумфальные ворота, выстроенные по этому случаю, представляли собой западноевропейскую барочную модель с использованием римских атрибутов и мифологических персонажей. Чужеземные забавы превращались в демонстрацию нового образа жизни, но воспринимались большинством как поклонение языческим идолам. Апелляция к победам императора Константина над римским Максентием, изображенная на шпалерах, должна была внушать мысль о царском единоначалии как над светской, так и духовной жизнью подданных. Именно он, император, а не патриарх, должен стоять во главе христианского народа. Намек был более чем понятен.
В начале своего правления патриарх Адриан очень осторожничал в отношениях с Петром и ограничился тем, что публично осудил «иностранные обычаи» и в первую очередь брадобритие как «блуднический эллинский обычай», но при этом стараясь не задеть никого из важных представителей боярских родов. Адриан предает «брадобрийцев» анафеме и вопрошает у заблудших, где они полагают оказаться на Страшном Суде — «с праведными, украшенными брадой, или с еретиками-брадобрийцами»{10}.
Петровские триумфы с римскими языческими идолами остались без ответной реакции патриарха, однако, как только царь отправился в свой длительный заграничный вояж, Адриан отлучил от церкви торгового человека гостиной сотни Мартына Орленка, который заключил с правительством подряд на откуп торговли табаком. Вместе с Орленком анафеме предали и все его семейство вместе с потомством, а на его доходы от продажи табака было наложено вечное проклятье{11}. Курение табака было одним из нечестивых иноземных обычаев, так что анафема прежде всего осуждала европеизированное окружение царя и самого Петра. Но учитывая, что выпад был сделан против человека низкого происхождения, тут ясно проглядывает слабость позиций церкви, хотя и подтверждается сам факт противостояния.
Возвращение Петра из долгого заграничного турне ознаменовалось резким разрывом со старинными, читай — православными, традициями и обычаями и насильственным навязыванием европейской модели поведения и устройства общества. Что именно подвигло молодого царя к столь решительным действиям, однозначно сказать сложно. Толчком могло послужить очередное стрелецкое восстание как самое яркое проявление будущего противодействия тем реформам, необходимость которых созрела в понимании Петра и вытекала из его собственного заграничного опыта.
Но начало было символичным: 26 августа 1698 года, на второй день после возвращения, Петр собственноручно обрезает бороды у бояр, начиная с Шеина и Ромодановского, и издает распоряжение о запрете носить бороды всем служивым людям. Теперь каждый день человек, лишившийся бороды, будет помнить о том, что он служит новой власти, и размышлять о словах патриарха и дне Страшного Суда. Осенью того же года начались массовые казни мятежных стрельцов. Петр не только лично участвовал в казнях, но и вовлек в них все свое окружение, за исключением иностранцев, чтобы через убийство, через кровь, через нарушение заповедей приобщить его таким образом к новому порядку.
Патриарх Адриан, чьи выпады против брадобрития теперь были публично проигнорированы, решил воспользоваться старинным обычаем parrhessia{12}, который к тому времени уже более тысячи лет, начиная с Феодосия Великого, служил для нахождения компромисса между царским гневом и христианским милосердием. Взяв икону Божией Матери, Адриан отправился в Преображенское, где продолжались пытки стрельцов, в надежде умилостивить разгневанного царя. Однако Петр никакой склонности к христианскому милосердию не испытывал и прогнал патриарха со словами: «К чему эта икона? Разве твое дело приходить сюда? Убирайся скорее и поставь икону на место! Быть может, я побольше твоего почитаю Бога и Пресвятую Его Матерь. Я исполняю свою обязанность и делаю богоугодное дело, когда защищаю народ и казню злодеев, против него умышляющих»{13}.
Подобное отношение к первосвященнику четко определило представления царя о том, какую роль должна была играть церковь в перестраиваемой России. Его более не интересуют никакие традиции, он предрасположен их нарушать. В Вербное воскресенье Петр отменяет обряд шествия на ослята, который символизировал смирение царства перед лицом священства. Смирения больше не было. Царь начинает раздавать архиерейские места украинцам в пику московскому священству. Первым, еще при жизни патриарха Адриана, в апреле 1700 года был поставлен митрополитом Рязанским Стефан Яворский. Причем это было сделано с явным нарушением канонического порядка, когда предшественник — митрополит Авраамий был уволен на покой «за старостию» без прошения с его стороны. Яворский не хотел занимать рязанский престол при живом архиерее, «духовное прелюбодеяние» было одним из мотивов его первоначального отказа от хиротонии, но он вынужден был подчиниться Петру. Для великорусского духовенства все это выглядело как изгнание благочестивого святителя ради подозрительного малороссийского игумена{14}. Помимо вынужденного согласия на это поставление патриарх должен был еще и извиниться перед царем за то, что не отправил в монастырь царицу Евдокию до возвращения Петра из заграничного турне, и уплатить значительную сумму денег для смягчения царского гнева{15}.
Детство Петра в Преображенском было сплошной игрой, причем игрой серьезной, военной, и эта игра все усложнялась, обогащая практические знания и опыт будущего реформатора. Вокруг Петра складывался круг друзей, которых потом и назвали «птенцами гнезда Петрова»; именно они стали его сподвижниками на разных поприщах.
На формирование личности юного царя оказали влияние несколько событий. Во-первых — о чем уже было сказано, — это страшный и бессмысленный стрелецкий бунт 1682 года, когда на его глазах озверевшая толпа сбрасывала близких ему людей с высокого кремлевского крыльца на копья. Этот бунт, ставший для Петра символом ненавистной ему «старины», которую он будет яростно выкорчевывать до конца своей жизни, да и последовавший за ним, уже в его отсутствие, заставит царя задуматься о новой столице. О Москве он уже не будет отзываться иначе как о болоте боярском, гнезде смутьянском, провонявшем азиатчиной.
Во-вторых, это две его поездки в Архангельск на Белое море в 1693 и 1694 годах; здесь он увидел впервые море, настоящие корабли, сам совершил первое плавание, испытал силу волн и штормового ветра. Здесь родилась его мечта о флоте, о выходе России на морские просторы.
В-третьих, это два похода против турок. Первый неудачный, когда сказалось и отсутствие опыта управления большой армией, и отсутствие флота, второй — закончившийся взятием Азова после тяжелейшей осады, отнюдь не напоминавшей учения с двумя ротами потешных в Преображенском. Два этих похода стали генеральной репетицией всех тех событий, что развернутся чуть позже и в более грандиозных масштабах на Балтике.
И последнее, это длительная поездка в Европу — поездка за новой Россией{16}. Петр вывез на родину не только приборы, экспонаты, специалистов, знания, впечатления и трудовые мозоли, он вывез идею о реформах, о переносе европейских институтов на русскую почву, о полном изменении «старых» порядков и обычаев. Без мощной армии и флота, без выхода к морям об этом говорить было бессмысленно. Но на пути стояла Швеция — извечный враг, на которого уже несколько столетий натыкалась Русь и каждый раз безрезультатно отходила назад. Петр мечтал возвратить «отчин и дедин» — территории, некогда отобранные шведами по условиям Столбовского мира.
Среди лиц, присутствовавших на коронации Карла XII, был граф Эрик Дальберг, опытный фортификатор, а ныне генерал-губернатор Лифляндии. Он поведал молодому королю об инциденте, происшедшем в Риге, когда через город проезжало русское посольство, в составе которого инкогнито находился сам царь Петр. Царь не только внимательно осматривал все укрепления города, но даже пытался их измерить. В результате часовые вынуждены были в довольно грубой форме и с угрозами прогнать Петра. Впоследствии этот эпизод — несомненное, по понятиям времени, оскорбление царского величества — Петр использовал как одну из причин объявления войны Швеции.
Дальберг пытался донести до короля свои опасения относительно возрастающей активности на границах как русских, так и поляков. Но Карла XII это особо не встревожило. В избрании на польский трон саксонского курфюрста Августа II в Швеции видели хороший знак, ведь через свою мать-датчанку, сестру матери Карла, саксонец приходился молодому королю кузеном. Все считали, что между Польшей и Швецией теперь будут вечный мир и согласие. Участие русских денег в выдвижении Августа оставлялось без внимания.
С русскими Карлу ссориться не хотелось. В Европе назревала новая большая война. В Мадриде умирал последний из испанских Габсбургов — Карл II, и наследников у него не было. Вся Европа замерла в ожидании. Французский король Людовик XIV прочил на испанский престол своего внука — Филиппа Анжуйского. Император Священной Римской империи Леопольд I Габсбург — своего сына эрцгерцога Карла. Франция, Австрия, Англия, Пруссия, Португалия, Савойя, Мантуя, Кельн и Бавария собирались драться за испанское наследство. И в Европе, и в Америке. Как тут было не ввязаться молодому задиристому шведскому королю? Ведь именно так поступил великий Густав II Адольф, вступив в Тридцатилетнюю войну; несмотря на собственную гибель, он принес великую славу своей Швеции, а помимо славы и значительные территориальные приобретения. В общем, пока Карлу XII было не до русских.
При вступлении на престол требовалось подтвердить Кардисский мир 1661 года, который завершил Русско-шведскую войну 1656–1661 годов. В Москву отправилось огромное посольство в 150 человек во главе с гофканцлером Бергенхьельмом. Еще при Карле XI шведы подарили русскому царю 300 пушек, отлитых знаменитым шведским мастером Эренкрейцем. Ныне заказано было столько же, и молодой король не препятствовал этому. Переговоры проходили долго, но в конце концов порешили: «По Кардисскому вечному договору, плюсскому совершению и Московскому постановлению в соседственной дружбе и любви мы с вашим королевским величеством быть изволяем. Петр».
Кардисский мир был царю Петру как нож в сердце, но и ему ссориться со шведами было пока что не с руки. А вот от целования креста как подтверждения мирных намерений Петр отказался. Шведам объяснили это так: «Егда в 1684 году Московским постановлением договоры ветхие (прежние) подтверждались, тогда и крестоцелование было. (То есть уже после вступления Петра на престол! — А. Ш.). А второй раз незачем».
Тем не менее антишведский союз понемногу оформлялся. Летом 1698 года, возвращаясь из путешествия по Европе, Петр встретился в южнопольском городке Раве с Августом II и обсудил с ним план совместных действий против шведов. Август действовал из тщеславия, Петр — по необходимости, намереваясь вернуть под свой скипетр старые русские владения и открыть для России Балтийское море.
И здесь возник голштинский вопрос. Шлезвиг-Готторп-Голштиния было родовым имением датских королей в давние времена{17}. Однако все чаще датчане воевали с голштинцами, а на стороне последних выступали шведы{18}. Женитьба Карла XI на датской принцессе, сестре короля Кристиана V, вселила было надежды, но шведский правитель заявил сразу своей жене, что он женился на ней не для того, чтобы выслушивать «...советы по государственным вопросам, а для того, чтобы рожать детей». Да и свекровь, королева-бабушка, не забывала интересы родной Голштинии. Женитьба голштинского герцога Фредерика IV на сестре Карла XII только обострила ситуацию.
При отце нынешнего шведского короля Фредерик IV завел себе собственную армию и принялся возводить крепости. Но как только Карл XI умер, датчане тут же ввели войска и срыли все голштинские укрепления. Затем Карл XII женил «несчастного» Фредерика на своей сестре, назначил главнокомандующим всеми шведскими войсками в Северной Германии и послал к нему в помощь генерал-лейтенанта Карла Магнуса Стюарта, отличного фортификатора. Дании после этого ничего не оставалось, как искать союз с теми, кто готов вступить в борьбу со Швецией, а именно с Петром и Августом.
Несколько слов необходимо сказать и еще об одной примечательной фигуре того времени. Недовольные редукцией дворяне, в основном из прибалтийских провинций, бурно выражали свое негодование. Их лидером стал Иоганн Рейнхольд Паткуль, лифляндский барон, приговоренный к смертной казни за свои антишведские выступления еще Карлом XI и бежавший к Августу II. Именно ему предстояло стать связующим звеном между тремя странами.
Все осторожничали. Союз тройственный, но каждый думал о своем. Августу не хотелось пускать русских в Лифляндию, но он не мог ограничить аппетиты своего союзника Петра, а поэтому соглашался на то, что Россия будет иметь право построить порт на Балтике. Петр ставил условием своего вступления в войну окончание турецкой кампании. Больше всего нервничали датчане. Угроза Швеции для них была очевидна. А тут еще скончался король Кристиан V, и на престол вступил его сын Фредерик IV. Все волновались — захочет ли он соблюдать прежние договоренности.
Швеция хранила спокойствие. Только что были заключены союзы с Голландией и Англией, чьи мощные флота гарантировали мир в Балтийском море, ибо шведы побаивались датчан, чей флот превосходил шведский по качествам кораблей и выучке экипажей. Швеция также предоставила в 1698 году за денежную компенсацию шесть тысяч солдат Нидерландам — Карл XII уже готовился к войне за испанское наследство.
16 марта 1700 года в Стокгольм примчался из Риги фельдъегерь — капитан Нюландского пехотного полка Иоганн (Юхан) Браск. Он привез сообщение генерал-губернатора Эрика Дальберга о том, что 21 февраля польско-саксонская армия пересекла границу; на следующий день была осаждена Рига.
Датчане, убедившись, что саксонцы приступили к делу, ввели войска в Голштинию и осадили крепость Теннинген. Это взбесило молодого Карла XII, и он произнес свои знаменитые слова: «Милостивые государи, я решил никогда не вести несправедливой войны, а лишь справедливую и заканчивать ее гибелью противника. Я нападу на первого объявившего мне войну, а когда одержу над ним победу, этим, надеюсь, наведу страх на остальных!»
Король тут же нарушил свое обещание и, не обращая внимания на советы генералов, рекомендовавших первый удар нанести по саксонцам как более серьезному противнику, тем более что они-то как раз и начали первыми, указал направление главного удара — на Данию. На помощь Дальбергу к Риге было отправлено несколько пехотных полков под командой Георга Иоганна Майделя.
Мобилизация прошла строго по плану, разработанному еще Карлом XI; полки были готовы к отплытию через две недели. Правда, датский флот блокировал побережье и не давал шведам возможности выйти в море, но вскоре датчане были отогнаны союзной англо-голландской эскадрой. 17 (28) июня, в день своего рождения, Карл XII, поднявшись на борт флагманского корабля «Король Карл», сорвал с себя парик — последнюю деталь, связывающую его с мирным прошлым, и выбросил его в море.
Пока датский король занимался осадой Теннингена, шведы, при поддержке английской и голландской эскадры, окружили Копенгаген и заперли там весь датский флот.
Предложение уничтожить датский флот было отклонено английским адмиралом Руком и его голландским коллегой Ван Аллемонде. Оба имели одинаковые приказы от своих правительств — в драку не лезть, в прямое подчинение шведам не входить и постараться разрешить голштинскую проблему без особого нарушения баланса сил в регионе.
Напуганный столь стремительным развитием событий датский король Фредерик IV тут же поспешил заключить мир с тезкой — Фредериком IV Голштинским, причем на его условиях. Но Карла XII это не устроило, и он хотел продолжить военные действия. Тогда вмешались английский и голландский адмиралы. На их сторону встали и ближайшие советники Карла. После длительных дискуссий король уступил. Здесь, в Дании, Карл XII первый и последний раз дал себя уговорить на мир.
Карл XII вернулся в Швецию, стал готовиться к новой высадке в Лифляндии и столкнулся с проблемой отсутствия денег в казне. Последовали займы, под залог недвижимости крупной аристократии и под таможенные сборы был взят кредит у голландских банкиров{19}.
В тот день, когда Карл XII ступил на шведский берег, завершив кампанию с датчанами, Петр I объявил войну Швеции.