Жизнь богатых мусульман в халифате коротко можно описать тремя словами: гедонизм, эстетизм и благочестие. Читая биографии иных багдадских правителей, можно подумать, что они приходили к власти только затем, чтобы как можно больше наслаждаться жизнью. Когда однажды халифу аль-Мансуру приготовили особенно вкусное блюдо из мозга и сахара, он простодушно воскликнул: вот каких удовольствий хотел лишить меня Ибрахим (лидер шиитов, пытавшийся свергнуть его с трона)!
Удовольствия и роскошь были главными приманками, которыми притягивали к себе власть и двор. Халиф аль-Махди однажды пригласил к себе богослова Шарика аль-Кади, не любившего придворной жизни, и предложил ему сделать выбор: стать судьей, учителем его сына или один раз с ним отобедать. Тот выбрал обед как самое легкое, но за едой ему подали мозг с медом и леденцами, и Шарик испытал такое наслаждение, что не смог покинуть двор и в конце концов стал и судьей, и учителем, и сотрапезником халифа.
Еда была одним из главных наслаждений арабской жизни. В исторических записках халифы и их окружение подробно обсуждают особенности приготовления еды, считая это не менее важным и серьезным делом, чем занятия поэзией, географией или медициной. Широкое хождение имели книги по кулинарии, по большей части написанные в стихах. Такие выдающиеся люди, как поэт Ибрахим ибн аль-Махди и историк Сули, составляли подробные описания разных блюд и гастрономических рецептов.
Главную роль в рационе арабов играли хлеб, мясо и молоко. В багдадских домах тысячами солили бараньи и бычьи головы, ели ягнятину, кур и битую дичь. Любили дорогую рыбу, которую привозили издалека: осетров из озера Ван (Персия), тунцов из Средиземного моря. Среди блюд популярны были тушеные овощи с мясом. На столы состоятельных людей подавали гусятину с горохом, горячую морковь в масле, рыбу и репу в уксусе, жареную козлятину с мятой и тархуном, куропаток, «тардины» (пирожки с мясом и другими начинками) и т. д. В блюда добавляли тархун, тимьян и чеснок, каперсы, майоран и гвоздику, зерна граната и проч.
Трапезы при дворе могли продолжаться по несколько часов. Когда халиф аль-Кахир начал экономить, он ограничил обед двенадцатью переменами блюд. При других халифах такие перемены насчитывались десятками: аль-Масуди пишет, что одних только сладких было тридцать.
Арабы были страшными сладкоежками. Сахар они извлекали из тростника и свеклы: именно арабы заразили любовью к сахару европейцев, заново привив им утраченный после римлян вкус к сахарной свекле. Сладости готовили в основном из сушеных фруктов, меда и орехов, однако сладкие блюда могли делать из чего угодно, включая овощи и мясо. Таким был, например, сикбадж: цыпленок в винном уксусе с луком, медом и морковью. Знали багдадцы и мороженое: кололи заготовленный в подвалах лед и подавали его с фруктами.
Финики в Багдад везли караванами из персидского Кермана. Лучший виноград привозили из Южной Аравии. Свежие дыни доставляли в свинцовых ящиках, наполненных льдом, а спелые яблоки — упакованными в мех. Из дынь столичные жители больше всего ценили исфаханские с зеленой кожей и красной мякотью, настолько сладкой, что ее нельзя было есть, не запивая водой. Знатоки уверяли, что с исфаханскими дынями можно сравнить только бухарские и хорезмские, а вот абрикосы и айву из Исфахана нельзя сравнить ни с чем. Лучшим инжиром считался аль-вазири (то есть из аль-Вазирии). Говорили, что у него самая тонкая кожица, зернышки самые мелкие, а мякоть — самая сладкая и нежная. Впрочем, богачи инжир презирали, как и арбузы и гранаты, поскольку они были слишком дешевы и их ело только простонародье.
Арузза — рис с сахаром.
Джузаба — пшеница, протертая с рисом и сахаром, в толченом шафране и курином жире. «Бледная, как влюбленная, — писал о ней поэт, — дрожащая, и круги на ней от дуновения пробующего».
Катаиф — сладкий пирожок; таким, по одной из версий, отравился халиф аль-Махди.
Лаузиндж — сладкий пирожок в миндальной глазури. Поэт ар-Руми писал о лаузиндже, что тот «мог бы воспарить на гору, несомый своим ароматом».
Мадира — вареное мясо в специях, которое заливают кислым молоком и подают холодным. «Сладостная она, странная и удивительная для людей», — сообщал один из кулинаров. Однажды мадиру на ониксовом подносе во время поста принесли сподвижнику пророка Абу Хурайру, и, как пишет аль-Масуди, «одолела страсть к еде его намерение поститься. Увидел он в поедании мадиры счастье и поспешил к ней».
Расиа — кислое молоко со сладостями.
Фалузандж — сладость из крахмала с сахаром.
Хабиса — варенье из фиников и сливок. Ар-Руми говорил, что «цветом и ценой она подобна золотому динару».
Хариса — блюдо из мяса и толченого зерна. Харису подавали в апреле, когда еще не готовили жаркое из баранины и козлятины. В ней «соединилось мясо ягнят и птиц».
Вино в халифате было единственным напитком, если не считать воды. Воду со льдом пили только в жару, приправляя ее медом, лимоном, апельсином или лепестками роз. Чай, кофе и более крепкий алкоголь появились у арабов гораздо позже.
Запрет на вино, наложенный пророком Мухаммедом, часто обходился. Халиф аль-Мансур был одним из немногих багдадских правителей, который никогда не употреблял вина. Летописец с юмором рассказывал, как его врач и сотрапезник, христианин Бухтишу, любивший выпить, за трапезой халифа был вынужден довольствоваться простой водой из Тигра и расхваливать ее на все лады, уверяя, что она ничуть не хуже любого вина.
Другой халиф, аль-Мамун, осуждал не само винопитие, а тех, кто пьет вино из изюма, используя это как уловку (считалось, что пророком запрещено только виноградное, а не изюмное вино). По этому поводу он написал четверостишие:
Пью я вино и говорю, что оно запретно,
Полагаясь на прощение Аллаха.
А любитель изюма пьет вино и говорит, что оно дозволено.
Для негодяя это двойное преступление.
Про халифа аль-Васика говорили, что он так переживал из-за смерти дочери, что «даже не пил вина». Халиф аль-Кахир запретил подданным пить вино, хотя сам каждый день бывал пьян. Халиф ар-Ради дал обет не пить вина, но продержался только два года: факихи избавили его от обета в обмен на щедрые пожертвования.
Повелителям, как всегда, подражали их чиновники. По свидетельству историка ас-Саалиби, в доме вазира аль-Мухаллаби дважды в неделю собирались судейские чиновники, среди которых был главный кади Багдада Ибн Маруф, «все, убеленные сединами, длиннобородые, как и сам вазир. Когда веселье достигало высшей точки, каждый получал золотой кубок, наполненный кутраббульским или укбарским вином, окунал в него свою бороду и друзья брызгали вином друг в друга. И все они плясали, нарядившись в пестрые платья, с венками из цветов на голове».
Близкое соседство с христианами давало арабам удобную возможность пить вино, не занимаясь его производством. Христианские лавки и монастыри были популярным местом для праздников и попоек. В трактирах багдадцам прислуживали девушки-христианки, на груди которых, как писал поэт, «красовались кресты, словно гвоздики без стебля». Богослов Ибн аль-Халладж как-то прямо сказал: когда я вижу вино, то превращаюсь в христианина.
Вино превозносили сверх всякой меры. Говорили, что в нем смешаны все четыре стихии: сладость воды, нежность воздуха, жар огня и холод земли. По светоносности его сравнивали с солнцем, луной, звездами, огнем и драгоценными камнями. Вино, восхищался поэт, так чисто и прозрачно, что «сквозь него увидишь даже самую дальнюю соринку».
Абу Нувас сравнивал вино с утром посреди ночи. Однажды в гостях поэт проснулся от яркого света и подумал, что взошло солнце. Но его спутник покачал головой: «Нет тут никакого солнца, кроме вина, просто я открыл кувшин, видишь?» — с этими словами он закрыл кувшин, и все погасло.
Пить вдвоем или тем более в одиночестве было не принято — для пирушки собирались компанией в три — пять человек. Пол усыпали цветами, на головы надевали венки, бросали друг в друга цветами, сыпали шутками и анекдотами. А где вино, там беседа, пение и танцы.
Четвертая чаша. Халиф Аль-Махди во время охоты проголодался и заглянул в шатер бедуина. Тот принял его за обычного гостя и угостил чашкой вина. Халиф спросил: «Знаешь, кто я такой? Слуга при дворе халифа!» Бедуин кивнул и угостил его снова. Аль-Махди снова спросил: «Знаешь, кто я такой? Военачальник халифа!» Бедуин выразил ему свое почтение и угостил третьей чашей. «Знаешь, кто я такой? — продолжал халиф. — Повелитель правоверных!» Бедуин покачал головой и завязал бурдюк: «Больше не дам тебе ни капли, а то ты скажешь, что ты сам пророк, посланник Аллаха». Вскоре прибыла многочисленная свита, и оказалось, что его гость — действительно халиф. Бедуин покачал головой и промолвил: «Что ж, признаю, ты сказал правду. Но, думаю, даже если бы ты выпил четвертую и пятую, то все равно как-нибудь бы выкрутился». После этого халиф смеялся так, что «чуть не упал с лошади», и назначил бедуину содержание, устроив его при своем дворе.
Беседу ценили даже те, кто уже во всем разочаровался. Разговор сравнивали с дорогой, которая разветвляется во все стороны и при этом всегда нова. Многие считали, что общение с умным собеседником, обогащающим тебя знанием и услаждающим изящной речью, — лучшее из наслаждений. Халиф Абу-ль-Аббас, проводивший ночи напролет в застольях, говорил: лучше беседовать с мужами, чем идти к женщине, слушать глупости и говорить пустяки.
Не менее высоко арабы ценили музыку. Арабская поговорка гласила: нет ничего лучше для печали, чем музыка и вино. Пение очищает ум, смягчает нрав, веселит душу, вселяет храбрость в сердце и делает щедрым скупца.
Первым мусульманским музыкантом считался Ибн Мисджах, сын рабыни и африканца: по легенде, его научили играть на лютне персидские рабочие, строившие дворец Муавии в Мекке. Два его ученика, Ибн Мухриз и Ибн Сурайдж, тоже были персами. Да и позже среди известных музыкантов и певцов редко встречались арабы: в основном это были персы, греки или африканцы, чаще всего из рабов.
Исполнителей в мусульманских странах тщательно отделяли от слушателей. Музыканты выступали перед халифом, сидевшим за занавеской вместе со своими друзьями, а иногда и женами (женщин нельзя было видеть чужим). Иногда устраивалось что-то вроде семейных музыкальных вечеров, где по очереди играли и пели братья и сестры халифа и их близкие родственники. Певица Хариб описала одни из таких вечеров в компании Ибрахима аль-Махди, его брата Йакуба и сестры Улайи, уверяя, что «никогда прежде не слышала ничего, подобного их пению, и никогда больше не услышу».
Самым распространенным музыкальным инструментом был уд, или аль-юд (отсюда появилась европейская лютня), на котором играют и сейчас. Созданный в VIII веке легендарным лютнистом Зальзалем, придворным музыкантом ар-Рашида, арабский уд имел тело резонатора в виде груши или яйца и четыре разноцветные струны. Все вместе это походило на раздутую рыбу шаббут, поэтому лютню тоже называли аль-шаббут. Считалось, что каждая из струн имеет свой характер: желтая выражает желчность, красная — живость и энергию, белая — созерцательность, черная — меланхолию. Еще один струнным инструментом был тунбур с маленьким корпусом в виде обтянутого кожей барабана и длинным грифом, на котором крепились две или три струны. Из смычковых широко известен ребаб, прототип скрипки, из духовых — мимзар, по-персидски най: трубка из ствола камыша с восемью отверстиями. Роль ударных играли барабаны и тамбурины (табл и дуфф).
Больше других славились такие исполнители, как Ибрахим аль-Мосули и его сын Исхак, ибн Джами, Ибрахим ибн альМахди (сын халифа аль-Махди). Биографии некоторых из них хорошо известны. Аль-Мосули из семьи знатных, но обедневших персов, вел разгульную жизнь, пьянствовал, благодаря своему таланту сказочно разбогател, однако спустил почти все свое состояние. Мужчин сводили с ума женщины-певицы, пленявшие не только голосом, но и красотой.
Поскольку у арабов не было нотной записи, почти вся музыка того времени не сохранилась. В X веке аль-Исфахани собрал оставшиеся крупицы в «Книге песен», но большая часть мелодий была утеряна.
О танцовщицах в халифате мало что известно. Согласно шариату, танец женщины допускался только перед своим мужем, да и то без музыки и в отсутствии детей. С точки зрения ислама смотреть на танцовщиц — такой же грех, как пить вино. Практически все танцовщицы были рабынями и, кроме танца, оказывали интимные услуги. В самом благопристойном варианте они играли роль альмей — гаремной прислуги, развлекавшей танцами не мужчин, а женщин. Статус арабских танцовщиц был примерно такой же, как у гетер в Афинах и у гейш в Японии: на грани, а чаще далеко за гранью приличного общества.
О том, что именно и как танцевали, известно мало. Вероятней всего, это были традиционные на Востоке ритмично-однообразные движения тела, плавные покачивания бедер и плеч и «говорящие жесты», до сих пор популярные в Индии. Современный «беллидэнс» — танец живота, позаимствованный в XIX веке у египетских цыганок газави (по совместительству уличных проституток), — имеет мало общего с классическим арабским танцем.
В исламе женщины — не совсем полноценные существа, «половина мужчины», как гласил хасид пророка. В Коране и хадисах они часто выступают как сварливые жены, вечно ссорящиеся и ругающие мужей. Пророк Мухаммед не раз указывал на то, что гурии в раю никогда не придираются к мужьям, в отличие от земных жен. Этим неуживчивым и крикливым особам ислам противопоставлял мусульманский женский идеал — «благочестивую жену», всегда покладистую, скромную, не перечащую мужу и не ссорящуюся с другими женами. Пророк говорил, что благочестивая супруга стоит больше целого мира и всего, что есть в нем. Уже из этого можно заключить, насколько редко встречались такие жены.
Совсем другое отношение к женщине было в арабской культуре. Арабы видели в женской красоте сладчайший дар жизни, неотразимо притягательный, но полный опасности и скрытого коварства. Вероломство женщины, ее тайная власть над мужчиной — излюбленная тема многих арабских сказок, стихов, прозаических историй и философских наставлений. Мудрецы говорили, что Сократ, увидев на дереве повесившуюся женщину, якобы воскликнул: «О, если бы все деревья могли приносить такие плоды!» Другой философ упрекал человека, обучавшего девушку грамоте: не заостряй оружие, направленное против тебя!
Порочные, соблазняющие и норовящие изменить, способные причинять мужчине боль, заставлять его страдать и сводить с ума, женщины становятся причиной неисчислимых бед. Никакая сила, никакое могущество не может устоять перед женским очарованием и хитростью. Взгляд красавицы побеждает целые армии, любовь — это проклятие и судьба, от которой нет никакой защиты.
Зато и блаженство, даруемое женщиной, ни с чем не сравнимо. Арабы были очень чувствительны к женской красоте и чрезвычайно влюбчивы. Сам пророк среди своих любимых вещей называл благовония и женщин. Араб мог без ума влюбиться в красивую служанку, которая отказывалась с ним общаться, или в невольницу, которую он не мог купить, потому что за нее дорого просили. Вельможи сохли по певицам, тратили на них состояния, и все относились к этому с пониманием и сочувствием. Один араб влюбился даже в отпечаток руки, оставленный женщиной на стене.
В поэзии культ любви достигал своего пика. Стихотворные сборники тех лет пестрят заявлениями: «Если ты не любил и не знал страсти, то ты — один из камней пустыни». «Все люди — влюбленные создания! Пропащий тот, кто не любил и не был любим». «Не быть любимым — значит быть ослом!» Поэт Джамиль дошел до того, что объявил всех умерших от любви шахидами. Удивительно, но примерно такого же мнения придерживался сам пророк, сделав, впрочем, упор на целомудрии: «Кто влюбится и умрет, сохранив себя от греха прелюбодеяния, приравнивается к шахиду».
Для арабов женщина была как бы существом иной природы, чуждой и загадочной. Мусульмане всерьез задавались вопросом, могут ли женщины получать удовольствие во время плотской любви, а если могут — дозволено ли им кричать от наслаждения? С другой стороны, на войне женщины считались такой же законной добычей и трофеем, как любая другая собственность, захваченная у врага. В этом арабы недалеко ушли от античного Ахилла с его Брисеидой. После штурма города женщин наряду с золотом и тканями распределяли в соответствии с их достоинствами между воинами, начиная со старших военачальников и кончая рядовыми.
Девушка в розовом. Силу женщин порой использовали как оружие. Халиф аль-Махди подозревал своего вазира Йакуба ибн Дауда в связях с враждебными шиитами. Чтобы выяснить, так ли это, он прибег к помощи женщины. Однажды он пригласил Йакуба в прекрасную комнату, где все было розовым: ковры, шелк на стенах, мягкие подушки, даже цветы яблонь и персиков в саду. В комнате сидела молодая рабыня необыкновенной красоты, тоже одетая в розовое. Халиф спросил вазира, нравится ли ему все это, и когда тот ответил восторженной похвалой, заявил, что дарит ему все это, в том числе и девушку, чтобы «удовольствие было полным». Приняв дар халифа, вазир поселился в розовой комнате. Его удовольствие действительно было настолько полным, что он никуда из нее не выходил, наслаждаясь роскошью обстановки и любовью рабыни. Девушка присутствовала при всех его разговорах с гостями и посетителями (разумеется, сидя за занавеской), а потом докладывала о них халифу. Вскоре вазир был арестован за измену и вышел из тюрьмы только дряхлым стариком.
Любовь к мальчикам в халифате была распространена не меньше, если не больше, чем в Греции и Древнем Риме. В арабской любовной лирике об однополой любви пишут так же охотно, как о двуполой. Репутацию какого-нибудь авторитетного факиха вроде ан-Нафтавайхи ничуть не портил роман с сыном школьного учителя. Рассказывали трогательные истории о безответной любви уважаемых людей к прекрасным юношам, вроде воздыханий грамматика Ибн Кулайба по прекрасному, но жестокому Асламу, который не навестил его даже перед смертью, или о безумной страсти торговца Сада к юному христианину Исе, затворившемуся в монастыре (после чего Сад сошел с ума, сжег свой дом и умер от горя). В Басре некий торговец жареным рисом воспевал однополую любовь, и перед его лавкой всегда толпились любопытные слушатели, а местные юноши гордились, когда он упоминал их в своих стихах. В любой багдадской таверне вместе с ночевкой предлагали девушку или мальчика, и стоило это всего два дирхема. Мальчики для утех должны были выглядеть изящно, вести себя манерно и приятно шепелявить.
В халифате благополучно существовала проституция. Любой религии, если она хочет быть массовой, приходится мириться с человеческими слабостями. Несмотря на то что ислам строго запрещал проституцию, в некоторых мусульманских городах имелись официальные публичные дома, а гостей в знатных домах развлекали гетеры, оказывавшие свои услуги и днем, и ночью (ночью стоило дешевле).
Евнухи в халифате были так же распространены, как в Византии. В Коране прямо запрещалось кастрировать людей и животных, поэтому мусульмане предпочитали евнухов покупать. Кастрация была тяжелой и болезненной операцией, многие умирали, поэтому евнухи стоили дорого, в три-четыре раза дороже обычного раба. Евнухи служили не только в гареме, среди них были знаменитые правители и военачальники, такие как Мунис или адмирал Салим. Считалось, что характер евнухов похож на женский: они так же неуравновешенны, плаксивы, болтливы и склонны к сплетням.
В халифате знали толк в одежде и ценили хороший наряд. Традиционная одежда арабов была многослойной: чем богаче костюм, тем больше в нем слоев. Бедняки ходили в одних штанах и подпоясанной рубахе, а богатые люди надевали поверх штанов две тонких рубашки из дорогой тустарийской ткани и накидывали на них еще халат — риду. Позже вместо риды появился длинный кафтан гунбаз, доходивший почти до земли.
Мужская одежда почти всегда была белой — носить пестрое и цветное долгое время считалось неприличным. В черном ходили только проповедники, военные и чиновники. У придворных имелось что-то вроде униформы: секретари носили длинную рубаху с вырезом — дурра, богословы набрасывали накидку тай-ласан (от тюрк. талу сан — «особая честь»), военные надевали короткую куртку кааба черного цвета. Женщинам дозволялось носить белыми только шальвары (точнее, сирваль — персидскую одежду, заимствованную арабами), остальное должно было быть цветным, но не крашеным, а натуральным. Крашеная одежда полагалась только рабыням, певичкам или простонародью. В трауре обычно надевали голубое.
На голове носили традиционный головной убор — повязку или платок. В персидском варианте ее называли тюрбаном, в тюркском — чалмой. Существовали десятки способов обматывать чалму вокруг головы, но в любом случае это делалось «чистой», то есть правой рукой и всегда справа налево. Куски ткани для чалмы были длинными, и ими приходилось обматывать голову по сорок и больше раз. Говорили, что чалма должна быть достаточно большой, чтобы после смерти послужить мусульманину в качестве савана. По сложности и причудливости фасона и по значению, которую придавали ей арабы, чалму можно сравнить с римской тогой.
Многие халифы вносили свою лепту в создание новых покроев одежды или деталей туалета. Так, после Харуна ар-Рашида появилась мода на высокие шапки-колпаки, которые укреплялись изнутри каркасом из деревянных реек, а аль-Мустаин увеличил ширину рукавов и уменьшил высоту шапок. Аль-Мутазз первым начал ходить в украшениях из золота (а не из серебра), аль-Мутаваккиль ввел моду носить одежды из пестрой ткани.
Появление шальвар и моды «под мальчиков» связывают с Зу-бейдой, женой Харуна ар-Рашида. Увлечение ее сына аль-Амин юношами вызывало нарекания благочестивых мусульман, и Зу-бейда попыталась излечить его от этой склонности, введя новую моду на «девушек-пажей»: они одевались и стриглись как юноши, чтобы понравиться аль-Амину и отучить его от однополой любви.
Мода распространялась не только на одежду, но и на прически: багдадские щеголи начесывали волосы на висках вперед или изгибали их в виде жала скорпиона. Вместо карманов арабам служили широкие рукава или туфли, куда клали все — от кошельков до книг. Во время дождя горожане накидывали непромокаемые плащи-дождевики из клеенчатой китайской ткани.
Со временем одежда мусульман стала все больше зависеть от тюрков. Появились тюркская чалма (сувлук), турецкие шапки и фески, рубахи с вырезом на груди, черные короткие куртки (капа).
Специфичная восточная эстетика пронизывала все стороны мусульманской жизни, от кухонной утвари до манеры говорить. Цветастым речам соответствовали пестрые платья и рубахи, а витиеватым выражениям — инкрустация на посуде и орнамент на стене. Особый вкус яркой арабской речи можно уловить в беглых диалогах, которые мелькают на страницах исторических хроник. «Мы поставим челки наших коней с челками ваших коней», — говорили бедуины, предлагая друг другу примириться. «Горе тебе, принеси мне еще вина!» — обращался халиф к своему виночерпию, когда был чем-то недоволен. В знак благодарности арабы произносили: «Да буду я за тебя выкупом перед Аллахом», — а вместо ругательств восклицали: «Да обезобразит тебя Аллах, да не будет у тебя матери, да будут ваши лица ужасны в день Суда!» Один и тот же декоративно-красочный стиль узнается и в сложных арабесках иранских ковров, и в шитых золотом бархатных подушках из Стамбула, и в каирских мозаичных столиках для фруктов. Гармония вещей, среды и человека рождалась сама собой, определяясь общим духом времени и национальным характером и вкусом.
Свою страсть все расцвечивать и украшать арабы с особой силой утоляли в драгоценностях, которыми они покрывали все подряд: одежду, оружие, посуду, конскую сбрую и каждую часть тела, вплоть до пальцев на ногах. Правитель не был правителем, если не собирал большую коллекцию редких самоцветов и ювелирных изделий. В сокровищницах вельмож и богачей хранили все известные виды благородных камней. Драгоценности были в таком избытке, что далеко не все из них считались заслуживавшими внимания. Например, рубинов в первые века ислама было так много, что их не рассматривали как драгоценные камни и пускали на поделку огромных чаш или столешниц. При добыче оникса и лазурита брали только камни с «рисунком», а остальные выбрасывали. Исключение делали для особо ценного сорта оникса — бакарани, который ценился наравне с персидскими сапфирами и крупным жемчугом — «уйгуном».
Коллекция Юсуфа. Ат-Танухи в «Занимательных историях» (X век) рассказывает о коллекции редкостей и сокровищ, которую правитель Омана Юсуф ибн Ваджих держал в своем ларце: «Сначала он осмотрел печать на ларце, потом открыл его ключом и вытащил палочку, на которую было нанизано примерно пятьсот колец с рубинами, бирюзой и сердоликом — подобных мне никогда не доводилось видеть. При этом он сказал: «Это безделица, не обращайте на них внимания». Мы так и сделали. Потом он вынул ожерелье из девяноста трех драгоценных камней, каждый величиной с яйцо змеи или воробья. Мы подивились их размерам. Потом он вынул бриллиантовый перстень с печаткой и, одев его на палец, поднес к сердоликовой печатке, которая была на пальце Ибн Мак-тума. Бриллиант притянул сердолик, как железный магнит, и печатка Ибн Мактума разлетелась на кусочки. Потом он достал из ларца что-то завернутое в тонкий платок. Он развернул его — в платке лежал кусок хлопка. И тут он извлек из него какой-то предмет, который ослепил нас своим сиянием и наполнил комнату светом, так что все мы были поражены. Юсуф передал этот предмет Ибн Мактуму, чтобы тот осмотрел его. Мы все осмотрели его и обнаружили, что это был красный рубин величиной с кисть руки, как в длину, так и в ширину. Мы были поражены, а Юсуф ибн Ваджих спросил: «Ну, как это по сравнению с драгоценностью, которую ты описал, Ибн Мактум?» Ибн Макгум был потрясен. Мы все рассматривали эту «руку» и не могли на нее наглядеться».
Эстетизация повседневности и быта у арабов проникала повсюду, не обходя и правил поведения за столом. Основу светского этикета при дворе составляла утонченность, доходившая до манерности. Аристократы и люди изысканные старались избегать фруктов с косточками: фиников, винограда, персиков, — чтобы не приходилось их прилюдно выплевывать. К фруктам подавали золотые ножи для чистки, а обрезки бросали в стеклянные тазы. Мыть руки выходили в другую комнату: это считалось интимным делом, на которое лучше не смотреть другим. Ковырять в зубах зубочисткой прилюдно тоже не дозволялось. «Люди знатные пренебрегают кишками, — писалось в арабской книге о хорошем тоне, — сухожилиями или жилами, почками, желудками, хрящами, брюшиной, изрезанными на куски и накрошенными, а также и суповой зеленю. Они не хлебают суп, не выискивают мозг, не наполняют руки жиром, не употребляют много соли, что у них считается самым неприличным, и не плещутся в уксусе. Они не пачкают жиром лежащую перед ними хлебную лепешку, не тянутся со своего места, не облизывают пальцы, не набивают полный рот, не берут в рот такие большие куски, что губы становятся жирными, не засовывают в рот два куска разной еды и не едят соленой закуски. Последнее считается у них позором; разве только изящные певицы и изысканные дамы иногда доставляют себе удовольствие поесть соленого на дому у своего любовника и пококетничать пренебрежительным отношением к еде и общепринятым кушаньям».
Некоторые манеры арабов сегодня кажутся довольно странными. Историк рассказывает, что, когда сидевшему на троне Осману передали предсказание, что он будет убит, халиф стал кусать свой веер, потом упал на спину, схватился за пятку и стал ее тереть: так он выражал свое смятение.
Обратной стороной гедонизма было благочестие. Чем больше арабы наслаждались жизнью, тем острей их мучила мысль, что все это только временные радости, за которыми неизбежно идут смерть и Страшный суд. Халиф аль-Мансур, сидя за пиршественным столом, как-то воскликнул: «Как был бы прекрасен этот мир, если бы не смерть!» Вазир ар-Раби на это возразил: «Как раз благодаря смерти он и прекрасен: не было бы смерти, не сидел бы ты на этом месте». Но это остроумное рассуждение вряд ли могло утешить халифа, осознавшего, как краток его век.
Чувство тщетности существования — как предвестие близкого конца — часто охватывало правителей перед самой смертью. Халиф аль-Махди однажды утром проснулся в слезах. Во сне ему явился некий муж и прочел стихи: вижу, величайший из людей лежит в могиле, и не осталось от него ничего, кроме упоминаний, и его дворцы и сады опустели, а его жены плачут о нем. Прошло десять дней, и аль-Махди умер.
Ат-Табари рассказывает: «Как-то раз к халифу ар-Рашиду пришел известный ученый Ибн ас-Саммак, которого называли «господином увещателей». Хаджиб аль-Фадл ибн ар-Раби доложил об этом халифу, и тот велел впустить шейха. Халиф попросил его: «Дай мне наставление». Ибн ас-Саммак сказал: «О повелитель правоверных, бойся только Аллаха, у Которого нет сотоварищей, и знай, что ты обязательно предстанешь перед Аллахом, твоим Господом, а потом отправишься либо в рай, либо в ад, и третьего не дано». Харун ар-Рашид заплакал, и его борода промокла от слез. Хаджиб повернулся к Ибн ас-Саммаку и сказал: «Пречист Аллах! Неужели кто-то может усомниться в том, что повелитель правоверных с позволения Аллаха попадет в рай, ведь он выполняет свой долг перед Аллахом, справедлив с Его рабами и великодушен». Шейх не придал значения его словам и даже не посмотрел в его сторону. Он обратился к халифу и сказал: «О повелитель правоверных, клянусь Аллахом, этого человека не будет рядом с тобой в тот день. Побойся Аллаха и позаботься о себе». Харун плакал так, что присутствовавшие на том собрании стали жалеть его, а хаджиб не проронил больше ни слова».
После таких проповедей даже самые легкомысленные люди начинали задумываться о душе. Халифы приближали к себе набожных людей и окружали себя богословами, отказывались от удовольствий, давали обеты и предавались посту. Иногда такие приступы покаяния проходили быстро, а иногда затягивались на месяцы и даже годы.
Кроме личного, существовало и официальное, показное благочестие, которое требовалось от халифов — «заместителей Аллаха» — по долгу службы. Правители всегда с подчеркнутым уважением относились к авторитетным улемам и факихам, ци тировали хадисы и Коран, вершили справедливый суд и произносили проповеди. Каждая из пяти молитв отмечалась при багдадском дворе барабанным боем, звуком труб и грохотом литавр. Пренебрежение религиозным этикетом могло стоить халифу репутации, а порой и власти.
Среди особо ревностных верующих был распространен аскетизм. Некоторые давали обет никогда не выходить из дома, кроме посещения мечети в пятницу. Другие никогда не ложились в постель. Третьи никогда не поднимали головы, питались одной лепешкой в день и спали в кровати, утыканной острым железом, не ходили в баню и не брили головы. В старости многие удалялись от мира, бросали все свои прежние занятия и предавались покаянию и молитвам. Было принято перед смертью раздавать свое имущество беднякам и отпускать на волю рабов.
Так же ярко вера в Аллаха выражала себя через хадж. Паломничество в Мекку было опасным занятием, нередко приводившим к смерти. Хадж считался подвигом. В биографиях XI века часто встречается сообщение: умер во время хаджа. Путь паломников проходил через пустыню, которая кишела разбойниками и еретиками и где можно было умереть от жажды. В 1012 году бедуины лишили воды паломников, возвращавшихся домой через пустыню, спустив все расположенные по пути водоемы и забросав колодцы ядовитыми колючками. Тысячи человек погибли, другим пришлось пойти в рабство к бедуинам, чтобы выжить. Главарей этих бедуинов потом поймали, привязали к столбам и несколько дней кормили соленой пищей, пока они не умерли от жажды.
Несмотря на все эти трудности, набожные мусульмане накладывали на себя дополнительные обеты: идти только пешком, произносить у каждого путевого столба по две молитвы или, как суфии, не брать с собой ни денег, ни вещей.
С другой стороны, многие пытались облегчить или обойти тяготы паломничества тем или иным способом. Кто-то нанимал вместо себя паломника за деньги. Или же вместо Каабы посещали более близкие святыни, которые ценились меньше: например, десять хаджей в Ниневию равнялись одному хаджу в Мекку. Халиф аль-Мутаваккиль даже устроил в своей столице копию Каабы, чтобы местные жители могли совершать хадж, не отправляясь в Мекку.
Как и в христианстве, в исламе находились свои критики паломничества. Суфии призывали искать Бога в своей душе, а не в Каабе. Ученый и поэт аль-Худжвиври говорил: главное, быть с Аллахом, а в Мекке или у себя дома — неважно. Другой суфий сказал: лучше заботиться о своей матери, чем совершить хадж в Мекку.
Особенно высоко почиталась священная война за веру — джихад. Если ты сам не участвовал в джихаде, то мог способствовать ему своими средствами или трудами. Для воинов, идущих в поход против византийцев или тюрок, собирались огромные пожертвования, состоятельные люди держали для них постоялые дворы и снабжали их фуражом.
С благоговейным трепетом арабы относились к реликвиям. Один арабский шейх отдал все свое состояние за два волоса пророка. Халиф аль-Мамун рассказывал, что к нему часто приходили какие-то люди с куском дерева или доской и уверяли, что к ним прикасался посланник Аллаха, а он «из чистого почтения и любви к пророку» покупал их за 1000 динаров. Почитались плащ, посох, кубок, миска, шило пророка и особенно сандалии, каждая из которых, как считалось, обладала чудесным свойством защищать от всех несчастий. Изображение сандалии пророка часто использовали как оберег.
Среди наиболее почитаемых реликвий были пять первых Коранов, написанных при халифе Османе. Они хранились в мечетях Мисры, Куфы, Дамаска, Багдада и Кордовы. Самый ценный из них, кордовский Коран, содержал четыре листа из личного экземпляра самого Османа, который тот во время гибели обагрил своей кровью.