Соборное уложение 1649 г. открывает статья: «Буде кто иноверцы какия ни буди веры, или и русский человек возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа, или на рождъшую его Богородицу и присно Деву Марию, или на честный крест, или на святых его угодников — и про то сыскивати всякими сыски накрепко. Да будет сыщется про то допряма, и того богохульника, обличив, казнити, зжечь»{623}.
Законодательные памятники петровского времени — Воинский, а затем с незначительными дополнениями и Морской уставы — уточнили предметы христианского поклонения, брань которых расценивалась как «богохульство», и разграничили «умышленное» и «легкомысленное» богохульство, сохранив в целом самые тяжелые формы наказания за подобные преступления.
«Кто имени Божию хуление приносит и оное взирает, и службу Божию поносит, и ругается слову Божию и Святым Таинствам, а весьма в том он обличен будет, хотя сие в пьянстве или трезвом уме учинится: тогда ему язык раскаленным железом прожжен и отсечена глава будет» (Морской устав, кн. 4, гл. 1, п. 2);
«Кто будет Матерь Божию и святых, и предания, и уставы Кафолическия Церкви ругательными словами поносить: оный имеет по состоянию особы и хуления телесным наказанием наказан или живота лишен быть по силе хуления» (Морской устав, кн. 4, гл. 1, п. 3);
«А ежели слова онаго ругателя ни какого богохуления в себе не содержат и токмо из легкомыслия произошли, а учинится то единожды — тогда имеет преступитель, ежели офицер, вычетом жалованья по важности преступления наказан быть, а рядовой кошками жестоко бит быть, а ежели то повторит, то наказание умножено быть имеет, и к тому публично церковное покаяние принести должен, а в третьи аркибузирован (разстрелян быть имеет)» (Морской устав, кн. 4, гл. 1, п. 5){624}.
Соборное уложение 1649 г., Воинский устав 1716 г. и Морской устав 1720 г. были основанием для возбуждения дел и суда по обвинениям в богохульстве и кощунстве на протяжении почти всего XVIII в.{625} В ходе обсуждения екатерининского Наказа Уложенной комиссии представители высшего духовенства высказались «за усиление наказуемости преступлений против веры» и в примечаниях на Наказ записали: «святотатства и богухуления всегда нарушают покой общества, а потому, кроме церковного наказания, они должны быть караемы и светским»{626}. Тем не менее в конце XVIII в. дела о богохульстве вместе в прочими «духовными преступлениями» оказываются целиком и полностью в компетенции судов светских.
В 1782 г. в «Уставе благочиния» было записано: «Буде кто учнет возлагать хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, или на рождшую Его Пречистую Владычицу нашу Богородицу и Присно Деву Марию, или на честный крест, или на святых Его угодников: того отослать в Суд и да накажется, как законом предписано» (π. 237){627}.
Между тем во второй половине XVIII в. наказание заметно облегчилось. В первой половине XVIII в. казнь богохульника могла быть крайне жестокой: Ф. Г. Берхгольц в своем дневнике описывает случай сожжения по частям за поругание иконы в 1722 г.{628}; продолжались казни через сожжение за богохульство и в 1730-е гг.{629}. В это же время обычным приговором за «легкомысленное» или «пьяное» богохульство было наказание сквозь строй шпицрутенами; наказывали также битьем кнутом, плетью, батогами, отсылкой на вечные или долговременные работы в монастыри. Во второй половине XVIII в. в большинстве случаев богохульника не истязали жестоко, а по окончании следствия не казнили, а отсылали в «труды» и на «увещевание» в монастыри. Показательным примером судопроизводства по «богохульным делам» в «просвещенную» екатерининскую пору можно считать дело Петра Борщевского 1783 г.
Двадцатилетний сын глуховского атамана Петр Борщевский напился пьян и по дороге в церковь «чинил похвалки», а по выходе из церкви выматерился в адрес Богородицы и сказал, что «у Бога матери нету». Свидетели составили донос. Приговор по делу Борщевского имеет подпись Екатерины II, в нем указывается, что, поскольку Борщевский «учинил столь тяшкое преступление не из злости или вреднаго умысла, а единственно от пьянства, то в разсуждении сего милостию [императрицы]... от наказания избавить...»; при этом «дабы сия его дерзость вовсе без наказания не осталась и чтобы он впредь от пьянства совершенно воздержался, то содержать его под стражею 8 дней, и в сие время кроме хлеба и воды в пищу ему ничего не давать. Поелику же произносимыя им богохульные слова доказывают, что он не имеет твердой веры и о законе християнском совершеннаго понятия — того ради, как для наставления его во оном, так равно и принесения в прегрешении своем истиннаго покаяния, отослать в тамошней епархии в пристойный монастырь»{630}.
Впрочем, не только светская власть, но и духовная во второй половине XVIII в. была склонна больше снисходить к человеческим слабостям, находя нередко богохульную брань «не с умыслу» и по «безнадежному пьянству» недостаточным основанием для тяжкого наказания «по законам». Вятский епископ Лаврентий (Баранович) 15 июля 1784 г. направил в Синод следующие соображения относительно наказания крестьянина Прокопа Симанова, сказавшего «неблагопристойные противу величества Божия слова» (Прокоп матерно выругался, прибавив «И с Богом!»): «Я по предложении от консистории сего дела, разсмотрев оное, нахожу, что преступление крестьянина Симанова в сем случае произошло от огорчения и от нехотения понести налагаемой на него от собрания его тягости, при том и от излишняго употребления вина, а особливо по невежеству и неразличию величества и могущества Божи-яго и ничтожества человеческаго в разсуждении Бога, и хотя следовало за то поступить с ним неизвинительно по силе прописанных в экстракте узаконений, но в разсуждении чистосердечнаго ево в согрешении сем с крайним сожалением раскаяния... [предлагаю] наложить епитимью церковную на один год, которую, хотя и благопристойнее было ему, Симанову, исполнить в каком ни есть монастыре, но как по причине сего долговремянная ево от дому отлучка может остановить домашнюю ево экономию и привесть ево в несостояние к платежу податей государственных — то в разсуждении сих обстоятельств — исполнить оную епитимию на месте преступления... в приходской своей церкви...» Синод согласился с мнением вятского владыки{631}.
На основании 133 дел о богохульстве и кощунстве в России XVIII в. можно заключить, что большинство преступлений «богохульников», как и преступление Петра Борщевского или Прокопа Симанова, состояло в пьяной брани или ругательстве в состоянии аффекта, когда в бранную речь включались упоминания святых, церкви, креста, Всевышнего, Богородицы. К «богохульным» преступлениям принадлежали и оговорки{632}, в частности, духовных лиц при богослужении; а также нанесение повреждений иконам или словесные поругания икон; кража окладов с повреждением иконы каралась и как уголовное, и как кощунственное деяние.
Примечательно, что в XVIII в. обвинение в «богохульстве» выдвигалось даже в случае критического высказывания о плохом пении и чтении в церкви. Например, Иван Липа, вернувшись из церкви, пожаловался соседке на несогласное пение: «в церкви пели, аки собаки лаяли». Такие слова доносительница назвала «богохульными»{633}. Купец Федор Четчюев обвинялся в том, что, вспоминая о посещении Воскресенского монастыря в Москве, сказал, что «Херувимскую» там пели «по-бесовски». За эти слова, произнесенные «в состоянии меланхолии», купец был наказан плетьми{634}.
Наконец, обвинение в богохульстве могло родиться и по явно надуманному поводу. В 1762 г. обер-аудитор Лев Шишков счел достойным основанием для обвинения в богохульстве и ереси то, что его сосед — полицейский подпоручик Никифор Батюшков назвал свою собаку христианским именем Фире. Аргументация доносчика рождает аналогии с гоголевской и щедринской прозой: «А понеже святая православная церковь имеет в почтении св. мученика Фирса и празнует ему 14 числа месяца декабря, а на оное (наименование собаки именем Фире. — Е. С.) хотя точного права нет, но мне разеуждается — не может ли то оному св. мученику в поругание причитатся, ибо естли кто так продерзок был, чтобы по имени или фамилии какова Беликова и знатнова господина сабаку прозвать, то в том никто сомневатца не может, чтоб скорое прошение, но и немалое б наказание тот продерзатель получит, [тем] <...> паче за святаго долженствует таковых несмыслен-ных бестыдных ругателей наказывать. И кто ж в том может спорить, чтоб истинному церкви святой сыну не досадно было слышать сие, что ково святая православная церковь святым мучеником почитает, тово именем неразеудной человек дерзает называть пса, чего мнится для достойнаго почтения святых веема стерпеть таковых без спрещения и наказания не может...» Далее доносчик Шишков помещает ссылки на Воинские артикулы и настоятельные рекомендации учинить Батюшкову телесное наказание и публичное покаяние. К чести Синода, эта высшая церковная инстанция оставила донесение Шишкова без внимания{635}.
Социальный состав обвиненных в богохулении и кощунстве в России XVIII в. был довольно пестрым. Более всего «богохульников» оказалось в армейской среде (31 солдат и представитель низших воинских чинов), между колодниками и арестантами (18 человек) и среди представителей церковного клира (15 человек). Прочие группы населения представлены следующим образом: 24 из крестьян и однодворцев, 9 работных (горнозаводских), 7 посадских, 6 купцов, 12 служащих (писцов, канцеляристов), 10 дворян{636}, включая казака-сотника и 7 иноземцев на русской службе (были и те, чье социальное положение нам установить не удалось). Подавляющее большинство обвинявшихся в богохульстве и кощунстве составляли мужчины{637}.
Если частые обвинения солдат и арестантов можно объяснить спецификой их положения (о чем будет еще сказано), то значительное количество духовных лиц, представших перед судом за богохульство и кощунство, требует некоторого разъяснения. Вероятно, в массиве используемых нами документов, особенно архивов Синода и консисторий, дела духовных лиц представлены более полно. Кроме того, матерная брань и «неподобное» поведение членов церковного клира значительно больше обращали на себя внимание доносчиков и свидетелей. По характеру преступлений богохульные деяния клириков мало отличались от деяний их паствы. Типичные «богохульные» и «кощунственные» деяния духовных лиц выглядят так.
Во-первых — это чтение, переписывание «смеховых» текстов, смеховое пародирование службы (об этом подробнее в следующей главе).
Во-вторых — святотатство, кража святынь{638}.
В-третьих, клирики порой обвинялись в пьяном разбое с повреждением святыни.
Например, в Троице-Сергиевом монастыре монахи Корни-лий и Иоакинф выпили и подрались, Иоакинф заперся в чулан, а Корнилий схватил топор и изрубил дверь чулана. Иконы на двери с внутренней стороны Корнилий не видел, «противности и иконоборства» не имел, но за пьянство и кощунство был наказан плетьми и отослан в дальний монастырь в неисходное житье и работу{639}. Поп мог обвиняться в кощунстве и за то, что учинил пьяный дебош с использованием копия и потира{640}.
Наконец, к следствию доставляли духовных особ и за матерную брань с упоминанием сакрального.
Так, протопоп Екатеринбурга Иван Федосьев на Святой неделе пришел с образами в дом екатеринбургского секретаря Кузнецова и там на свою беду повстречался с лютеранином ректором Штерманом. Возник спор. Поп Иван спросил: «Ты бусурманин и блядин?» Штерман ответил: «Не подобает пьяному с иконами по улице ходить!» Поп: «Которое де лучше пьяницей быть или блудником?» Штерман: «Пьянство более грех для того, что от пьянства многие злодеяния происходят и надлежало тебе быть зерцало народу, а ты хуже скота... Смотри, Богородица пред тобою стоит, а ты скверные и непристойные слова говоришь». Тут разъяренный протопоп и произнес: «Что мне Богородица, я с нею трижды сквернодеяние учиню (и выговорил прямо народным речением)». Секретарь Кузнецов донес, и дело рассматривалось Тайной канцелярией. В ходе следствия протопоп Иван Федосьев ссылался на меланхолическую болезнь, что был пьян и ничего не помнит. Однако он был лишен священства и 21 сентября 1738 г. казнен{641}.
На рубеже XVIII и XIX вв., казалось бы, более тяжкое преступление 26-летнего благочинного Каргопольского уезда священника Ивана Гурьева окончилось не так трагично. Суть его богохульства состояла в том, что он пьяный в кабаке «поучал народ не веровать Богу, называя Христа разбойником, Богородицу блудницей, а святых апостолов есаулами». Поступил донос, и Синод лишил Ивана Гурьева священства за пьянство и богохуление и передал дело в Губернскую судебную расправу. В приговоре расправы значилось, что Гурьев по законам достоин отсечения головы, но раз смертная казнь с 1754 г. отменена, то распопу положено дать 100 ударов кнутом, вырезать ноздри, «заклепать в кандалы и отослать вечно в каторжную работу на екатеринбургские золотые рудники». Спасло Гурьева только прошение на имя императора Павла, и Гурьева высочайшим утверждением отправили в солдаты{642}.
Вряд ли можно согласиться с заключениями, высказанными советскими исследователями 1950—1960-х гг.{643}, о том, что следственные дела о поругании святых и святынь свидетельствуют о безразличном и прямо отрицательном отношении к религии, о зарождении атеизма в России. Ведь за исключением недавно принявших православие двух персов и трех западноевропейцев на русской службе, еретиков-иконоборцев (о них см. в части 3), а также старообрядцев, не признававших ничего освященного послениконовской церковью, подавляющее большинство известных нам русских «богохульников» не отличались антицерковными и антиправославными убеждениями, а некоторые и вовсе слыли примерными прихожанами.
О крестьянине Евтихии Петрове, в матерной брани упомянувшем церковь, даже при вынесении приговора было сказано: «Петров ни в расколе, ни тому в подобной ереси не состоит, а есть настоящий греческого закону христианин, так как на исповеди и у святого причастия бывает, то следственно такое сквернословие учинено им, Петровым, без всякаго к ереси и тому подобнаго к противности или поруганию закона намерения, а единственно яко от простолюдина по непросвещению крестьянского его состояния и по закоренелой грубости в бранной злобе от невоздержности и лехкомысленности»{644}.
Возможно, объяснение многих богохульных поступков содержалось в «безмерном пьянстве», сопровождавшем поругание святых и святынь?
Нет никаких сомнений, что пьянство, развязывавшее язык, было действительной причиной многих преступлений, хотя обвиняемые нередко даже преувеличивали степень своего опьянения, чтобы оправдать кощунство или богохульство{645}. При этом отношение властей к «пьяному богохулению» не оставалось неизменным. Встречаются приговоры, в которых пьянство (вопреки статье Воинского устава!) было признано «смягчающим обстоятельством», но во многих случаях судьи определяли кару, не принимая его во внимание. Могло случиться и так, что нелепый случай — пьяный церковный служка выронил икону во время отпевания — приводил к тому, что человек 14 лет находился под караулом, ожидая приговора{646}.
Еще более трагично кончилась пьяная выходка саранского посадского Андрея Курбатова. Хлебосольный Курбатов, не желая отпустить гостей накануне праздника, на слова «Нельзя нейти в церковь Божию понеже завтра великой праздник Св. Троицы» ответил: «Мат-ди е в рот». Синод, удостоверившись в добродетельном поведении Курбатова («что он те слова произнес не з другой каковой-либо к церкви святей противности, но токмо, как видно, от пьянства и лехкомыслия и от не-разсуднаго и дерзкаго не хотя отпустить от себе гостей неистовства»), указал сослать Курбатова на полгода в монастырь «в труды». Дело, однако, затерялось, и через два года, в 1748 г., преступление Курбатова Синод определил уже как «весьма тяжкий грех» и велел его сослать в монастырские труды на два года. Приговор, однако, не был приведен в исполнение, так как посадский Курбатов под караулом заболел и умер{647}.
Случай с богохульством писаря Максима Иванова окончился без столь тяжелых последствий: в 1747 г. писарь, пребывавший в беспробудном пьянстве и беспамятстве, бранился, смотря на икону Богородицы и называя ее «щепкой и тарелкой». Опомнившись, Максим Иванов сам донес на себя, признавая богохуление и повторяя, что сомнения в почитании икон не имеет и ежегодно приходит к исповеди. Все духовные лица признавали, что иконоборства Максим Иванов не имел, а «нанес хуление образу» не из злого умысла, а от «пре-излишнего пьянства». По этому делу Синод указал только наложить на писаря епитимью на год и отправил его под надзор духовного отца{648}.
В 1752 г. крестьян Усольского уезда Силу и Ивана Петелиных за богохульную брань вместо наказания отправили в монастырь (соответственно на три и на один год), приняв во внимание их пьянство и невежественность», «оным Петелиным... яко совершенно не токмо силы Божественнаго Писания, но ниже знающим грамоте, за таковое от грубости и от Крайнева в пьянстве безумства произнесенные, а не из злости богопротивные слова учинить публичное вместо кнута жесточайшее наказание... и для покаяния и исправления такова их согрешения... отдать в монастырь... чтоб оныя яко сущия невежды тот свой грех могли чистым покаянием и довлетворением (!) дел своих загладить»{649}.
Эти и многие другие примеры преступлений богохульников в России XVIII в. подтверждают: корни народного богохульства и кощунства чаще всего не следует искать ни в религиозном свободомыслии, ни в безумии или пьянстве (тем более что пьяная брань нередко лишь вскрывала подсознательные установки). Богохульство и кощунство, на наш взгляд, обычно становилось своеобразным, «вывернутым» проявлением устойчивых черт «народной веры», а не «народного безверия»{650}.
Весьма показательны в этой связи судебные процессы о поругании икон. Более чем в 20 следственных делах содержатся доношения о различных случаях оскорбления «святыни». Солдаты Спиридон Дондулин{651}, Григорий Рубанов{652}, Терентий Дружинин{653}, Никита Удалой{654}, Семен Иванов{655}, поп Лукьян Кондратов{656} и др. были виновны в том, что пытались бить и топтать ногами иконы. Рязанский крестьянин Яким Давыдов попортил у иконописного образа «очи»: в 12-летнем возрасте он, по его собственному признанию, «хлебывал в постные дни молоко и над ним де стояла святая икона и показалось ему, что оная икона на него якобы гледит и он де за-остря спицу у тоя иконы глас выкулупил, за что стал быть расслаблен»{657}.
Известны и другие случаи «ругательного» отношения к иконе в XVIII в. Подканцелярист Василий Густышев, глядя на икону, говорил при свидетелях: «Как тебя обложил (сделал оклад к иконе — Е. С.) счастья не имею, и ежели не помилуешь, то обдеру и в щепы разобью»{658}. Крестьянин Яков Телнов, будучи пьян, увидел принесенную в дом икону и произнес: «Я етому... Богу, который Василием Федоровым поставлен на стену, молиться не хочу и свеч ставить не буду»{659}. Крестьянин Петр Иванов обвинялся в 1735 г. в том, что в споре со сборщиком податей на реплику «Ты, Петр, не Бог и кланяться тебе не станут» ответил: «Я лучше Бога, Бог денег не платит, стоит на стене, а деньги платят они, крестьяне». Поскольку Петр Иванов слыл примерным прихожанином, его наказали только «гражданским наказанием» за то, что икону Богом назвал{660}.
В 1741 г. солдатка Матрена Корнилова донесла на лекаря Новгородского архиерейского дома Ивана Иванова сына Цедеркова, что тот хулил иконы. На следствии она сообщила о том, что, не увидев икон в доме лекаря-лютеранина, спросила Цедеркова: «Для чего у тебя Бога нет?» На что лекарь ответил: «Я де сам Бог, везде Бог, человек показует на себе образ Божий», «вот у вас мужик напьется и наестца, и, поехав в лес, высечет деревину, и ту деревину намазав, обложит, да тому вы и молитесь»{661}.
В 1744 г. был осужден крещеный «из персов» Василий Иванов, который, в частности, плюнул на икону, говоря: «Какой де Бог!»{662}.
Писарь Юговского завода Богданов донес на женку Анисью Савину, показав, что в Рождество 1745 г. при гостях, смотря на образ, она кричала: «О Бог, для чего меня не милуешь, мать в гузно, Бог!» На призыв Богданова опамятоваться Анисья ответила: «Я браню не того Бога, которому молюсь, а который в Кунгур ездит». Анисья на следствии объяснила, что отвечала так на то, что подаренные любовницей Богданова подарки он называл «Бог послал!». Следствие по делу Анисьи затянулось и окончилось только со смертью обвиняемой в 1748 г.{663}
Подобные «иконоборческие» преступления в глазах окружающих всегда представлялись особо тяжкими вследствие большого значения иконопочитания в системе православно-догматического богословия и православной религиозной культуры в целом{664}. Тем более что с начала XVIII в. иконо-почитание приобретает в России особый смысл, оказавшись в центре полемики с западной Реформацией и с новоявленными российскими «лютерами и Кальвинами», хулителями икон (а именно через отказ от почитания икон, креста, мощей обнаруживали себя русские вольнодумцы).
Но в приведенных сведениях о кощунственных проступках хулителей святынь нет связи с отрицанием икон, характерным для реформационных учений. Обвиняемые в поругании «святынь» обычно не отрицали иконопочитания и культа святых, не отказывались от внешних проявлений религиозности. Напротив, перед нами проступки, еще и еще свидетельствующие о народном обожествлении икон, о смешении понятий «Бог» и «иконное изображение» («Где твой Бог стоит?»{665}, «Бог денег не платит, стоит на стене...», «Для чего у тебя Бога нет?»{666}). «Преступление» Якова Телнова, не желавшего поклоняться «чужой иконе», отражает также распространенный обычай почитания «своих святынь», отмеченный многими источниками, в том числе постановлением московского собора 1667 г., запрещавшего поклоняться в, храмах «своим иконам»{667}. В большинстве случаи «наказания» икон оказываются, таким образом, лишь проявлениями своеобразного «вывернутого» обожествления святынь{668}.
Уже просвещенным церковным иерархам XVII и особенно XVIII в., знакомым с западноевропейской богословской ученостью, связанным с Киево-Могилянской академией Стефану Яворскому, Феофану Прокоповичу, Гавриилу Бужинскому и др., подобная традиция народного восприятия «икона — Бог», «своя икона — свой Бог» вполне правомерно казалась «идолопоклонством», язычеством. Защищая иконопочитание от протестантской критики, они были вынуждены бороться на два фронта. В «Камне веры», направленном против «лютерской ереси», местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский восклицал: «Боготворящим иконы святыя, анафема, равно якоже и не почитающим иконы святыя, анафема. Погибели же таковых на ком взыщет Бог, аще не на вас, о, иереи!»{669}. Однако, несмотря на введение в исповедный чин вопроса, который должен был задать каждый священник своему духовному чаду: «Образы святые богами не называешь ли?»{670}; несмотря на издание церковных поучений, направленных против обожествления икон, в народном религиозном сознании абстрактное понятие «Божество» осмыслялось вполне материально — прежде всего воплощенным в иконе.
Немудреный расчет и своеобразный прагматизм в сфере почитания икон — также характерные черты массового религиозного сознания. Святым заступникам ради удачи в службе, торговле, избавления от болезней делались специальные пожертвования, к их иконным изображениям «привешивались» дары и символы (это не изживается даже после строжайших указов властей, как, например, указ 1720 г. о запрещении делать «привесы» к иконам){671}. В следственных делах XVIII в. сохранилось подробное изложение речей богохульников с угрозами в адрес икон, святых, Богородицы и самого Всевышнего из-за дурной погоды или неисполненных просьб. Заметим при этом, что икона в православной (в отличие от западнохристианской!) культуре не мыслилась как условное изображение, а осознавалась как «во плоти» явленная божественная субстанция, а потому хула на Бога и поругание иконы становились явлениями как бы одного порядка{672}. Так, санкт-петербургский подканцелярист Василий Густышев «взъярился» на икону из-за того, что его во внеурочное время позвали на службу; солдат Спиридон Дондулин побросал иконы на пол в сетованиях об украденных деньгах.
В 1730 г. дворовый Иван Гурьев сын Столяр, вернувшись в людскую, бранил погоду: «Нельзя за мокротою в конюшню ходить. Я бы взял Бога и бил его в три плети, и высек бы впроводку кнутом». Позднее на следствии Столяр ссылался на пьянство, но все свидетели говорили, что он был трезв. Иван Столяр сначала был отправлен для увещевания в Заиконо-спасский монастырь, где он покаялся и причастился, а потому вскоре Синод счел, что Столяр «в вере сомнения не имеет». Между тем Московская губернская канцелярия и Сенат на основании Соборного уложения вынесли Ивану Столяру смертный приговор; с приговором о сожжении богохульника согласился в конечном итоге и Синод{673}.
Почти то же самое, что и Столяр, произнес в 1736 г. солдат Кексгольмского полка Филипп Мандыхин, который, вернувшись 25 ноября из караула на гауптвахту, сказал: «Вчера было у Бога сухо, а ныне мокро, я бы взял Бога да кнутом и рассек». Оправдываясь, солдат говорил, что произнес только: «У Бога не как у мужика, вчерась было вёдро, а ныне дождь». Но свидетели подтвердили первую версию. В Тайной канцелярии приговорили: Мандыхина нещадно бить кнутом и выслать в Оренбург{674}.
Несколько более мягко бранился в связи с плохой погодой 73-летний солдат Михайла Щукин. В 1746 г. матрос Михаил Тябзин донес о таких его речах: «Вот ныне отставки от службы нет, и правды, как в Боге, так и в царе не стало». Сам Щукин признался только, что сказал, вернувшись в казармы в плохую погоду: «Бог де нас не милует, что смерти не дает, и государи до нас немилостивы, что нам от службы отставки никакой нет». Солдату вменили в вину не богохульство, а только «вольные речи» и наказали плетьми{675}.
Бог в этих случаях представляется «богохульникам» во вполне материальном образе, и суждения о нем вовсе лишены пиетета. Но на наш взгляд, кощунственные высказывания проистекают не из сомнения во всесильности Бога, а от свойственного обыденному религиозному сознанию сближения сакрального с земным и переноса земных отношений на отношения с Всевышним. Аналогичные свидетельства о легком переходе от умилостивления к наказанию святого и святыни есть в материалах разных эпох{676}.
Крайнее сближение священного с низменным, а порой и с постыдным встречается в многочисленных делах о матерной брани святых, Богородицы, Христа{677}. В этих случаях матерная брань как бы удваивает силу кощунственного поругания, если принимать тезис Б. А. Успенского о том, что любая матерная брань и без упоминания священных имен имеет смысл осквернения Матери-Земли, Богоматери{678}.
Вот какая полемика о матерной брани произошла в 1756 г. на мельнице между отставным солдатом Иваном Потаповым и крестьянином Данилой Яковлевым: «Крестьянин Данила Яковлев ево, салдата, увещевал и говорил: «Напрасно де ты матерными словами бранишься — у нас у всех мать едина Пресвятая Богородица». На что он, салдат, сказал: «Я де тое мать и браню, а не оного крестьянина Тихона мать». А потом он же, <...> крестьянин, сказал такими точно речьми: «Поетому-де ты на Христа Спасителя такую хулу понесешь!» На кои де слова он, солдат, сказал: «Что-де я и Христа Спасителя штаны на себе ношу». А потом он же крестьянин Тихон Зимин ему ж, салдату, сказал, что-де ты поетому и угодников ево ни во что стоновишь, на что-де ему Зимину он же, салдат, сказал: «Я де болшей брат Николаю чюдотворцу и Сергию преподобному»». Слова солдата Потапова в Синоде восприняли с беспокойством, солдата подозревали в расколе, в принадлежности к христовщине, но Потапов утверждал, что находится в лоне православной церкви{679}.
Прочие случаи еще более грубы и натуралистичны, но они лишний раз подчеркивают «грубость» веры и крайнее «снижение» значения сакральных символов при их использовании в «грубой повседневности». В 1759 г. был осужден в Тайной канцелярии арестант Михаил Алтуфиев за произнесение матерных слов о Боге: Алтуфиев, недовольный тем, что арестант Собакин был освобожден от каторжных работ по старости (то есть «Богом и государыни указом»), сказал Собакину: «Который тебя Бог определил в престарелые — я де того Бога...» Правда, в свое оправдание Алтуфиев говорил, что имел в виду «татарского бога», но тем не менее он был признан виновным и наказан кнутом{680}.
Аналогично в 1751 г. арестант Пахом Головин обвинялся за ложное кричание «слова и дела», а также за пьяную матерную брань в адрес Христа{681}.
В 1747 г. казак-колодник Иван Бирючев донес, что, будучи в караульной избе, просил палача Петра Шестунича продать ему нательный медный крест, на это Петр Шестунич, «вынув из штанов тайный уд и держа в руке, говорил троекратно: «Вот де тебе крест»». При расспросе Петр Шестунич сказал, что все было в пьянстве, а в трезвости и в мыслях такого кощунства учинить бы не решился. Синод же счел пьянство не извиняющим обстоятельством, назвал палача «всезлейшим хулителем»{682}.
В 1730 г. 19-летний солдат Филипп Сизимин, будучи пьян, сетовал на судьбу и, глядя на икону, говорил: «Ох, Всевышний Творец, долготерпелив Ты....» (далее следовали матерные слова, вынесенные в специальную секретную часть дела). Сизимин своей вины не скрывал, упирая на «безмерное пьянство», но следствие установило, что солдат Сизимин на исповеди не бывал, оставляя покаяние «на старость», «смотря на других, которые так чинили». Исповедав, Сизимина, невзирая на его раскаяние, приговорили к сожжению{683}.
Почти во всех известных случаях к поруганию и кощунству приводит тяжелое положение: для угнетенного и забитого колодника, солдата, крестьянина «кощунственные речи» становились своеобразной психологической разрядкой, иногда это были оговорки и значительно реже — изъявления протеста. В подавляющем большинстве случаев нам известно лишь о единичных «срывах», а не о повторяющихся намеренных речевых провокациях богохульника.
Так, беглый солдат Абросим Никулин матерно ругал Богородицу и Христа тогда, когда его наказывали за побег{684}. Полковой писарь Анисим Ловягин после побоев офицера так говорил писарю Петру Деткову, стыдившему его за матерную брань: «Ну де к матери в... и з Богом, много де богов ныне и бьют, кои в мундирах ходят». После наказания плетьми Ловягина вернули в Астраханский полк{685}. Солдат Алексей Бегунов в 1758 г. «слова такие, что он не знает Бога и всемилостивеишеи государыни, говорил, а при том Бога и все-милостивейшую государыню скверными матерными словами бранил, и слово и дело за собою сказывал, убоясь бывшаго ему за <...> ево вины наказания; и токмо, какими имянно матерными словами Бога и всемилостивейшую государыню он поносил, того он, Бегунов, за тем, что в то время от объявленного чинимого ему жестокого наказания был он в беспамятстве, не помнит, токмо де к говорению тех слов умыслу и злаго намерения никакова он никогда не имел, и с чего де ему все те слова говорить в мысль ево пришли, того он и сам не знает...»{686}. Еще один солдат Лукьян Фролов, когда появилась надежда на облегчение в службе, нашел исключительно непристойный способ выразить свою радость, упомянув Николу Чудотворца: «Дай Бог, чтобы нашему батальону поход сказали, а нас бы здесь оставили, то бы я Николаю чудотворцу триста туров (это слово выговорил скверно) дал»{687}. Заметим, что особенно часто «непристойности» обращены на вершину святой иерархии православной Руси: на Христа, Богородицу{688} и Николу Чудотворца.
Наши материалы о кощунственной брани в адрес святых и Всевышнего до известной степени подтверждают высказывавшиеся в литературе суждения об отсутствии в обиходном сознании одухотворенно-почтительного отношения к святым и святыням. Но в «низовой» сфере недозволенное упоминание «чистого», кажется, приходит на язык лишь для усиления выражения чувств (не важно — гнева или радости). Вынесение сакрального за границы «чистого» пространства (молитвенного текста, текста книжного, пространства храма), упоминание священных образов «всуе» приводят к их «опрощению» и огрублению, и тогда в этой «низовой» сфере сакральное превращается в свои противоположности: «смеховое» или кощунственное, «телесное» или «черное», демоническое.
Некоторые «кощунственные речи» или поругания святыни невозможно правильно оценить вне мифологии богоотступничества и представлений о «черной» магии, когда хула на святое приводит не к безбожию, а к обращению к силам ада и ритуальному попиранию священного{689} (вспомним описанные случаи переворачивания богоотступниками иконы или наступания на крест). Этот аспект богохульства был рано на Западе оценен инквизицией, которая причисляла богохульников к еретикам и осуждала их вместе с ведьмами{690}. Что же в России?
Солдат Михайло Лебедев в 1749 г. рассказал, что неоднократно был бит командирами и просил Бога избавить его от мучения, но помощи не получал. «Чего ради он и хулил имя Божие трилетно и хотел, ежели того мучения избавлен будет, написать своею рукою и дать на себя дьяволу обязательство, токмо того обязательства не писал и не давал, и в том просил прощения». Кроме того, хуля Бога, Лебедев разбил икону с двумя ликами, а разбив пополам, под печь кинул со словами: «Что это не Бог (!), нисколько его, Лебедева, от бедствия не милует, 691 и что ему молиться лучше чорту{691}.
В 1739 г. на Красноярских заводах произошла ссора между солдатом Антипом Барабановым и разночинцем Иваном Пытиным. Пытин сказал: «Можно ли так лгать, скинь крест и надень лапоть!» А Барабанов, показав, что креста на нем нет, якобы произнес: «Мне де креста не надобно, я его чертом ставлю!» Красноярское горное начальство предложило Барабанова казнить, но Синод, разобравшись и не обнаружив богоотступничества и ереси, установил для Антипы Барабанова лишь телесное наказание и ссылку в «монастырские труды» для исправления{692}.
В 1755 г. был осужден за богохульство солдат Ефим Голубков, который в споре во время карточной игры на слова: «... тебя черт!» — ответил: «А тебя Бог...» (отточием мы заменяем матерные слова. — Е. С.). Ругатели-картежники были наказаны плетьми и возвращены в свой гарнизон{693}.
В 1756 г., когда часовой стал унимать бранившихся колодников словами: «Добрые де люди хлеба не ядят, а Богу молятся» — колодник Макар Воробьев выговорил: «Разве де черту молятся, черт у них бог-от»{694}.
В 1751 г. к каторжнику Сидору Базимову, рисовавшему на бумаге образ архангела Михаила, подошел каторжник Федос Сергеев и сказал: «Что де ты за черта, гр...ну мать (выговори то по-соромски, прямо) пишешь?» Обоих каторжников препроводили в Тайную канцелярию, оттуда в Синод, а затем для окончания и решения к епископу Сильвестру Петербургскому{695}.
Есть и такие примеры речей богохульников, в которых вслед за хулой на Всевышнего появлялось обращение к нечистой силе. В 1735 г. в Суздальской епархии в городе Юрьеве-Польском пьяные поп и протопоп, по показаниям многих свидетелей, неоднократно поминали нечистого. Поп Василий неоднократно говорил в церкви дьякону: «Я де чаял, что архиерей прислал к нам диакона, ан де товож диавола»; а протопоп Григорий во время службы призвал к себе воеводу и стал его спрашивать: «Кому петь молебен — черту или Богородице?»{696}.
В 1764 г. в ссоре двух коломенских священников прозвучали очень похожие слова: «Ты бес, а не поп, да и такой же де тебя бес и в попы ставил»{697}.
Впрочем, очевидно, что, в отличие от солдата Михайлы Лебедева, поп и протопоп не богоотступники, в их речи соединение священного и отреченного имеет скорее характер словесной игры, той «игры», которая доставляла удовольствие читателям разнообразных «смеховых» текстов.