Быть может, вечность – это сон одной минуты.

Кто я?

Этот вопрос давно стал секретным паролем к обнаружению самого себя.

Открыв глаза, я не сразу сфокусировал рассеянный взгляд. Вокруг так много золота… Оно горит, разливаясь волнами, закручиваясь в спирали, в воронки и вихри, после распрямляясь и накатывая с новой силой.

Сияющее море света.

Теплые золотые потоки ласкают меня, согревая надеждой. Они посланы из самых высоких миров, сотканы из самых чистых материй.

В этой гипнотической невесомости я мыслю смутно, сонно, понимая лишь то, что плыву куда-то по течению. Туда, куда должен плыть. В полусогнутом состоянии, как эмбрион, и мне удобно. Тело расслаблено в сладкой зыбкой дреме, а разум пребывает в абсолютном доверии и принятии.

Нет, мир не кончился, не потерялся.

Ведь если ты лишен привычных чувств, вокруг все так же правит жизнь.

Что значит осознать свою истинную природу?

Раствориться в абсолютной гармонии космоса. Испытать запредельную любовь во всеведенье, осознаться единым живым организмом. Великим. Вечным.

Пребывать везде и всегда. Там, где прошлое, настоящее и будущее слиты воедино во всех вариациях. Там, где царит абсолютная вечная сила вне добра, вне зла, вне человеческого эго. Проживать одновременно рождение, расцвет и смерть мерцающей сверхзвезды. Видеть, как ее золотые лучи разлетаются по бескрайним просторам, дают начало новой жизни, новому проявлению тебя самого.

Все это – не больше, чем репетиция грандиозного действа, которое развернется, когда мы превзойдем самих себя.

История дополняется и совершенствуется. Это чарующий, слаженный и скоординированный процесс творения.

Моя душа – повсюду. В каждой песчинке, и в каждой галактике – мое убежище. Я слышу голос первоначала, мой голос, звучащий при сотворении мира. Восхищенный, я тянусь к нему, чтобы слиться с Источником в блаженной истоме из красочных ветров.

Новые голоса прорываются сквозь них. Шепчут:

– Ты слышишь нас? Проснись! Проснись!

Они звучат то звонко, то гулко.

Волнообразно.

Тело начинает дрожать и вибрировать. Волнение поглощает меня целиком: прямо сейчас кажется, будто я соприкасаюсь с самим богом!

– Бог еще не добрался до вашего мира, – отвечают они. – В том отношении, с каким вы мыслите, его здесь нет. Бог больше, гораздо больше ваших представлений, вашего понимания.

– Но разве мы – не часть его? – собственный голос слышим издалека, приглушенный, тихий. – Разве он не видит нас? Не слышит? Неужели он где-то далеко?

– Закономерно сказать, что не добрались и вы. Пока что он не видит и не слышит вас, как не видите и не слышите вы самих себя. Он далеко, но лишь до тех пор, пока вы сами не приблизитесь к нему.

– Что же он такое? Какую цель преследовал, запуская танец из туманностей и галактик?

– Он – Многомирье. И то, что за его пределами.

– Не понимаю…

Внезапно захлестнула темнота, а потом…

Мне показали всё.

С первым вдохом Верховного начался исток Многомирья. Абсолютная мощь изверглась в пустоту, расплескавшись в ней пылающими светилами. Так озарившееся Ничто обернулось тьмой.

Вдох Предельного расчертил грани Вселенной, дыхание его пронеслось во тьме, в вихре закружились галактики и заиграли разноцветием пылевые туманы. Так танец Хаоса приобрел порядок.

Вдох Единого бога устроил песню жизни, обитель его наполнилась звуками, ветер подхватил мотив океанов и лесов, рыб и птиц, и всякого зверя, а после всеобщую гармонию дополнил голос человеческий. Так Разум произнес слово.

Но ничто из этого не являлось Началом.

В Начале был тот, кто научил остальных дышать.

Я осознал, что Верховный бог управляет Вселенными, коих множество. Предельный бог заведует нашей Вселенной, нашим Пределом. Единый бог, что объединяет в себе все людские представления о нем, все людские религии, властвует над нашей планетой, Гайей, и если она – наша мать, то Единый – наш отец. Имена условны, главное – суть.

Но вопрос о Начале все еще оставался открытым, и я попросил рассказать об этом как можно яснее.

Перед глазами возникли смазанные образы. В пространстве не было ни центра, ни периферии. Лишь временные пятна, короткие вспышки, но и они сразу затухали.

Но вот большое синее пятно переплелось с оранжевым. Потом к ним примешались желтый, зеленый, голубой, красный и фиолетовый цвета. Они закрутились между собой, постепенно обесцвечиваясь, и вскоре сжались в сияющую белую точку.

Точка стала раздаваться в размерах, как мыльный пузырь. И чем больше он становился, тем сильнее дрожала и проваливалась его тонкая пленка. Пузырь продолжал надуваться во всех направлениях, вытягиваясь то в одну сторону, то в другую. Он был непостоянным, беспокойным, живым. Им правил Хаос.

Переливаясь всеми возможными цветами, поверхность мыльного пузыря стала обретать рисунок. На ней появились сгустки и россыпи блестящих точек, скручивающихся в спирали.

Однажды я наблюдал атмосферную турбулентность. Происходящее на поверхности этого странного мыльного пузыря очень напоминало это явление.

Он продолжал раздуваться, и в какой-то момент я узнал в нем Вселенную. Бесконечную, но замкнутую. Без четких граней, но ограниченную в размерах. Вселенная ежесекундно расширялась – таково прямое следствие течения времени. В свою очередь, у времени есть направление, а значит, есть и начало.

И теперь я наглядно убедился, что начальная точка зарождения Вселенной равноудалена от событий настоящего, она осталось где-то в прошлом, в центре мыльного пузыря. А значит, внутри у него не просто пустота, а все события прошлого. Неограниченное же пространство вокруг пузыря – возможные события будущего.

Рассматривая светящиеся точки на поверхности пузыря, я узнавал в них скопления из сотен миллиардов галактик, туманностей и звезд. Одни вспыхивали, другие тускло мерцали, третьи проваливались в глубь, в прошлое.

И чем больше раздувался пузырь, тем чернее становился. То количество красок и света, что было заложено в самом начале, оставалось прежним, именно поэтому сфера не становилась светлее, разрастаясь с каждой секундой. Множилась только чернота, заполняя пустоту между светилами, а частички света терялись, все больше отдаляясь друг от друга.

«Наш путь окончится в черной бездне, он предопределен. Умирающая Вселенная станет нашим гробом», – мысли Смоура теперь обрели визуальное подтверждение.

Глядя на искаженную провалами пленку, я думал о том, что случится со Вселенной дальше. Как много у нее времени в будущем? Может ли она лопнуть, как мыльный пузырь, и если да, что ей угрожает?

Я обратил внимание на интересную закономерность: материя искривляла пространство, а пространство заставляло ее двигаться. Некоторые воронки на поверхности сферы уходили вглубь и, возможно, достигали центра.

А значит, они замедляли время и возвращались в прошлое. В момент зарождения Вселенной, в то самое Начало. Туда, где не было самого времени или каких-то иных мер. Я мог бы назвать это «ничем», но тогда бы ошибся. Потому что Начало каким-то образом раскалилось, и именно этот жар породил свет и материю. Породил все, что мы знаем о мире.

Разве можно жар назвать «ничем»? Он же является первопричиной жизни, первоосновой Вселенной! Свет, рожденный от этого непостижимого жара, виден до сих пор. Мы называем его «реликтовое излучение».

Однако мир постепенно остывает. Огненные гиганты растрачивают энергию, тускнеют и в конце концов превращаются в холодные глыбы, зависшие в космосе. И наше Солнце – крохотная неприметная звездочка на Вселенских окраинах, без того слабая по сравнению с другими светилами, когда-нибудь потухнет. Как и остальные тлеющие звезды, Солнце будет поглощено черной дырой, провалится в начальную точку, оставив единственный след после себя – тонкую, едва заметную воронку.

Материя стремится к разрушению. Черные дыры продолжат скапливаться, притягиваться, сливаться. Когда останется несколько гигантских черных дыр по разным полюсам уже неузнаваемой бывшей сферы, произойдет коллапс. А в конце останется лишь бешено вращающийся шар весом в тысячи миллионов тонн, сожравший притяжением бесчисленное количество галактик.

Вселенная умрет, обратившись в Начало. Ведь всякое начало подразумевает под собой развитие и завершение. Но что-то подсказывало, что конец будет знаменовать переход, и послужит началом новой Вселенной. Ведь в природе все явления цикличны.

Вселенные, рожденные и умирающие в одной и той же точке, представлялись сейчас бьющимся сердцем. Сокращающимся, пульсирующим, горячим, ЖИВЫМ. Свет вырывается из него, и возвращается обратно… И это единственная стабильная мера.

Будущее встретится с прошлым в той самой отправной точке, без времени, без границ и без пределов. То, из чего появилось пространство и время, обладает совершенно другими свойствами, нежели материя. Поскольку оно, в отличие от материи, существует вне времени и вне пространства.

Так если Начало – жар, вдохнувший жизнь во все сущее, станет ли оно беспокоиться о людях, когда его детище столь велико? Нет, такому богу невдомек наши дурные и добрые деяния. Он не станет следить за нашими грехами и соблюдениями постов, не станет считать наши молитвы или вслушиваться в наши призывы. Он не станет наказывать вора и поощрять щедрого. Этим заняты другие духи, рожденные от главенствующего. А он гораздо больше наших представлений, нашего понимания.

Так что же он такое?

Ответа нет. На этот вопрос не отзовется никто, ведь всякий, кто достиг понимания, уже никогда не вернется. Ни один здешний дух не обладает словом последней инстанции.

Отсутствие истины – необходимое условие для развития каждой отдельной души и Вселенной в целом. Ни Святые, ни их посланники, ни пророки не имеют права отнимать у разумного существа возможность выбора собственного пути. Общей «правильности» попросту не существует.

Каждый сам должен постигать Абсолют и не останавливаться на пути к пониманию. А главное – не принимать узнанное за истину и не выдавать ее как истину другим. Поэтому никому не позволено узнать Творца или его замысел. Однако вы не ошибетесь, если назовете его РАЗУМ.

МЫСЛЬ – единственное, что может не подчиняться физическим законам. Она существует вне времени, вне пространства и вне материи. Но именно МЫСЛЬ послужила начальной средой для их дальнейшего развития.

Единственное, что нужно мысли, – РАЗУМ. Значит, мысль, пробудившая Вселенную, – проявление разума. И он, не подчиняясь ни времени, ни физическим законам, обладает совершенно иными свойствами.

Все сущее рождается, изменяется и умирает. И наперекор механизмам, благодаря которым существует Многомирье, Абсолют неизменен, постоянен и вечен.

И все-таки…

Разум – это следствие.

– Жар, что ты сейчас ощущаешь – ЭНЕРГИЯ, – сказали здешние духи. – Она является всему причиной. Ей пронизано все: люди, планеты, звезды, галактики. Все, что ты видишь, – следствие энергетических всплесков.

– Но ведь не всякая энергия обязательно должна быть разумной, – отозвался я. – Иногда она так и остается энергией с едва уловимыми зачатками сознания, а то и вовсе без них. Энергия, заложенная в камне, не сумеет превратить его, скажем, в растение. Хоть миллион лет ему отведи, камень не научится быть деревом.

– То, что существует пассивно – не одухотворено, – ответили мне. – Энергией пронизано все вокруг, но только разумная энергия является духом. Разум проявляется в совершенствовании, в прогрессе, в постоянном учении. Разум нуждается в активности, в умении применить энергию так, чтобы приумножить ее. Без него Вселенная была бы лишь потенциалом.

Теперь все стало на свои места. Я в полной мере осознал тот Источник, благодаря которому появилась Вселенная.

Однако странный трепет не покидал меня. Наоборот – он усиливался.

В следующее мгновение здесь, прямо вокруг меня, в безвременном пространстве Многомирья, начали проявляться мерцающие ленты жизней. Моих жизней, жизней родных и близких людей.

Переплетения всех судеб в мироздании. У каждого есть свои ленты. Не одна, не две – много. Мы можем выбирать и создавать новые витки, новые судьбы. Просто сейчас я не вижу их все, потому что в том нет надобности.

Память обо всем произошедшем вспыхнула с такой силой, будто я никогда ни о чем не забывал. В голове – каждая деталь, каждая мелочь. Данные открыты, они проплывают передо мной, как спутанная кинопленка.

Стоило подумать о каком-то эпизоде из прошлого, как лента с этим фрагментом сама притягивалась ко мне. Заглядывая туда, я понимал: каждое минувшее событие реально до сих пор, оно где-то существует, никуда не исчезло и проигрывается, повторяясь снова и снова. Отсюда я не могу на него влиять.

Ленты жизней не разорвать, не распутать и не связать в натяг.

Одна из таких лент поведала мне историю Луксианы. Только здесь я не погружался в отдельные эпизоды, как в храме Эстис, а смотрел на происходящее свысока, улавливая суть в общих чертах.

Мы впервые столкнулись погожим летним днем в сквере Рене Вивиани. Прохожие посмеивались над картиной, которую я писал, но Лукс, подойдя, сказала:

– Какое интересное виденье мира. Никогда не видела таких смелых мазков.

– Благодарю вас, мадам.

– В тени этих робиний [7] столько печали, словно они научились тосковать. Как вам удается так передавать чувства?

– Я пишу, чтобы справиться с тем, что на душе. Мы все тоскуем по чему-то утраченному, мучимся от одиночества или непонимания. Важно найти способ выражать это, иначе можно сойти с ума.

– Это верно, – кивнула девушка. – Сколько стоит ваша картина?

– Она еще не закончена.

– Не тороплю.

Лукс села на скамейку, открыла книгу и принялась читать, изредка поглядывая на процесс. К вечеру, когда я складывал мольберт и кутал палитру в тряпку, она вновь подошла и отсчитала щедрую сумму.

– Мадам, краскам нужно высохнуть!

– Неужели воздух в моем доме не подойдет? – засмеялась она.

Я улыбнулся и отдал работу.

Теперь по вечерам, заваривая душистый чай, Лукс смотрела на мою странную для того времени картину и размышляла о том, как художникам удается замечать редкую неуловимую красоту. Красоту, ускользающую от невнимательного взора обывателей. И обещала себе точно так же замечать все прекрасное, что ее окружает. А еще она хотела приобрести серию моих работ, украсить ими гостиную, затем кухню, а потом и весь дом.

Она часто приходила в тот сквер, искала художника, но напрасно. Ведь вскоре после нашей встречи на меня напали в переулке и отняли не только последние деньги, но и жизнь.

Ее горячее желание встретиться привело к тому, что в следующей жизни мы родились по соседству. Мне было шесть, когда ранним утром за стеной раздался крик новорожденного.

Я видел, как Лукс росла и понемногу училась всему тому, что я уже умел. Свой первый шаг она сделала навстречу мне. Первые осмысленные слова сказала тоже мне. Я читал ей сказки, учил считать и присматривал всякий раз, когда ее родители нуждались в помощи.

Только мы не успели повзрослеть вместе – болезнь забрала меня слишком рано, а Лукс так и не смогла забыть соседского мальчишку.

Вновь переродившись, я с юности торговал пряностями на рынке. Увидев меня, Лукс сильно испугалась. Она подумала, что страх возник из-за того, что мое лицо изуродовано шрамами, но на самом деле это ее душа боялась снова меня потерять.

Едва взглянув в мои глаза, она поняла, что каким-то странным образом уже влюбилась. Подавляя стеснение, осмелилась заговорить. Мы перекинулись всего парой фраз, однако дружба так и не состоялась: семья Лукс вскоре переехала из города.

Сколько раз мы с ней еще встречались… Пусть мимолетным взглядом, случайным, ускользающим. Этот взгляд она всегда узнавала, а я – всегда нет.

Даже когда я готов был поддаться странному предчувствию и поверить, что раньше встречал ее (быть может, в прошлой жизни), когда думал, что глаза цвета чистой воды некогда смотрели в мои, тут же одергивал себя мыслью: «Нет, этого не может быть. Так не бывает».

И Лукс, надеясь на еще одну встречу, снова бежала за мной в Асперос.

А потом мы с Альенис наконец встретились. В мою жизнь ворвался смысл, и дух впервые ощутил то, что люди прозвали любовью.

Лукс жила в том же городе, что и я. Она росла с пьющим отцом и очень терпеливой матерью, которая больше всего боялась, что семья распадется. Поэтому, когда отец напивался и приходил в ярость от малейшего пустяка, лупил мать и швырял в нее всем, что подворачивалось под руку, Лукс старалась защитить ее, прикрывая собой. Надеясь, что пьяный отец не ударит хотя бы собственную дочь.

Если бы не ее попытки разнять родителей, они в пылу поубивали бы друг друга. А потом отец поставил на дверь детской комнаты замок и начал запирать дочь, чтобы та не мешалась.

Своему образу жизни он находил одно объяснение: жена-неумеха и непутевая дочь. Брал на себя роль несчастной жертвы с опустившимися руками. Если жена забирала бутылку, он возмущался, что его никто не понимает и не любит.

Лукс действительно его не любила. Особенно она это понимала, когда отец пропивал деньги, отложенные ей на сапоги или куртку. Из-за этого девочка всегда ходила в обносках, носила протекающую обувь, чем вызывала насмешки в школе.

Как можно любить родителя, который в силу собственного безволия превратил твою жизнь в ад? Искалечил с малых лет твою психику? Можно ли любить человека, который морил голодом, бил, издевался над тобой и над матерью? Из-за кого всю жизнь живешь в состоянии непрекращающегося стресса и унижения?

Порой жизнь – пытка. А за пытки не любят.

Для Лукс даже ее крошечная комната никогда не являлась безопасным местом. Слишком много выпало на долю этой девочки вечеров, когда она, склонившись над тетрадями, роняла на страницы слезы. Глядя, как расплываются чернильные буквы, она твердила: «Нужно решать уравнения – завтра контрольная», а за стеной все громче раздавались крики родителей.

Пьяный отец упрекал мать за то, что в холодильнике прокис суп, а она никак не может умолкнуть, зля его еще больше. Сейчас он снова поднимет руку, и Лукс ничем не сможет помочь, сидя за запертой дверью.

Раздался глухой удар, а потом материнский вой.

Соседи застучали по батареям.

Как же стыдно встречаться с ними в подъезде! Люди, у которых мирная семья, просто не в состоянии понять подобные проблемы. Они не верят, что кто-то может жить в кошмаре изо дня в день, из года в год. Поэтому у нее никогда не было друзей. Она сама отгородилась от всех, чтобы никто из сверстников не видел запойного отца, грязную вонючую квартиру, заплаканную нервную мать.

Снова удар, мат, истошные вопли. Скандал кипел, а несчастная девочка в соседней комнате отчаянно пыталась подавить рыдания и решить, наконец, проклятое уравнение!

Они могли ругаться часами. А когда отец уходил за выпивкой, мать сразу же находила повод, чтобы сорвать гнев на дочери. На вымытой посуде обнаруживались прилипшие кусочки еды, на расческе – волосы, на подоконнике – пыль. Она специально искала непротертые места, проводила там пальцем, и, если на нем оставалась грязь, ругала за плохую уборку.

Доходило до того, что дочь наводила порядок целый день, но, когда мать искала, соринки все равно находились. И Лукс в очередной раз слышала: «Ни на что не годна!»

– Руки из задницы! – кричала мать. – Вся в отца! Такая же эгоистка и лентяйка! И не стыдно вам сидеть на моей шее?! Я устала тянуть всю семью, от вас никакой помощи!

Если дочь пыталась оправдаться, мать приходила в еще большую ярость и лупила ее.

Каждый день после школы, перед тем как приступить к урокам, Лукс выполняла домашние обязанности. Ее никогда не хвалили за это. Наоборот, перед любым делом она точно знала, что ее ждет, ведь девочка всегда оказывалась виноватой. Каждый раз оставалось что-то недоделанное, недомытое, недостиранное. Ее помощь по хозяйству неизменно оканчивалась скандалом, и как бы она ни старалась – все всегда было не так.

Лукс не понимала, для чего появилась на свет и в чем провинилась, если вынуждена так страдать. Я слышал крик ее израненной души. Ей хотелось перестать существовать или хотя бы больше никогда не видеть этих тиранов, породивших однажды ее на свет. Она пообещала себе хорошо учиться, чтобы скорее устроиться на работу, снять жилье и обрести покой. И училась лучше, чем просто хорошо.

Пришло время, и Лукс переехала, волею судьбы поселившись в доме напротив моего. В новой квартире царило то, чего она не знала раньше, – уют. Под тихое звучание старого проигрывателя девушка развесила картины, расставила горшки с цветами, разбросала пестрые подушки. По вечерам зажигала большие свечи, и квартира наполнялась запахом яблочного пирога да жасминового чая.

Но как бы она ни бежала от непутевых родителей, они всегда незримо присутствовали рядом. Ни на секунду девушка не забывала о скандалах и побоях. Ее преследовал запах прокуренных стен, алкоголя и отцовского пота, месяцами забывающего помыться, делающего под себя лужи, которые приходилось вытирать то ей, то матери.

Если с детства жить в страхе, в беспокойстве, в нелюбви, это обязательно оставит отпечаток на психике. Без последствий подобное пережить невозможно.

Ложась спать уже в новой квартире, она все время боялась, что за стенкой вот-вот начнутся крики. Она накрывалась одеялом с головой и тряслась, тряслась, пока не проваливалась в такой же беспокойный сон. От каждого шороха просыпалась, прислушивалась, а если уснуть больше не получалось, шла на кухню, делала какао и подходила к окну.

Вскоре она заметила, что я тоже не спал по ночам. Свет в моем окне приходился так кстати. Он спасал девушку от одиночества, а силуэт со временем стал образом идеального человека. Ей нравилось мое молчаливое присутствие. Постепенно она привыкла ко мне и даже поверила, что мы родственные души.

Она никогда и никому не открывала своих тайн, не делилась внутренней болью, училась справляться с трудностями в одиночку, а теперь, глядя на единственное светлое окно впереди, понимала: там живет тот, кто поймет ее и услышит.

В один из дней, набравшись храбрости, она пересекла двор, вошла в нужный подъезд, поднялась на седьмой этаж и стала ждать, когда придет таинственный незнакомец. Когда я вернулся с работы, Лукс притворилась, что звонит в соседский звонок, а сама изучала мое лицо, пока я открывал дверь. «Слишком красив», – подумала она. В ней разом проснулись комплексы и вспыхнула неуверенность.

Она так и не осмелилась завязать разговор. Все репетиции прошли даром из-за того, что я оказался слишком хорош собой по сравнению с ее ожиданиями.

Войдя в квартиру, я захлопнул дверь. Повалившись на диван, уставился в телевизор и никак не подумал бы, что взволнованная девушка все еще стоит на лестничной площадке и не может отдышаться.

Теперь я казался еще идеальней. Еще недостижимей. Продолжая погружаться в выдумку, Лукс выучила дорогу, по которой я шел домой. Ее одолевало странное чувство, что она ни в коем случае не должна оставлять меня. Девушка мечтала хотя бы раз пересечься взглядами, но я по-прежнему не замечал ее.

То, что Лукс порою казалось самообманом, являлось памятью духа. Прошлые воплощения сыграли с ней злую шутку. Она стала их несчастной жертвой, чтобы однажды… спасти мою жизнь.

Это был самый короткий роман для нас обоих.

Я выпустил из рук ленту жизней Луксианы и обратился к другой. Двигаясь по линии прошлых воплощений, с момента разделения души Юны, я вытягивал информацию, как ведро из глубокого темного колодца.

Альенис… Моя дорогая сестра. Мы так стремились найти друг друга на протяжении всего существования. С тех самых пор, как пережили разделение.

Случайность разбросала наши одинокие души на разные полюса мироздания, но каким-то неведомым чудом мы ощущали притяжение. Я не видел ее, но точно знал – она существует. Наши направления обещали сойтись в одной точке, и мы самоотверженно преодолевали все преграды и любые расстояния в надежде, что однажды наши руки соприкоснутся.

Пока я вился лозой дикого винограда где-то в Месопотамии, она все еще носила ангельские крылья, нежно наблюдая за мной. Пока я был коричневым палочником на вулканическом острове, она спускалась все ближе и ближе к Асперосу, всякий раз оберегая от опасностей.

Во Вьетнаме я родился собакой динго. Она впервые потеряла меня из вида, но нашла свое призвание в театрах Иераполиса и была относительно счастлива. Когда я охотился на крокодилов в Новой Гвинее, рискуя жизнью, она завораживала танцами простой люд где-то в Индии.

Пока нищий художник умирал с голоду под Парижем, она давала концерты в роскошном дворце, собирая вокруг самую искушенную публику. Эти люди, разодетые в шелка и бархат, владели бо́льшими деньгами, чем могли потратить. Однако они замолкали, боясь спугнуть волшебство, которое Альенис извлекала скользящими по клавишам рояля пальцами. Люди наслаждались чарующими звуками музыки, которую она принесла с собой из ангельской обители.

Альенис пережила художника на двадцать лет, а я успел отжить еще одну маленькую жизнь в рыбацкой семье, умерев от туберкулеза в шестнадцать.

Менялись лица, имена, страны, эпохи, но наша тяга оставалась неизменна.

Перед каждым воплощением в момент перехода я упрямо твердил: еще тысячу жизней проживу, сотню раз обогну Земной шар, возведу храмы, дворцы, пирамиды и разрушу их, десятки войн отвоюю, закружусь полуобнаженный в плясках у костра и в чинных нарядах на помпезном балу среди господ, переплыву моря и утону где-то между берегами, поднимусь в небо на воздушном шаре или задохнусь в угольной шахте… но ее никогда не забуду!

Это несправедливо, но даже миры наших сновидений ни разу не пересеклись. Там, где не должно быть никаких ограничений, нам не суждено было встретиться. Каждый пытался докричаться в тревожной полудреме, дотянуться, но, не нащупав ничего, мы просыпались от едкого страха и больше не смыкали глаз. А на дрожащих ресницах мокрыми слезами замирал немой крик отчаянных душ.

В ночной тиши, глядя в потолок под неистовое биение сердца, мы в тысячный раз клялись, что встретимся.

Будучи моментом пробуждения для остальных, для нас смерть означала лишь мучительное осознание: предстоит еще множество перерождений в тоскливом ожидании друг друга. Все, что оставалось – прогонять вязкую тоску и бросаться в новый жизненный вихрь. Раз за разом. И нас упрямо разбрасывало в противоположных точках земного шара.

А когда, наконец, мы встретились, проявили всю любовь, на какую только были способны. Любовь, на которую имели право брат с сестрой. Не преступив черту. Сохранив достоинство.

Сколько раз она пыталась рассказать все это…

Каким-то невероятным образом сестра все понимала. Она ведь с детства была особенной: рано начала ходить и сразу же побежала, заговорила раньше сверстников и раньше научилась читать. Все ей удивлялись, а некоторые думали, что она гений. Но сестра просто помнила, как все это делается, поскольку проделывала это гораздо чаще, чем остальные.

Однако жизнь в материальном мире ей не подходила. Она всегда знала, что принадлежит другой реальности, совсем не похожей на эту. Ее рисунки стали окном в то царство, где правят доброта, умиротворение и любовь, в них она находила временное убежище, отдыхала от суеты. Сестра жила фантазиями, которые оказались куда более реальными, чем Асперос.

Оказывается, она ничего не придумывала, все идеи брала прямо из Эйдора. Симпатичные домики на окраине сверкающего леса, ступенчатые озера, фантастические птицы, хвостами переходящие в радугу… Она помнила. И потому не расставалась с верой в нечто большее, что не в состоянии описать сухой логикой или одним умом. А я смеялся. Начитанный, но бесконечно глупый.

Как много я хотел бы сейчас исправить! Вернуть к жизни Луксиану, родителей, наш с сестрой дуб.

Но как? Как это сделать?!

– Все возможно, если двери не заперты, – родной голос осветил тишину.

Рядом появился старец-праотец, и вновь я ощутил, как сильно он меня любит. Точно так же, как ощущал это в нашу первую встречу, и в каждую последующую.

«Все возможно, если двери не заперты».

Что это значит для меня?

Отсюда я видел время. Его частицы нарушают принцип причинности. В нем существует все, что можно представить. Все события прошлого, настоящего и будущего множественны в своих вариациях. А время… Оно не движется в одну сторону, оно не прямолинейно. Это не река, как мы привыкли думать, а глубокий бескрайний океан, в котором наши жизни – одинокие лодки, плывущие только носом вперед.

Время не прямолинейно. Так как же этим воспользоваться?

– Перекроить реальность просто, когда понимаешь, как временем управлять, – сказал старец. – Высшие духи не видят будущее так, как вы себе это представляете. Они просчитывают, видя очень много вариантов.

Его мысленный поток отражался прекрасными фрактальными узорами. Они заполняли своей возвышенностью все пространство.

Наконец я понял его истинное значение в моей жизни. Этот дух несет ответственность перед высшими силами за все мои поступки. Вместе со мной. Он всегда рядом, всегда на моей стороне. Он никогда не сделает мне зло и всегда будет искренен. Он – воплощение моего Высшего Я, мой ангел-хранитель, хотя это сугубо выдуманное людьми понятие.

У каждого есть такой дух. И он появляется только тогда, когда без него нельзя.

– Какой вариант судьбы из всех возможных ты считаешь единственно верным для себя сейчас? Единственно нужным твоему циклу жизни? – спросил он.

– Неужели я смогу что-то изменить?

– Возможно. Зависит от задумки.

Мне вдруг вспомнился известный фантастический рассказ. По его сюжету, группа людей отправляется на сафари в мезозойскую эру посмотреть на живых динозавров [8]. Им велено ни в коем случае не сходить со специальной тропы, чтобы случайно не задеть и травинки. Поскольку любое, даже малейшее вмешательство в прошлое может повлечь за собой непредсказуемые потрясения всей дальнейшей истории.

Чтобы не внести изменения в будущее, люди ведут себя осторожно, а перед возвращением уничтожают все следы своего пребывания. Однако, оказавшись в своем времени, они обнаруживают, что мир все-таки изменился. И язык теперь другой, и город другой, и власть другая. Оказалось, один из них ненароком раздавил бабочку, заступив за тропу. Вся история мира изменилась только из-за того, что когда-то раньше срока погибло одно-единственное насекомое.

Посыл произведения прост: вторгаться в прошлое нужно очень аккуратно. А сейчас на кону история сразу двух миров – Аспероса и Эйдора. Баланс нарушать нельзя. Нужно учесть, что даже незначительное воздействие может иметь катастрофические последствия.

Чтобы не вмешиваться в ход жизни Альенис, чтобы сохранить их с Андрасом чувства и все то, чему я и остальные научились, мне ни в коем случае нельзя затрагивать нынешние события мира духов. Иначе произойдет эффект бабочки, и тогда Асперос изменится, Эйдор изменится. Изменится все.

Мне нельзя вмешиваться в жизни других, если они живы. Нужно влиять только на собственные поступки, иначе можно навредить всему.

На самом деле… нужно исправить только одно событие в материальном мире. Событие, из-за которого погибла Лукс, из-за которого ушли из жизни мои родители.

Я должен вернуться туда, где закончил. В ту злополучную ночь, когда свел счеты с жизнью.

В тот момент я хотел, чтобы мое тело нашли как можно скорее, именно поэтому не стал запирать дверь на замок.

Старец ждал.

– Если б можно было сделать… некую временную петлю, – неуверенно предположил я. – Сохранить все события Эйдора, но при этом вернуться в ночь моей смерти и каким-то образом спастись…

Праотец кивнул, тем самым давая добро на развитие этой версии.

– Но как мне спастись, если я УЖЕ наглотался таблеток? – Я схватился за голову. – Кто-то должен найти меня до того, как сердце остановится. Тогда будет шанс выжить.

– Каждый вариант событий реален, – напомнил старец.

И тут меня осенило:

– Лукс знает, где я живу! В доме напротив! Всего пара минут, чтобы добежать!

– Это может сработать. Адвены готовы на подобные корректировки. Однако, надеюсь, ты понимаешь – у всего своя цена. Высшие силы не тратят жар Источника впустую.

– Понимаю, – коротко кивнул я, ожидая пояснений.

– Они будут ждать от тебя ответного действия и спрашивать будут очень жестко.

– Не представляю, какую пользу могу принести. Все ценное, что я узнал, произошло в Эйдоре, но физический план мгновенно сотрет память об этом мире. Никто в Асперосе не помнит событий из мира духов. Никто.

– Значит, ты хочешь рассказать людям свою историю?

– Я хотел бы изменить положение дел хотя бы отчасти. Чтобы люди чаще задумывались над своим развитием, шли по пути просвещения. Наша планета заполнена людьми, которые ощущают безнадежную пустоту и не видят смысла жизни. Они приносят боль себе и окружающим. Все больше людей забывает о своей связи с духовным. Конечно, религий много, но именно это все чаще вызывает подозрения. Только мудрецы видят во всех религиях одного и того же бога, видят лишь одну абсолютную Истину, и все остальные истины проистекают из нее. А потому, религия, не вызывающая сомнений, должна быть единственной.

– И что же, ты намереваешься сокрушить мировые религии? – Старец внимательно посмотрел в мои глаза.

– Нет, вовсе нет, – поспешил объяснить я. – Но я мог бы помочь людям приблизиться к правде, тогда все их дальнейшие поступки станут ей созвучны. Ведь когда я сам обрел эту связь, во всех моих поступках и взаимоотношениях отразилось единство со всей жизнью во Вселенной. Хотя, конечно, мой опыт являет собой лишь малую часть этой правды… – запнулся я.

– Мы все здесь лишь заглянувшие, – мягко произнес старец. – И не в состоянии получить полное знание о мире, который непрестанно меняется.

– И все же я обрел гармонию и мог бы поделиться с людьми опытом пребывания в мире духов. Мог бы написать об этом книгу. Чтобы каждый, кто ее прочел, научился по-своему ладить с мирозданием. Альенис всегда мечтала, чтобы человечество сплотилось, пришло к единству и научилось слаженно мыслить в интересах всего общества, а не отдельных государств или личностей. Возможно, нашими общими усилиями ее мечта когда-нибудь осуществится.

– Что ж, достойная цель, – улыбнулся мудрец. – Но, чтобы переубедить одного, будь готов к тому, что тысяча сочтет за психа.

– Это не страшно. Вопрос лишь в том, оставят ли мне Адвены воспоминания об Эйдоре или нет.

– Память об Эйдоре – это власть. Делиться с ней нужно осторожно. Если убедить людей в том, что после смерти существование продолжается, жизнь в материальном мире не будет стоить НИЧЕГО. Твоя затея очень опасна, Шейн.

– Она сработает, если все правильно и аккуратно донести. Ведь кто расскажет о последствиях самоубийства лучше, чем тот, кто сам был черноруким? Я напишу художественный роман! Еще одну сказку о мире духов без каких-либо утверждений.

И все же старец сомневался.

– Когда все случается так, как ты задумал, приходит изумительное чувство могущества, – произнес он. – Чтобы это тебя не сломало, Адвены сотрут память об Эйдоре сразу после того, как ты завершишь книгу. Они обеспечат ей дальнейшее будущее, расчистят путь вовне, но уже без твоего участия в процессе.

Я легко с этим согласился, поскольку корыстные цели не преследовал.

Старец наградил меня мощной волной любви:

– Если твоя книга поможет обрести гармонию хотя бы одному человеку, значит, все не напрасно.

Он протянул руку, и когда я взял ее, мы переместились к ленте жизней Луксианы. В тот самый момент, когда она крепко спала, а в доме напротив я уже приготовил таблетки.

– Она меня услышит? – спросил я у старца, глядя, как веки девушки дрожат от сновидений.

– Услышит.

– Наташа, послушай меня сейчас, – я обратился к ней, считывая имя данного воплощения, с трудом подавляя нервную дрожь. – Послушай внимательно! Человеку в соседнем доме очень нужна твоя помощь! Ты знаешь, о ком речь. Знаешь его лицо, знаешь квартиру! Пожалуйста, поторопись! Он не закрыл дверь! Слышишь? Он не закрыл дверь!

Девушка вздрогнула, открыла глаза, и резко села в кровати, пытаясь отдышаться.

– Не закрыл дверь… – растерянно повторила она. – Не закрыл… О господи!!!

Подскочив, она случайно столкнула с тумбочки кубик Рубика, но, не заметив этого, выбежала в темный коридор, схватила ключи, быстро набросила на плечи куртку, и побежала. Босиком, по лужам, задыхаясь и едва не падая, чтобы только успеть.

Я слышал ее сбивчивое дыхание и думал, что все события моей жизни снова поменяли позиции, как цветные грани этого кубик Рубика. И сейчас невидимая рука вращала его как хотела. Вся моя судьба с момента возникновения души была в этих руках. Все события жизни подчинялись чьей-то руководящей воле.

Прямо сейчас разрушались все устоявшиеся правила и ограничения. Рассыпалось все, что со мной когда-либо происходило. Снова.

Все наши перевоплощения, из жизни в жизнь, вели к этому моменту.

Мое окно напротив ее окна.

Девушка ворвалась в подъезд, преодолевая этаж за этажом. Она почти на месте, а значит – пора просыпаться.