Когда человек готов спрыгнуть с крыши, все, что может его остановить, – это попутный ветер.

Во дворе кто-то затеял игру в прятки. Мы с сестрой и еще с несколькими ребятами решили убежать дальше обычного.

– Здесь нас точно не найдут! – хихикал соседский мальчик, озираясь по сторонам. – Кажется, об этом месте больше никто не додумался!

Мы сидели на корточках в проеме жилого дома за пышными кустами цветущей сирени, между двух клумб, наблюдая, как остальные грустно выходят из своих убежищ. Нашли всех, кроме нас, чему мы несказанно радовались. А здесь еще и разговаривать можно было во весь голос – никто все равно не услышит.

– Смотрите, птенцы! – сказал один из мальчишек, указывая на что-то маленькое, грязное, лежавшее на земле.

Мы подошли ближе. Бледные розовые тельца с выпуклыми черными глазами неподвижно лежали, пока их пожирали муравьи. Один уже превратился в обглоданный скелет.

– Не похоже на птенцов, – произнесла сестра, нахмурившись. – Они совсем лысые!

– Они такими вылупляются из яиц! – объяснил старший мальчик.

– Что с ними? Почему столько муравьев?

– Они их едят, – важно сообщил тот, наблюдая за процессом.

– Давайте их прогоним? – предложил я, видя слезы в глазах сестренки.

– Зачем? Уже поздно.

– Поздно? – переспросила сестра. – Это как?

– Они умерли. Видишь, один уже превратился в скелет? – Старший мальчик присел на корточки. – Все живое умирает и превращается в скелет!

– И люди? – недоверчиво спросил я, глядя на свои руки. Значит, где-то внутри них он и находится… скелет. Интересно, зачем? И кто его туда засунул?

По спине пробежал холодок.

– И люди.

– Но я не хочу становиться скелетом, у него ничего нет, кроме костей, – заплакала сестра. – Вот он какой страшный, пустоглазый!

Я обнял малышку, гневно глядя на двух оболтусов. Зачем рассказали?!

– Все равно это не скоро. – Те поспешили загладить вину. – Люди лет сто живут!

Сто лет показались действительно очень большим сроком, но перспектива рано или поздно превратиться в скелет все равно не давала покоя.

– А что потом? После скелета? – с надеждой спросила сестра, растирая слезы по щекам.

– В землю закапывают…

– Ты чего? Сначала ведь закапывают – а только потом скелет! – перебил старшего соседский мальчик.

– Ну да, – согласился тот.

– А потом? – снова спросила сестра.

– Потом – все. Будешь там мертвый лежать всегда. Или найдут потом случайно, да в музее поставят, как динозавров.

Сестра принялась ощупывать свои руки, шею, голову. Внутри действительно твердо.

– Как мертвое может быть внутри живого? – спросил я у старших ребят, и те лишь пожали плечами.

– Эй, я нашел их!!! – раздался радостный крик позади.

Мы обернулись – к нам бежали остальные ребята.

– Тихо вы, тут птенцы мертвые!

Все моментально позабыли про игру. Один мальчик поднял с земли ветку и пошевелил ей одного из птенцов. На ветку сразу перебежало несколько муравьев, и он ее отшвырнул.

– Их надо похоронить.

Через час мы пришли домой, грустные и подавленные, с руками по локоть в земле. Вымыв их с мылом и подойдя к отцу, мы в один голос спросили:

– Папа, что такое смерть?

Отец удивленно посмотрел поверх газеты:

– Вам рано еще об этом думать.

– Мальчишки во дворе сказали, что нас однажды не будет! – выпалила сестра, надеясь, что отец сейчас рассмеется и объяснит, что те пошутили.

– Всех когда-то не будет. – Он отложил газету.

По телу побежали мурашки.

– И вас с мамой?

Кивнул.

– А как этого избежать? Ведь Кощей – бессмертный! Должны же быть еще такие, бессмертные!

Отец усадил нас на колени:

– Дети – это и есть бессмертие. В вас – наша частичка. Половинка от папы, половинка от мамы. Когда нас не станет, будете живы вы. У вас появятся свои дети и внуки, а потом – правнуки. В каждом из них будет и наша частичка. Мы все еще будем жить во всех вас.

– А в тебе тоже есть дедушка? – Сестра напряженно присмотрелась к папе.

– Конечно. И бабушка.

Я вглядывался в его лицо и не видел ни малейшего сходства. Дедушка был старый, седой, у него нос с горбинкой, усы, и волосы по вискам кудрявятся. Папа совсем другой!

И во мне нет ни мамы, ни папы, только я! Я не умел ничего из того, что умели родители, не знал ничего из того, что знали они! Даже когда я подрасту, все равно ими не стану. Я совсем, совсем другой. Во мне даже сестры нет, а ведь мы родились в один день! Мы ни чуточки не похожи на родителей, да и друг на друга не особенно. Только чуть-чуть, еле уловимое внешнее сходство. А внутренне так и вовсе разные!

Ответ отца я воспринял как обман.

Отвернулся к телевизору. Там шел фильм про магов и драконов.

– Пап, а драконы существуют?

– Только в кино, – ответил он.

– Но крокодилов и слонов я тоже видел только по телевизору, а ты говорил, они настоящие.

– В городском зоопарке есть крокодилы, мы туда обязательно сходим, – сказал отец. – А слонов фотографируют путешественники в своих экспедициях в дальние страны. Ученые изучают этих животных и рассказывают о них в документальных фильмах, а не в придуманных сказках.

– Зачем тогда нужны придуманные сказки? – вмешалась сестра. – Зачем телевизор нам врет?

– Фантазия украшает наш мир и делает его бесконечно богатым, – ответил папа.

Перед сном, лежа в соседней кровати, сестра размышляла:

– Не думаю, что во мне живет мама. Ведь она еще есть, она жива, она с нами. Мама – это кто-то другой, кого больше нет. Так же и мы – были кем-то другими, а теперь мы – это мы. Просто оказались здесь, в этом городе, в этой семье.

– Я не помню, что был кем-то другим, – отозвался я, перевернувшись на другой бок.

– А я раньше была лошадью.

– Почему это?

– Мне часто снится, как я несусь по зеленому лугу. Кругом все светлое и солнце над головой. Тепло. Я чувствую, как развевается грива, стучат копыта. Все кажется взаправду, даже непонятно, что это лишь сон.

– Во сне всегда непонятно, что это сон, – буркнул я.

– Неправда! Я почти всегда понимаю, что сплю. И тогда ем конфеты, на каруселях катаюсь всю ночь… Зову тебя, а ты не приходишь! Но иногда вспоминаю, что была лошадью.

– А я, наверное, микробом был, потому что совсем ничего не помню, – сквозь сон проговорил я и провалился в безмятежность.

Мы с сестрой шагали в новеньких резиновых сапогах за учителем. Кругом лужи, но прыгать по воде нельзя – мама не разрешила. Можно запачкать одежду.

Класс весело гудел – школьный поход в зоопарк был долгожданным событием. Свежий воздух, красивая золотая листва на деревьях, и много интересного впереди – по сравнению со скучными уроками внутри тесных классов это было самым настоящим счастьем!

– На обратном пути будем собирать букеты из листьев для наших мам! – объявила учительница, раздавая билеты и напоминая, что каждый должен выбрать и зарисовать любое понравившееся животное.

Пройдя мимо контролера, сжимая билет в руках, чтобы не потерять и чтобы никто не отнял, мы оказались во дворе зоопарка. Всем не терпелось поскорее увидеть настоящих животных, и учительница повела нас к вольерам.

– Как называются эти звери? – спросила она, остановившись у деревянного забора.

– Зебры! – хором ответили одноклассники.

– А когда будут львы? – спросил я.

– Скоро, – пояснила учительница. – И львов, и тигров, и леопардов сегодня обязательно увидим!

Работники зоопарка рассказывали нам о каждом животном отдельно. О том, в какой среде обитания они встречаются, как заботятся о потомстве, как питаются и приспосабливаются к природным условиям.

Эмоций было море: осликов разрешили покормить морковкой, верблюда – погладить по шее, а кое-кому повезло прокатиться на пони. Особенно весело оказалось наблюдать за пингвинами – им явно нравилось внимание. Они красовались перед нами как могли и ныряли к нашим ладошкам по другую сторону стекла.

Затем началось свободное время, а уже через час – сбор у главного входа.

– Животные лучше людей, – сказал я сестре, наблюдая за жирафами.

Они хватали длинными черными языками листья с верхушки дерева.

– Ты все еще вспоминаешь вчерашнюю злую продавщицу? – Сестра повернулась, щурясь на солнце.

– Просто животные лучше. Не грубят друг другу, живут дружно.

– Ага, пока их разделяет забор! Если бы животные умели говорить, они точно так же не жалели бы гадостей! И как люди, редко говорили бы друг другу хорошее.

Эти слова звучали вполне разумно.

– Значит, прятать в себе лучшее – тоже инстинкт, – предположил я. – Доброта принимается за слабость в человеческом обществе. Надежнее казаться злым и агрессивным, тогда каждый сто раз подумает, следует ли нападать.

– Если недостаточно добра внутри, и ты не чувствуешь в нем твердой опоры, проще прикинуться злым. Но я так делать не собираюсь. – Сестра кивком пригласила к следующим вольерам.

Мы пошли по тропинке вдоль насаженных кустов, пестрящих цветными лепестками, вдоль композиций, составленных из круглых камней, мимо зеленого пруда с кувшинками.

– Помнишь, ты говорила, что в прошлой жизни была лошадью? – вспомнил я. – И сейчас, не будь человеком, была бы кем-то травоядным. Пришлось бы всю жизнь удирать от хищников, прятаться в зарослях и не смыкать глаз темной ночью! А на хищников кто нападает? Они – цари природы, всех держат в страхе и подчинении! Лучше быть львом и охотиться на других!

– У львов самки охотятся! Львы охраняют прайд.

– Еще лучше! Хочешь – бегай за зебрами, хочешь – не бегай, все равно еду другие добудут. А охранять в саванне от кого? От тушканчиков да сурикатов? Слоны – и те медленные! Ни один зверь не представляет для львов угрозы, кроме человека с ружьем.

Мы протиснулись сквозь смеющуюся толпу и увидели дюжину обезьян. Они прыгали на ветвях, катались на автомобильной шине, как на качелях, висели на хвостах, гримасничали и радовались зрителям. Пожалуй, это единственные животные, слишком похожие на людей.

Когда обезьяны случайно показывали неприличные жесты, толпа взрывалась новыми приступами хохота.

Один из шимпанзе увидел курящего человека и стал пародировать его – подносил два пальца к губам и убирал руку, якобы выдыхая дым. Никто из присутствующих явно не ожидал такого проявления интеллекта. Все собравшиеся начали хлопать, улюлюкать, приободряя обезьян, и те старались пуще прежнего.

Затем какой-то мужчина просунул через решетку банан. Обезьяны с визгом кинулись наперегонки, ввязываясь в нешуточную драку. Только что веселые милые обезьянки превратились в диких зверей, кусающих и царапающих сородичей. Шерсть летела клочьями, пока несчастный банан кочевал из лап в лапы.

Глядя на эту сцену, я подумал, что чем больше мозг, чем выше интеллект, тем больше зла помещается в голове.

В этот момент одноклассник решил пошутить над приматами. Он протянул через прутья пластиковую коробочку от драже. Обезьяны снова подрались, но первым схватил коробочку самый крупный из стаи.

Он повертел в лапах яркую коробочку, попробовал на зуб, и со всей силы швырнул обратно в решетку. Та шумно спружинила, коробочка отлетела в сторону, и несколько совсем маленьких детей заплакали от страха. Родители поспешили их увести, а большая обезьяна издала разъяренный рев.

Испугавшись, одноклассник отошел подальше, ожидая дальнейших событий. Большая обезьяна приблизилась вплотную к решетке – мы оказались одного роста. Я ощутил горячее дыхание животного, прочувствовал весь его гнев и обиду на людей.

Страх пробрал насквозь. Внутренности скрутило, и немного закружилась голова.

Взглядом он передал свои мысли и на мгновение я сам оказался по ту сторону вольера. Это я сидел секунду назад на ветке, голодный и замученный, уставший от постоянных взглядов, от вечного шума вокруг. Это люди превратили меня в безвольного шута, в нелепого клоуна. Они взяли мою судьбу в кулак, сжали мою свободу до нескольких обшарпанных метров, измазанных фекалиями.

Я сделал несколько несмелых шагов от вольера, а затем резко развернулся и пошел прочь. Сестра не отставала.

– У него человеческие глаза, – прошептал я, пытаясь прийти в себя.

– А что, если наоборот?

– У людей глаза обезьян?

– Ну да, – кивнула сестра. – Как напоминание, что мы – не венец природы, а ее часть. Что обезьяны ничем не хуже, что они наша близкая родня, и мы обязаны о них заботиться, а не потешаться.

– И какие, по-твоему, глаза должны быть у людей?

Она пропустила вопрос мимо ушей. Мы двинулись дальше, по бревенчатому мостику через пруд с розовыми фламинго и утками. Сестра остановилась на середине, задумчиво глядя вдаль. Я стоял рядом и молча наблюдал за желтыми утятами, плывущими вереницей за мамой-уткой.

– Однажды мне приснился странный человек, – сказала сестра. – Высокий, с длинными волосами и фиолетовой кожей. Лицо не запомнила, но глаза… Они сияли и переливались, и были так глубоки, что можно было нырнуть в них и потеряться. Я никогда не встречала подобных глаз среди людей. Мне кажется, именно такие определяют принадлежность к высшему. Глаза, связующие с божественным, а не с животным…

«Сестренку, как обычно, понесло», – подумал я, и, взглянув на часы, сказал:

– Осталось двадцать минут.

Она осталась зарисовывать в блокнот фламинго, а я прошел в павильон птиц.

В крошечной темной комнатке были только вешалки, стойка под зонты и красивая рельефная арка, ведущая к птичникам.

– Привет! – прозвучал громкий голос сзади.

От неожиданности я подпрыгнул. Точно уверенный, что вошел один, я резко обернулся и не увидел говорящего. Жуть, аж волосы на затылке зашевелились…

– Привет! – снова раздалось из темного угла.

Я подошел ближе и увидел, что в железной клетке сидела небольшая птица, напоминающая ворону, но с оранжевым клювом и желтым ободком на шее.

Как странно: когда со мной здоровались люди, я отвечал из вежливости, внутренне лишь раздражаясь. Я хотел, чтобы меня не замечали, не донимали вопросами «как учеба?» и «завел ли подружку в классе?», чтобы не заваливали дурацкими советами из «жизненного опыта».

Люди постоянно улыбались, приветствуя меня, однако я знал: их натянутые улыбки больше походят на звериный оскал. Я бы предпочел стать прозрачным, чтобы не видеть эти фальшивые приветственные жесты.

Но когда со мной поздоровалась эта птица самым что ни на есть человеческим голосом, я обрадовался и, конечно, удивился. Ее приветствие оказалось приятным, и я поздоровался в ответ.

– Так ты у нас лучше любого попугая звуки копируешь! – улыбнулся я пернатому созданию.

– Вот уж неугомонная птица! – В комнату вошла тучная женщина с пакетом крупы. – Набралась словечек разных… И кому в голову пришло обучать птицу матерным выражениям? Сюда дети малые приходят, а это пернатое чудо похлеще пьяного сантехника выдает! Мы ее пока сюда перенесли, здесь темно, и она – спокойней.

– Привет-привет! – Птица невинно моргнула и засвистела по-соловьиному.

После птичников мы с сестрой пробежались по павильону насекомых. Я быстро зарисовал паука (это оказалось проще всего), и мы направились к выходу, боясь опоздать.

Некоторые ребята уже собрали осенние букеты из пожелтевших кленовых листьев и рябины. Кроме нас, задерживались еще три девочки.

– Они дорисовывают медведей! – сказала их подружка. – Сбегать за ними?

Некоторые ребята показывали друг другу рисунки, другие обменивались находками: желудями, сухоцветами, камешками. Один из мальчишек поймал блестящего ярко-зеленого жука и всем хвастался, что отец поможет залить жука прозрачной смолой.

– Когда она застынет, получится красивый сувенир, – сказал он, и всем тоже захотелось такого.

– М-можно т-тебя на секундочку? – робко спросил сестру отличник, что-то пряча за спиной.

Они отошли в сторону. Я видел, как мальчик протянул ей огромный кленовый листок. Наверное, самый большой, какой смог найти. Сестра улыбнулась и приняла подарок.

Я опустил глаза, чтобы не заплакать. Этот мальчишка несколько раз давал мне списать, поэтому я его не задирал, не издевался над заиканиями… А теперь ненавидел его.

Во мне кипел гнев. Я решил, что украду его рисунок, порву и выкину! А завтра сломаю все его карандаши, пока в классе никого не будет. Вытряхну в окно содержимое портфеля! Брошу жвачку в его кучерявые волосы и каждый день буду плеваться бумажными шариками через пустую ручку!

Я буду доводить его до слез, до истерик, чтобы он упросил родителей перевести его в другую школу.

Пока сестра с ним общалась, рядом на стриженный парковый куст села репейница. Идея пришла моментально. Пускай он дарит осенние листья, они все равно увянут. Я сделаю особенный подарок.

Осторожно сомкнув ладони, я поймал бабочку. Теперь осталось оформить сюрприз. Где-то дома в тумбочке хранилась деревянная рамка. Я видел такие штуки в продаже: засушенная бабочка под стеклом. Ничего сложного.

– Что прячешь? – спросила сестра уже в автобусе.

– Секрет. Скоро все узнаешь, – уклончиво ответил я, глядя в окно и не размыкая ладоней.

Дома, пока сестра делилась с родителями впечатлениями от зоопарка, я приготовил все необходимое: рамку, иглу и кусочек пенопласта. Бабочка дожидалась участи под перевернутым стаканом. Подняв его, я ухватил репейницу за кончики крыльев, стараясь не смазать рисунок. Глупая бабочка даже не попыталась улететь, смешно перебирая лапками в воздухе.

Положив бабочку на стол и не отпуская крыльев, я проткнул иглой ее тело точно посередине. Волнение зашкаливало, сердце забилось быстрее. На лбу проступил пот. Я творил что-то такое, чего раньше не делал. Убивал шедевр природы… с наслаждением.

Репейница не могла издать ни звука, но я точно знал – ей больно. Разжал пальцы – с иглой она все равно не сможет взлететь. Дрожа от боли, бабочка поползла вперед.

Она ползла все медленнее, приближаясь к дальнему краю стола. Я ухмыльнулся и вернул ее на прежнее место, сильнее вдавив иглу.

Бабочка вновь поползла, слегка царапая кончиком иглы полированную поверхность. А потом остановилась, дергая усиками. Крылья были плотно сжаты и все еще дрожали, точно от холода.

Ну как же так?! В сувенирных отделах бабочки другие! Их крылья красиво распахнуты и рисунок хорошо просматривается под стеклом. А эта… даже под рамку не поместится, разве что боком!

Я злобно смотрел на репейницу, мысленно приказывая: а ну раскройся! Пробовал поддеть крылья острием ножниц и кусочком бумажки, чтобы раскрыть их, но бабочка не желала сдаваться, предпринимая нелепые попытки сбежать.

Подперев голову ладонью, я сидел и ждал, когда насекомое перестанет трястись. Мне надоело то, что она до сих пор была жива. Уже все готово для сувенира – картон ровно обрезан точно под рамку, пенопласт зашкурен, рамка раскрашена фломастерами.

Я снова уставился на бабочку.

– Сдохни уже, наконец!

И вдруг это произошло.

Бабочка замерла, и время для нас остановилось.

Затаив дыхание, я наблюдал потрясающую и сокровенную картину: медленно, едва заметно, крылья раскрывались. В это волшебное мгновение ее покидала жизнь, но возвращалась красота.

Идеальные черные узоры на оранжевом фоне, несколько белых пятен по краям – словно художник раскрасил крылья тончайшей кистью.

Прямо сейчас я познал сокровенную тайну природы.

Когда пришла сестра, гордый собой, я протянул ей подарок. Улыбнувшись, она взяла рамку, посмотрела на репейницу, и улыбка померкла.

– Это ты сделал? – севшим голосом спросила она.

Я кивнул, не понимая ее расстройства. Всем девчонкам нравятся бабочки! Я часто видел, как они покупают бабочек в рамках, восхищаются, разглядывают. А сестре жаль насекомое?

– Откуда в тебе столько жестокости? – Вернув подарок, она свалилась на кровать и горько заплакала.

Я даже не попытался ее успокоить, но твердо решил никогда больше не делать ничего подобного.

Мы прогуливались вдоль озера, вслушиваясь в пение птиц и держась за руки. В городе мы никогда не позволяли себе этого, но вдали от любопытных взглядов и сплетен всегда вспоминали эту детскую привычку.

Разве не прекрасно, когда ты просто гуляешь с самым любимым человеком, абсолютно счастливый, вы смеетесь как чокнутые над какой-то ерундой, и радость переполняет вас обоих!

Я то и дело поворачиваю голову, чтобы поймать взгляд ее лучистых глаз и снова испытать то волнующее чувство, которое ни с кем никогда не ощущал. Время замедлялось, мир становился красивее, сердце смеялось от счастья, и она казалась самой идеальной девушкой на свете.

Дело вовсе не в том, что мы близнецы, не в блеске длинных русых волос, не в смешных веснушках, появившихся на румяном лице за пару солнечных дней. Просто всякий раз, будучи с ней рядом, я превращался в птицу и парил над землей. Возносился над страхами, над проблемами, над тревогами. Все, о чем я мог мечтать, – быть рядом с ней дольше, чем позволяет человеческая жизнь.

Хотелось вписать ее образ в вечность, впечатать в сознание, чтобы он всегда был со мной – живой и яркий. Шагая по зеленой траве, вдыхая лесной воздух, я размышлял, что истинная любовь и понимание точно так же держатся друг за друга, не существуя по отдельности.

– Мне всегда казалось, что я знаю о тебе все, – проговорил я, сжимая ладонь сестры. – Но при этом не знаю самого себя.

– За внешними острыми шипами моего братца прячется удивительный, добрый, мудрый человек, – ответила она и улыбнулась, прижимая к груди дубовый саженец, который сегодня нам предстоит посадить.

– Я всегда говорил: ты слишком хорошо обо мне думаешь! Я просто не могу вести себя как скотина с тобой. Не будь ты моей сестрой, была бы одной из многих, уверяю! – Последнее было шуткой.

– Навесив на себя ярлык отрицательного персонажа, ты даешь людям понять, чтобы они не ожидали от тебя сверх того, что ты можешь дать. Ты пытаешься их предупредить, что нужно держаться подальше, в противном случае – они виноваты сами.

– О нет, не путай страх ответственности и скверный характер, – запротестовал я.

– И тем не менее то, что ты осознал свои недостатки и перестал их отрицать, – признак человека, который не боится правды. Разве это не достоинство? Меньше всего вреда мне приносили честные люди, что бы ни говорили… Они действовали открыто, не заслоняясь ложной добродетелью. Если бы мне позволили выбрать из всех единственного человека в друзья – я бы выбрала честного. С таким проще достичь понимания, нужно лишь услышать.

– Трудно не согласиться, когда ты так аргументированно отстаиваешь свое мнение.

– Я просто давно не общалась с людьми по душам, – призналась она. – Пустые слова давят на слух, а я не хочу вносить лепту в каждую бессодержательную беседу. Нет желания приумножать болтовню, она пагубна для качественного осмысления действительности.

Да, она всегда любила тишину и была решительно против поддержания нелепых разговоров. Я поймал себя на мысли, что безумно приятно быть исключением.

– Мне стоит последовать твоему примеру и выбыть, наконец, из словесных поединков, – сказал я. – Ты права, слишком много пустомель выпало за тот короткий срок, что мы здесь. Убежденные в уникальности собственных размышлений, в важности собственных взглядов, они не понимают друг друга и не слышат. Не совершая ничего значимого, люди утешаются тем, что их болтовня кого-то интересует и хоть для кого-то важна!

– Точно! Иногда мне кажется, что, если всех людей собрать на огромной площади, они непременно запустят голосовой аппарат, и получившийся шум точно сдвинет нашу планету с орбиты!

Мы громко рассмеялись.

– Все пытаюсь разобраться в своем отношении к людям, – добавил я. – С одной стороны – не имею ничего против этого вида. С другой – нам всем давно пора поумнеть.

– Каким же образом?

– Глупость должна пресекаться властями. Чтобы повысить народную грамотность, нужно в первую очередь запретить все эти рейтинговые телепередачи про склоки и скандалы. Эфир должна занимать только познавательная и достоверная информация. На глянцевых обложках должны красоваться не чьи-то сиськи, а выдающиеся ученые. Только представь, как изменится мир, если взрослым вернуть детское любопытство.

– Мало построить планетарий. Нужно побудить людей предпочесть провести свободное время там, а не в ночном клубе. А я боюсь, это невозможно, – вздохнула сестра.

Диалог перестал казаться смешным.

– И все-таки я хороший только с тобой. Это что-то вроде родных душ, если бы я в это верил…

– Не стоит разделять людей на родных и чужих, мы должны учиться единству, быть сплоченными, – сказала она, бодро перешагнув упавшую ветку.

– А сама бежишь от общества!

– Именно потому, что люди не понимают такой простой истины, они постоянно ранят друг друга.

Мне хотелось сказать что-то ободряющее, но самые главные слова застряли в горле. Я решил снова искривить смысл и шутливо сказал:

– Мы сейчас смотримся как влюбленная парочка!

Сестра немного помолчала, а после произнесла, ничуть не смутившись:

– Так и есть, я тебя очень люблю.

Сердце грозило вырваться из груди, колени задрожали, и закружилась голова. Даже в детстве мы не говорили этого друг другу, но тогда все было ясно без слов. А сейчас сказанное ею звенело в ушах, сводило с ума.

Что будет потом?

Может ли это зайти далеко?

Правильно ли нам говорить такие вещи друг другу?

– Думаешь, это нормально? – спросил я, чувствуя, как ладони начали обильно потеть.

– Почему нет? Мы не просто брат с сестрой, мы – близнецы.

– И любовь чувствуем одинаково?

– Мужчины смотрят на это иначе. Для вас любовь несет радость тогда, когда вы обладаете той, кого любите. Она должна вам всецело принадлежать, но при этом нравиться остальным. Все должны восхищаться вашей избранницей, стоя в стороне и даже не смея претендовать на нее. А если вам не удается завоевать любовь, вы страдаете, пока не появится другая. Но дело в том, что любовь и обладание – взаимоисключающие понятия. Когда кем-то обладаешь в полной мере, чувства притупляются, и уходит бережливость.

– Как можно любить кого-то и не хотеть, скажем, поцеловать?

– Это разные понятия, и они прекрасно обходятся друг без друга!

– Чепуха! – Увлекаясь беседой, я вырвал запотевшую ладонь и раскинул руки. – Почему же, когда влюблен, поцелуи кажутся жарче и приятнее, чем когда целуешь человека безразличного?! Ученые давно доказали, что любовь – набор химических реакций под воздействием гормонов! А поцелуи усиливают гормональный выброс.

– Поцелуи – бесполезное изобретение, – не уступала сестра. – Слышал про племена, изолированные от цивилизованного мира? Они не знают о поцелуях и прекрасно обходятся без них!

– Они трутся носами, это их аналог поцелуя! Уверен, будь здесь представитель такого племени – он бы подтвердил, что тереться носами с тем, к кому есть чувства, – гораздо приятнее! Физический контакт не-из-бе-жен! Не говоря уже про секс… без него и людей не было бы!

– Ты свалил все в кучу. И любовь, и поцелуи, и размножение.

– Признай уже, что неправа!

– Нет уж! Это разные понятия! Хотя и прекрасно комбинируемые, но это необязательно. Я считаю, любовь без физического контакта прекраснее. Можно всю жизнь любить одного-единственного человека, даже когда он покроется морщинами. Можно посвящать ему стихи, песни, книги и умереть с мечтами о нем. А когда человек получает желаемое – чувства притупляются, исчезает загадка и волнительный вдохновляющий трепет. Разве нет?

– Ты склонна ошибаться, – ласково ответил я, думая о том невыносимом дне, когда она влюбится в какого-нибудь парня, начнет с ним встречаться, и ей захочется близости. Пока этого не случилось, она может наивно рассуждать о подобных вещах, однако тот самый день обязательно настанет. И дай боже, чтобы я не подозревал об этом!

– Ты ведь тоже меня любишь? – спросила сестра, прервав спутанные мысли.

– Конечно, – без колебания ответил я со всей серьезностью.

– А хотел бы поцеловать как своих девушек?

– Я… не думал об этом… Нет…

– Так кто из нас ошибается? – беспечно захохотала она и побежала вперед, уверенная в своей победе.

А я шел следом и думал о том, что солгал.

После продолжительной прогулки мы нашли хорошее место для посадки дерева. Я принялся выкапывать лунку, пока сестра доставала из целлофанового мешочка саженец.

Когда яма была готова, она посадила молодое деревце, вставила в землю колышек и заботливо подвязала хрупкий дубовый ствол. Достала из другого пакета удобрения, присыпала ими почву и выпрямилась, довольно глядя на результат.

– Всегда мечтала это сделать, – сказала она. – Надеюсь, он вырастет крепким и очень высоким!

А мне было просто приятно ей помочь.

Проголодавшись, мы нашли зеленую поляну неподалеку от высаженного дубка и устроили пикник. Из корзины показались заготовленные с утра бутерброды с колбасой и сыром, несколько яблок и душистых коричных булочек. Еще термос с медово-имбирным чаем да немного конфет.

Уставшие, мы набросились на еду.

– Я настолько люблю жизнь, словно сюда долго бог не пускал. Не могу надышаться, налюбоваться природой, согреться под солнцем! – Сестра откусила кусочек яблока.

Я закатил глаза. Опять переключилась на излюбленную волну с верой в нечто большее.

– Знаю, о чем ты подумал! Но ведь должно быть нечто, что не в состоянии объяснить сухая логика и пытливый ум!

– Ничего еще не доказано, – сказал я, любуясь яркой молодой листвой на деревьях. – Душу не нашли, бога не зафиксировали.

– А если духовная составляющая реальности просто не дает себя обнаружить?

– Ага, интересно, почему? – скептически усмехнулся я.

– Чтобы каждый смог прийти к этому понимаю сам! Без влияния со стороны. Ты слышал об эксперименте с двумя щелями?

– Не-а.

– Закрой глаза!

Я закрыл.

– Представь темную комнату. В комнате есть прибор, излучающий поток электронов в сторону экрана. Между прибором и экраном преграда – медная пластинка с двумя щелями. Как думаешь, какой отпечаток получится на экране, если электроны – лишь маленькие шарики?

– На экране появятся две полосы, такие же, как и щели, – мысленно представив, ответил я.

– Такой рисунок проявляется на экране только тогда, когда ученые пытаются зафиксировать поведение электронов, то есть когда за электронами наблюдают! Свет будто подстраивается под наше желание увидеть простую, понятную картинку. Но результат эксперимента меняется, если наблюдения не вести: на экране появляется сложный узор из чередующихся черных и белых полос. Электроны перестают вести себя как частицы и демонстрируют поведение волн. Один и тот же электрон может быть одновременно и частицей, и волной, все зависит от того, смотрят на него или нет! Как считаешь, почему так происходит?

– Мир элементарных частиц очень мал. Скорее всего, даже наблюдение за ним нельзя провести без физического воздействия. Система измерения, которая используется для обнаружения активности частиц, влияет на их поведение.

– Банальный ответ отличника, – фыркнула сестра. – Реальность иллюзорна и зависит от нашего восприятия. Как бы то ни было, я вижу связь между этим экспериментом и тем, что физики все еще не зафиксировали душу. Невидимый мир существует, но прячется от наших приборов. Кто-то по ту сторону хитрее нас и не позволяет себя обнаружить, тем более – изучить, как бы ни старались ученые. Нам никогда не получить доказательств его существования. Основоположник квантовой физики Макс Планк считал сознание фундаментом всего сущего. Материя в его понимании – лишь производная от сознания, то есть сознание создает физический мир! Многие физики склоняются к тому, что без сознательного наблюдателя Вселенная не смогла бы существовать или существовала бы неопределенно, как нереализованный потенциал.

– Квантовую физику вообще никто не понимает, там сплошные загадки. Лет через пятьдесят ученые опять что-то обнаружат, и все постулаты рухнут.

– И все же недаром говорят, что мысль материальна, – упорствовала сестра. – Весь твой скепсис – стечение обстоятельств. Ты просто не сталкивался с по-настоящему необъяснимыми вещами.

Я решил не спорить. Солнце приятно согревало лучами, птицы чирикали на деревьях, и все казалось чудесным. Я даже согласился с зерном логики в рассуждениях сестры. Тема казалась действительно интересной, и захотелось узнать подробности этого странного эксперимента. Скорее всего, обнаружатся нюансы, списывающие теорию невероятного на нет.

– Я тут свой эксперимент проводила недавно, – продолжила она.

– Ну-ка, – заинтересовался я, уплетая бутерброд.

– Суть в следующем: едет в транспорте человек, ни на кого не смотрит, читает книгу или в телефоне ковыряется. Или вообще дремлет. На окружающих никак не реагирует, короче – ушел в себя. Я начинаю смотреть на него, не отрываясь, и примерно через двадцать секунд он просыпается и глядит на меня. Типа – что надо-то? Работает почти всегда, в девяноста процентах случаев! Как это получается, а? Как люди понимают, что на них смотрят?

– Не знаю, я ж не Макс Планк. Надо самому попробовать и проверить. Сейчас это выглядит так, будто ты выдаешь желаемое за действительное.

Сестра хотела возразить, но вдруг вскрикнула, выронив яблоко. Ее глаза расширились от испуга.

– Что случилось?!

– Да так, показалось, – растерянно ответила она.

– Что показалось?

– Ну… Ты когда-нибудь замечал краем глаза человеческие силуэты там, где никого нет?

– Не-а. Ты увидела такое? Только не списывай на мистику! Оптические иллюзии никто не отменял, человеческое зрение обманчиво.

– Ты не понимаешь. Знаю, звучит странно, но какое-то существо преследует меня. Какой-то призрак.

– У сестренки развивается паранойя? – Все еще казалось, что это розыгрыш.

– Думала, брат всегда поймет и поддержит, но, видно, ошиблась. – Она отвернулась.

– Ты же знаешь, я не верю ни в призраков, ни в пришельцев, ни в снежного человека. Чего обижаешься?

– Не обижаюсь. Сама хочу понять, что это.

– И часто ты видишь его?

– Постоянно, но стоит перевести на него взгляд, он исчезает. Зато боковым зрением могу долго наблюдать его рядом. А еще в отражениях.

– Думаешь, он обладает разумом?

– Он определенно мыслит! Я чувствую. Не знаю, чего желает, но мне кажется, если ты покинешь меня, я останусь в его власти навсегда… Мне очень страшно.

Похоже, она говорила правду и действительно видела что-то странное. И я бы скорее поверил в призраков, чем допустил, что сестра теряет рассудок. Только разгадка не в мистическом откровении, а, к примеру, в пятнышках на глазном дне.

Наполнив кружку ароматным чаем, я протянул ее сестре:

– Даже когда упадут все звезды, я буду рядом.

Воспоминание рассеялось.

Стоя в храме жизней, я попросил показать еще хоть что-то, связанное с ней. Пространство приняло мое стремление и откликнулось коридором, переливающимся многоцветной энергией.

Послышалась громкая электронная музыка, смех, а язык ощутил алкогольную горечь. Мы с одногруппниками сидели в караоке-баре, отмечая студенческий день. Не особенно хотелось составлять им компанию, но было паршиво, и чтобы скрасить одиночество, я поддался на уговоры.

Восемь человек, три бутылки коньяка, виски и различная закуска на столе – вечер обещает затянуться. Хотя это даже к лучшему. Не хочется думать, что сестра сейчас зажигает в клубе с парнем. Я терпеть его не мог с первого взгляда и с удовольствием врезал бы ему. Но что поделаешь – ей он нравится.

Игорь разлил по рюмкам коньяк, сказал тупой тост в своем стиле. Мы чокнулись и выпили. У одного из приятелей зазвонил мобильный.

– Здарова! Уже пьем! – Он повернулся к нам. – Ребят, тут еще двое хотят подвалить, вы как?

Никто не возражал, а мне и вовсе было по барабану.

– С ними Ритка и Наташка, – оповестил тот и повесил трубку. – Кажется, идея с мальчишником провалилась.

– Так даже лучше! – обрадовались остальные.

Через десять минут на столе стояло еще несколько бутылок водки. Парни оживленно разговаривали, пока я пил. Олег рассказывал про злачные места, в которых успел побывать, все слушали и громко ржали, поддерживая его рассказ. Я же был счастлив хотя бы тому, что усталость ушла.

Потом приехали эти двое с подругами, подвинули несколько кресел и свалились в них, попутно договариваясь о заказе следующей песни. Дружно прокричав в микрофон заезженный до дыр хит прошлого десятилетия, они начали обсуждать что попало, переключаясь с одной темы на другую.

Разговор принимал все более бессмысленный характер, народ смеялся в голос и ярко жестикулировал, напоминая бешеных гиен. Я не собирался принимать участие в идиотских дискуссиях.

Одна из девиц то и дело мне улыбалась и строила глазки.

– Ты че такой грустный? – спросила она, когда остальная орава ушла исполнять очередной набивший оскомину шлягер.

Я сослался на усталость.

– Но мы же здесь отдыхаем, – Рита кокетливо поправила бретельку платья. – Ты всегда такой? Как это называется… Мизантроп!

Надо же, какие словечки водятся в ее лексиконе.

– Значит, угадала, – заключила она. – Мне нравятся мизантропы.

К тому моменту компания допела песню и вернулась за стол. Один из парней обратил внимание, что я так ничего не спел за вечер, и настоял, чтобы я выбрал композицию по вкусу.

Мне передали микрофон. Я ткнул в первое попавшееся название. Заиграла музыка, на наш столик направили свет, а я просто держал микрофон, развалившись в кресле.

Где-то на середине песню выключили, официант вежливо попросил микрофон обратно. Пожалуй, он был единственным человеком в помещении, который не подумал, что я придурок. Он был на работе, и ему явно все безразлично. Как и мне.

Я встал и пошел в туалет. В узком коридоре меня догнала Рита и кинулась целовать. Я был не против. Когда мы переместились в кабинку, и у нас явно наметилось продолжение, зазвонил мой телефон.

Мелодия, поставленная на звонок сестры.

Я отстранил девушку, чтобы ответить.

– Да забей. – Рита попыталась выхватить телефон.

– Отстань! – рявкнул я.

На том конце послышались всхлипы, сердце сжалось в комок.

– Что случилось?

– Мне так плохо! – заплакала сестра. – Сможешь приехать домой?

– Уже еду! – Я положил трубку и пулей вылетел из туалета.

Рита кричала вдогонку, что я кретин, подбирая еще с десяток синонимов.

Вызвав такси, я быстро добрался до квартиры, скинул обувь и прошел по коридору в темную комнату. Сестра свернулась калачиком на постели и тихо скулила, чтобы не разбудить родителей.

– Что произошло? – Присел рядом. – Что он сделал?

– Сначала все было хорошо, мы немного выпили и танцевали. – Она заливалась слезами. – Потом туфли натерли ноги, пришлось сесть за столик. Виктор выпил водки, потом абсент, еще водки. Я попросила, чтобы он не напивался. Он начал злиться, говорил, что еще делать, раз я не танцую! Это услышали другие, и Яна позвала его танцевать. – Сестра снова разразилась рыданиями.

– Что потом?

– Они танцевали и танцевали! А когда подошли к столику, чтобы выпить, я попросила его проводить меня. Яна сказала, что я взрослая и доберусь сама, а он попросил не портить праздник. Они опять ушли на танцпол, он взял ее за талию, потом его руки спустились ниже, а я сидела и смотрела на них. Не могла поверить в то, что видела! Потом Яна его поцеловала, или он ее…

– Он того не стоит. – Я гладил сестру по голове и не мог придумать ничего более утешительного.

Хотелось поехать в этот клуб и раскрасить физиономию идиоту, но сейчас я нужен сестре.

– Почему он так поступил? – сквозь слезы спросила она.

– Хочет, чтобы ты ревновала, наверное.

– Зачем?

– Чтобы больше нравиться.

– Но мне же больно! Если он будет нарочно ранить мне сердце, я разочаруюсь, и он, наоборот, разонравится! Если уже не разонравился…

– Он так далеко не глядит, – сказал я, поглаживая ей руки.

– Я такая чувствительная, что самой противно. Внешняя жестокость не закаляет меня. Я не становлюсь тверже, не вбираю проявленный гнев. Меня топчут, а я бессильна. Почему так?

– Сохранять доброту вопреки человеческой жестокости – не в этом ли истинная сила? Я так не умею. И смирился с тем, что внутри меня гниль.

– Мы все плохие. Потому что нельзя стать достаточно хорошим, достаточно довольным собой. Никто не смеет упрекать другого, ведь никто не идеален, – сказала она. – Помнишь, бабушка любила повторять, что ее семьдесят лет пролетели как один миг? Выходит, жизнь утекает, как вода сквозь пальцы, и уже через мгновение мы встретим смерть. А значит, ничто не важно. Мы должны жить, как нам хочется, и быть счастливыми в этот последний миг.

Понемногу ее печаль уходила, голос становился спокойней.

Она подняла голову и посмотрела на меня.

Я смотрел на нее.

Еще одна слезинка скатилась по щеке и упала мне на ладонь.

– Никогда не верилось, что за пределами этого города существует огромный мир, невероятный по красоте, – произнесла она. – Когда я смотрю видео с водопадами, коралловыми рифами и горными массивами – сердце замирает. Хочется кричать от несправедливости, ведь всю жизнь нас окружают бетонные дома.

Я обнял ее.

– Всегда мечтал увидеть море, но сейчас вижу тебя, и, знаешь, даже среди этих уродливых многоэтажек кажется, будто я слышу волны и просоленный запах бриза. Ты – лучшее, что есть в моей жизни.

– Услышать такое несоизмеримо больше всех этих далеких водопадов, оранжевых барханов и незнакомых звезд. – Сестра потихоньку оставляла сегодняшнее предательство позади.

В этот момент я твердо решил впервые увидеть море, как и сейчас – держа ее за руку.

– Почему любить так сложно? – спросила она, не отводя взгляда.

Я не нашелся, что сказать, и просто молчал, гадая, обо мне ли она говорила или о своем непутевом парне? Не дождавшись ответа, она вздохнула, положила голову мне на плечо, и вскоре, измотанная, провалилась в сон.

Я нажал на звонок.

Послышался звук открывающегося замка, и дверь распахнулась.

– Братик! – Сестра кинулась обниматься.

– С новосельем! – Протянул коробку ее любимых конфет и цветы. – Я так скучал!

Всегда возмущала простота этой фразы. Интересно, существует ли другое слово, более точно отражающее безумную тягу к любимому человеку? Слово, объединяющее это невыносимое, тошнотворное чувство, бунт естества и эйфорию при одном лишь взгляде на любимое лицо. Как будто ты наконец встретился с забытой частью себя самого.

– Какой красивый букет, спасибо! – Она заторопилась поставить его в вазу, пока я снимал обувь, окидывая взглядом квартиру.

– Уютная бетонная коробка, но не для ипотеки на тридцать лет.

– При грамотном распределении бюджета я не должна умереть с голоду, – отшутилась сестра.

Я прошел в гостиную и, конечно, увидел мольберт, краски и картины. Она начала новый пейзаж – на фоне леса изобразила старую деревянную лачугу, утонувшую в траве и кустарниках. Сразу у дома небольшая река, а в камышах виднеется лодка. Такое спокойное место.

Прямо сейчас я мог бы легко променять свою жизнь на один такой крошечный ветхий дом. Но только если сестра будет жить там со мной.

Рядом с картиной я почувствовал связь с ней. Тепло наполняло меня, словно я был пустым глиняным кувшином. Вглядываясь в изображение, я ощущал энергию каждого мазка. Вот здесь она провела смелую жирную линию, а чуть ниже – едва коснулась желтой краской. Я точно видел, как она писала картину, слышал ее мысли, ощущал ее дыхание…

Прервав мое восхищение, сестра вошла в комнату и пригласила за стол, заставленный закусками и салатами.

– Ты бы хорошо заработала, если бы начала продавать свои картины, – сказал я, пройдя на кухню и усаживаясь на стул. – Но ты обожаешь раздавать их даром.

– Я не могу брать деньги с близких. – Она положила на тарелку кусочек мяса, полила соусом и поставила блюдо передо мной.

– Ты всех подряд считаешь близкими.

– Давай не будем об этом. Я позвала тебя, чтобы сообщить новость. – Она села напротив и отпила из бокала немного вина. – Знаю, будешь не в восторге, но Виктор сделал мне предложение…

– И ты приняла его?

– Приняла. Не злись, пожалуйста.

– Не злиться?! Да я в бешенстве! Ты забыла, как он обращался с тобой?!

– Это же было так давно! Он изменился и теперь совсем другой человек.

– Ты слишком хорошо о нем думаешь!

– Так и должно быть – он мой жених.

– Не должно, если жених – последняя сволочь!

– Позволь объяснить, почему я согласилась, – осторожно начала она.

– Ну.

– Я ведь никогда не принимала общественные игры, так? Предпочитала общение с глазу на глаз, чтобы разговаривать об интересных вещах, узнавать собеседника. В компаниях почему-то вступают в силу другие правила. Многое из того, о чем рассказывал человек наедине, вдруг становится для него стыдным. Человек, которого ты знал, становится совершенно иным, незнакомым. Его поведение начинает определяться компанией, в которой он вращается. У Виктора много друзей из детства, он не намерен рвать с ними отношения. В их компании насмехаются над подкаблучниками, поэтому с ними он строит из себя крутого парня. Его можно понять.

– Что-то ты не рассуждала так спокойно, когда он не брал трубку, бухая по ночам в барах неизвестно с кем, – огрызнулся я.

– Он больше не задерживается допоздна. Мы доверяем друг другу. Важно то, что со мной он совершенно другой: чуткий, внимательный, очень заботливый!

– Уверена, что таким и останется? На него нельзя положиться, вспомни, сколько раз он подводил!

– Это было давно! – повторила сестра. – Он изменился. Со мной Виктор настоящий.

– Человек должен быть настоящим всегда, вне зависимости от того, с кем находится! А твой женишок не изменился, лишь ловко прикидывается! Не хочет быть отвергнутым, вот и все. Да и что за друзья такие, если готовы посмеяться над человеком из-за того, что он уступает любимой женщине и старается беречь ее?

– По крайней мере, он не ноет о фальшивых отношениях, не изливает злобу на окружающих, не твердит, как ему противно и невыносимо жить среди людей!

Явно камень в мой огород.

– Да ты же сама не любишь компании!

– Потому что прошла через разочарование и распри! Меня сталкивали с реальностью лбом, причем очень ощутимо! Поэтому я понимаю его поведение и защищаю. Таких, как он, везде принимают.

– Ага, в отличие от меня.

Она шумно выдохнула, закинув голову:

– Да причем здесь ты?!

Я как бы невзначай потер запястье, на котором красовались золотые часы.

– Ах, снова ты о своей принадлежности к элитному сословию. – Сестра разгорячилась. – Вечный гонщик за престижем на офисной трассе! Чем круче авто – тем ярче нимб над головой! Главное – ни в чем се-бе не отказывай, а чтобы убедить других в правоте, – чаще хвастай дорогостоящим барахлом! Пусть не забывают, что ты всех превзошел!

– Лучше брать пример с тебя и угождать всем вокруг?

– Наберись уже смелости и признай, что тебе не очередной «Феррари» нужен, а внимание! Потому что при всем своем достатке ты все равно чувствуешь, что катастрофически беден! Но для отношений нужно иногда поступаться принципами, научиться прощать и принять другого человека с достоинствами и недостатками!

Она вся раскраснелась, из глаз хлынули слезы. Мы так и не притронулись к еде, давно остывшей. Лишь я виноват, что ужин превратился в спор. Лишь я виноват, что сегодня мы перестали соприкасаться душами.

– Прости, пожалуйста… – Я хотел провалиться сквозь землю.

Она продолжала тихо плакать, а я продолжал молчать, уткнувшись в тарелку.

– Я так любила твой смех, почему ты перестал смеяться? – спросила она спустя некоторое время.

– Не перерос полный депрессий пубертат, – ответил я, не особо вникая в суть вопроса.

Я стоял за барной стойкой и выкуривал сигареты одну за одной.

Сегодня неожиданно позвонила сестра. Я очень обрадовался, однако понял по голосу, что она расстроена. Она попросила встретиться здесь и вскоре должна была подойти.

Когда ее силуэт мелькнул в проходе, я разволновался еще больше, как бывало всякий раз при встрече. Они стали слишком редки. Виктор не выносил меня, а я его. Сестра же не хотела рисковать отношениями и здоровьем обоих.

– Привет, – сказала она, подойдя.

Я помог ей снять пальто и предложил выпить.

– Какой-нибудь безалкогольный коктейль. – Она присела рядом.

Я смотрел на родные черты и чувствовал себя опьяненным, хотя еще ничего не пил. Она всегда казалась привлекательной, но сегодня выглядела божественно. И я улавливал, что ей нравилось, как выглядел я. Правда, помимо этого, между нами всегда было нечто большее.

Снова чувствуется этот эффект – время слетело с катушек.

Без нее все идет своим чередом, медленно и неспешно. Жизнь кажется простой и понятной. Рядом с ней время ускоряется так, что начинает кружиться голова. Вокруг все расплывается. В такие моменты только ее взгляд удерживает в равновесии.

Неважно, что было с нами в промежутке разлуки. Важно то, что мы снова вместе, мчимся сквозь пространство с одинаковой скоростью и в этот момент можем ощутить вкус самого заветного для нас обоих, самого желанного и несбыточного, – единства.

– Так о чем хотела поговорить?

– Просто соскучилась, – замялась она, ерзая на стуле, но я слишком хорошо знал этого человека.

Она молчала, потому что боялась захлебнуться в словах.

– Что случилось? – Я осторожно повернул ее личико за подбородок.

Сестра посмотрела глубоким, полным тоски взглядом.

– У тебя бывает такое, что хочется сорваться с места с сумасшедшей скоростью, чтобы даже не успеть осознать происходящее?

– И никого при этом не поставить в известность, чтобы не оправдываться, – ответил я, прекрасно понимая ее чувства.

– Умчаться в аэропорт, сесть на ближайший рейс, – продолжала она. – Главное, взмыть в небо подальше отсюда. И не важно – куда, но желательно – на край света. Хотя даже там я буду все так же чертовски одинока.

– А как же Виктор? Он же состоит из сплошных достоинств, любит тебя, проявляет заботу. Не припомню, чтобы ты жаловалась. Он красив, хорошо зарабатывает, по-мужски галантен – мечта каждой девушки, а ты тут про билет на край света… Осенняя хандра?

– Он на другой волне. – Сестра покачала головой. – Точек соприкосновения так мало…

– С тобой у любого будет мало точек соприкосновения, уж поверь. Слишком тонкая натура, слишком чуткая.

– Мы с ним отдаляемся. Это очень страшно, но кажется таким естественным.

– Это случается сплошь и рядом.

– Я до последнего верила, что этого не произойдет со мной. Мы казались неплохой парой.

Бармен поставил перед сестрой яркий многослойный коктейль, она немного отпила и облизнула губы. Я же опрокинул стопку водки и попросил повторить.

Кажется, такие идеальные тщательно выверенные и кропотливо выстроенные отношения, к которым она стремилась, начали казаться ей несостоявшимися. В глубине души ликующе отзывалось эхо: «Я знал!» Однако не радовался ее состоянию. Напротив. Мне было так же больно, как и сестре.

У меня самого никак не складывались отношения, однако я к этому привык и не ждал романтики. Мои похождения не имеют продолжения. Одна ночь, и разбежались – такова норма. Сестра же мечтала о другом.

– У всех бывают периоды спада. – Я подбирал слова. – Может, и правда стоит слетать к морю? Ты не должна забывать о его чудесной способности уносить дурное и дарить спокойствие душе. Можно рвануть вместе, как мы мечтали когда-то. Как тебе идея?

Она нервно посмеялась.

– Ты что, Виктор ни за что не отпустит и не поймет. Но период спада затянулся. Наверное, я что-то делаю не так… Я будто зависла в открытом космосе и понятия не имею, как здесь оказалась, в какой стороне Земля, дом, люди, которых знаю. Смотрю по сторонам и не вижу звезд. Они где-то есть, но их свет еще не добрался до меня. Мне холодно, я обездвижена. Там, на Земле, люди занимаются привычными делами, смеются, пьют чай и обсуждают новости. А я здесь. В беспросветной пустоте. И самое странное – мне не хочется обратно. Земля всегда была для меня чужой. – Закрыв глаза, она напряженно вжалась пальцами в барную стойку.

– Только не вини себя! Ты – лучший человек в мире!

– Прошу, не идеализируй меня!

– Просто я люблю тебя настолько сильно, что твои несовершенства не имеют значения.

– Хорошо, что ты до сих пор так думаешь. – Она улыбнулась. – Я же сейчас ни в чем не уверена. У меня какое-то необъяснимое дурное предчувствие.

– В близости двух людей иногда срабатывает механизм отталкивания. Но в природе все процессы цикличны.

– Надеюсь, все будет хорошо. Хотя мы с Виктором слишком разные, и разность эта превращает нас в чужих людей. Только раньше он хотя бы старался ради отношений.

Я понимал все, о чем она говорила.

Виктор любил ее. Пускай не так, как я, и все же сильно. Она действительно повлияла на его характер. Он изменился и больше не обижал мою сестру. Заботился о ней, старался чаще радовать и очень дорожил отношениями. Возможно, даже у меня не получилось бы лучше.

Однако дело вовсе не в нем.

Душа отчаянно жаждет понимания другой душой, чтобы ей хотя бы раз ответили на понятном для нее языке, поскольку уже осточертело изображать, прикидываться, играть, чтобы вписаться в общественные рамки.

И не дай бог упасть в глазах близких, разочаровать их, выпасть из слаженного строя, иначе вся жизнь пойдет под откос. Все то, над чем она усиленно трудилась, завоевывая место под солнцем, чтобы не потеряться и не заблудиться во враждебном мире.

Мы были близки друг с другом, как ни с кем больше. Мы самые родные люди на Земле. Лишь с ней я ощущал уют и спокойствие. Знаю, что и она тоже.

Это с возрастом вторгся дискомфорт, неловкость, вина за каждое объятие, ведь мы превратились в мужчину и женщину. Но мы по-прежнему не притворяемся, не лжем друг другу, хотя отчаянно ищем настоящую любовь в других, отказываясь от этой.

– Одинаковых людей не бывает, – сказал я после очередной порции водки и продолжительного молчания. – Ты одна такая. Удивительная и неповторимая. Но не ожидай подобного от других.

– Зря ты каждый раз говоришь подобные вещи…

– Я так считаю. Зачем скрывать это?

– Просто… – она замялась, – все остальные мужчины перед тобой… обесцениваются. Я боюсь, что никто никогда не сможет сравниться с тобой, не сможет полюбить меня сильнее…

– Сильнее любить невозможно, – прошептал я.

Она слегка повернулась, ласково глядя на меня. Ей было спокойно рядом со мной. В глазах больше ни тревоги, ни вселенской тоски. Они вновь блестели, светились от счастья.

Как странно воспринималась действительность: вот я, такой же, как всегда, смотрю на нее, однако все чувства обострены. Я видел поры на лице сестры словно под микроскопом. Ее ресницы медленно опускались и поднимались, взгляд касался, точно солнечный зайчик, и клянусь – я даже чувствовал тепло там, где он скользил!

Я провел рукой по ее волосам, вдыхая карамельный запах. Слышал, как она облизнула губы, почувствовал влажность, поблескивающую на них. Боясь, что она прочтет эти мысли, я опустил глаза и внезапно ощутил ее бьющееся сердце.

Как это возможно?

Любовь сделала из меня сверхчеловека.

Рядом с ней я становился полубогом.

С нежностью коснулся ее лица, провел по бархатистой коже, спускаясь к шее, ощущая горячее сбивчивое дыхание.

Я сдерживал себя, свое колотящееся сердце – ему стало так тесно в ребрах! Удерживал рвущийся сквозь зажатые губы голос. Ноющая, тянущая боль сковала грудную клетку. Звон в ушах усилился, в глазах потемнело. Но я был чертовски счастлив, и любая боль, даже самая нестерпимая, сейчас казалась слаще меда.

Она положила ладонь на мое плечо.

Прикосновение электрическим разрядом пробежалось по телу. Мне хотелось чувствовать его бесконечно – телом, кожей, каждой клеточкой. Это был самый волнующий, самый интимный момент в моей жизни. Мы, не отрывая взгляда, обменивались чувствами, молча кричали о любви, и это было глубже, чем секс.

Наши губы оказались слишком близко.

Я не мог больше контролировать себя и слился с ней в поцелуе.

Мы никогда раньше этого не делали.

Я был пьян…

И до отчаянья устал об этом мечтать!

Сегодня я решил наплевать на мораль, на бога, на родителей. Послать к чертовой матери принципы и все человечество вместе с ними. Если то была рука самого дьявола, протянутая мне, я с радостью принял ее. Ничто более не имело значения, а после – можно и умереть.

Однако сестра отстранилась.

– Нас бы сейчас все осудили, – прошептала она.

– Люди судить горазды, но среди них нет ни одного святого!

– Мы совершили ошибку. – Сестра не смела взглянуть на меня. – Давай забудем?

Она была права, я согласился.

– Помнишь, когда мы были маленькими, нам никто не был нужен. – Я решил разбавить неловкую паузу. – Ты рисовала, я сидел рядом и смотрел мультики. Потом мы стали выходить гулять, и тебе было интересно среди людей, потому что они отличались от нас. Ты хотела понять этих ребят, они казались странными. По той же причине мне они были омерзительны.

– Ты и сейчас такого мнения об окружающих. Но это разрушает не их, а тебя.

– Зато теперь мы знаем, что странные не остальные, а мы. Осталось понять, как с этим жить.

– Я не то чтобы верю в судьбу, но верю в нечто над нами, – сказала сестра. – Наше родство не случайно. В этом есть смысл. И однажды мы обязательно узнаем, какой именно.

В тот вечер я побил собственный рекорд по горячительным, пытаясь затушить пожар внутри рвущегося на куски сердца.

Спеша с работы домой, я перепрыгивал лужи. Дождило уже третий день, но скоро отпуск – первый за… даже не помню сколько лет. В руке я сжимал сюрприз для сестры и не мог сдержать улыбку.

– Алло. – Она ответила на звонок.

– Как ты?

– Уже лучше, больше никаких слез! Теперь я даже рада, что наткнулась на их переписку, иначе даже не знала бы… Я ведь и заподозрить не могла – у него всегда такой невинный взгляд! Доверяла до последнего. Как он только смотрел мне в глаза, будто нет никакого предательства? Неужели он не стыдился? Не понимаю…

– Он просто идиот!

– Очень умный идиот. Звучит противоречиво, конечно…

– Ничего подобного! Я встречал невероятно эрудированных, очень хитрых, успешных и даже творчески одаренных идиотов. Это доказывает лишь то, что глупость – свойство независимое.

– Убедил! – засмеялась сестра.

– Жаль, ты не слушала меня раньше! Верила этому кретину!

– Наверное, даже кретинам иногда должен кто-то верить.

– Тяжелое бремя. На какой стадии сбор чемоданов?

– Спешить некуда, он сейчас живет с ней.

– А вот и есть куда! Мы летим вместе на море! Через неделю! – торжественно объявил я.

– Ты шутишь?!

– Разве можно так жестоко шутить над человеком, не видевшим море? Никаких шуток! Бунгало в десяти метрах от воды. Только представь – будем просыпаться и засыпать под шум волн!

– Невероятно! Неужели так и будет?!

– Конечно! Все только начинается, и впереди нас ждет только хорошее!

Я так боялся этого последнего воспоминания. Если б знал, что это будет наш последний разговор, то записал его. Тогда у меня остался бы ее голос.

Почему я ни разу не записал хотя бы один наш разговор? Почему думал, что впереди целая жизнь? Строил планы и все надеялся, что однажды мир станет таким, каким представал в мечтах.

А ведь тогда мы были счастливы.

Кто бы мог подумать…

Однако я все время смотрел в будущее. Настоящее казалось таким несовершенным, таким незавершенным. Я строил мост над бездной вместо того, чтобы хоть раз нажать на запись и сохранить ее голос. Сохранить слова, произнесенные только для меня. Возможно, это придало бы сил двигаться дальше, а не обрывать жизнь раньше срока.

За то время, что я провел в Эйдоре, выветрились многие воспоминания. Если бы не запись в хрониках, я бы уже не смог вспомнить, на кого учился и сколько автомобилей успел сменить. Не вспомнил бы родной город и как строил карьеру. Но тот проклятый день, когда я наглотался таблеток, стоял перед глазами в деталях.

Три горсти таблеток, запитых алкоголем.

Даже противорвотное выпить забыл – настолько эффективно паника и боль отключают мозги. Я смеялся над богом, в которого не верил, в конвульсиях и в слезах, пока изо рта валила пена. Сердце колотилось, заглушая крик. Я не слышал ничего, кроме его бешеного ритма, и в какой-то момент даже показалось, будто я мчусь внутри самого скорого поезда в мире.

Я хорошо запомнил эту дикую боль.

Эйфория так и не наступила, я умер в сумасшедших мучениях. Теперь понятно – только естественная смерть приносит облегчение. Этот мир создан не мной, и я просто не имею права в нем что-то менять. Я могу изменить лишь себя.