ГВЕН

В аэропорту царит зловещая тишина, свет приглушён до мягкого сияния. Мы обошли весь терминал, прочитали все таблички с подробным описанием истории этого места и полюбовались всеми фотографиями Ванкувера, сделанными более века назад. Теперь мы наткнулись на специальную выставку крошечных фигурок Диснея, которая продлится ограниченное время.

— О, посмотри на эту Минни Маус! — Я указываю на стекло. — Она занимается йогой.

Баш подходит ближе, его массивное плечо задевает моё, когда он наклоняется, чтобы рассмотреть то, о чём я говорю. От неожиданного прикосновения моё сердце замирает.

— Думаю, она просто сидит, скрестив ноги.

Низкий хрипловатый голос тоже не помогает мне успокоиться, и я понимаю, что, несмотря на то, что мы совершенно незнакомы, он нравится мне гораздо больше, чем я имею право.

— Нет, она в позе сидя или в непринуждённой позе, — говорю я, закатывая глаза, хотя мне и весело. Его угрюмость меня не отталкивает. Как ни странно, она меня очаровывает. — Как и мы с тобой.

— Во-первых, эта поза была непростой. Кажется, я вывихнул бедро. — Я стараюсь не ухмыляться. Я украдкой взглянула на него, такого напряжённого. Этот мужчина на взводе. — Во-вторых, этим фигуркам, наверное, столько же лет, сколько и мне. Клянусь, в те времена никто не делал фигурок Минни Маус, занимающихся йогой.

Я торжественно киваю, не сводя глаз с Минни, занимающейся йогой.

— Верно. В былые времена.

Это вызывает у меня усмешку.

— Что-то вроде того.

— Так сколько тебе лет? То есть, ты просто выглядишь феноменально для кого-то, рождённого в 1928? Потому что на табличке сказано, что тогда их и создали.

Он тяжело вздыхает, выпрямляясь, и я плотно сжимаю губы, чтобы не выдать своего веселья. Я поворачиваюсь к нему лицом и вижу, как он изучает моё лицо. Он смотрит на меня с такой пристальностью, что я почти смущаюсь под его взглядом.

— Мне тридцать девять.

Он засовывает руки в карманы джинсов, как будто притворяется, что ему всё равно, хотя стоять в этом пустом коридоре лицом друг к другу, и это совсем не похоже на... непринуждённую ситуацию.

— Что ж, я рада. Если бы ты родился в 1928 году, ты был бы для меня слишком стар.

Он не реагирует на мою колкость. Вместо этого он продолжает сверлить меня взглядом.

— Сколько тебе лет, Гвен? — Его тёмные глаза сверкают, а в вопросе сквозит — даже не знаю, как это назвать. Обещание? Знание? Он должен знать, что я моложе, но я не настолько юна, чтобы бояться взять его за руку и увести из бара, лишь бы остаться с ним наедине.

Поэтому я не убегаю. Я просто наклоняю голову и опускаю взгляд на его мрачные губы.

— Мне двадцать семь, Баш.

Он ничего не отвечает.

Клянусь, я вижу, как у него в голове крутятся шестерёнки, но я не хочу, чтобы он использовал это как повод уйти от меня сегодня вечером. Мне слишком нравится его общество.

Поэтому я иду напролом, пока он не начал слишком много думать.

— Хорошо, что мы это прояснили. Пойдём. — Я снова беру его за руку и отворачиваюсь. Его рука напряжена, и он сопротивляется, но, бросив быстрый взгляд через моё плечо, он смягчается.

И идёт за мной.

— Ты не устала? — спрашивает он, на этот раз не отпуская мою руку.

— Конечно, — пожимаю я плечами. — Но усталость — понятие относительное. Я уставала и сильнее. Есть вещи и похуже усталости. Завтра я дам своему телу отдохнуть. А сегодня мы будем вспоминать.

— Например, спорить о том, занимается ли Минни Маус йогой?

Я не свожу глаз с движущегося тротуара перед нами. Он движется не в ту сторону, куда нам нужно. Но я не позволяю этому остановить меня. Я всё равно запрыгиваю на него, и движение постоянно толкает меня обратно к нему.

— Нет. Например, пить некачественную «Маргариту», медитировать в Терминале Б и гонять на движущейся дорожке.

— Ты никогда не ходила по одному из этих…

Я разворачиваюсь так, чтобы идти задом наперёд, лицом к нему, и ухмыляюсь.

— Это просто дополнительное испытание.

Он останавливается, его густые тёмные брови сдвигаются.

— Звучит как плохая идея.

Я роняю свою сумку-тоут на землю рядом с собой и подношу руку к уху.

— Прости, что ты сказал? Ты сказал, что боишься?

— Гвен.

— Не надо мне «Гвен».

На его правой щеке появляется ямочка.

— Гвенит?

— Нет. — Я продолжаю медленно отступать назад к конвейеру.

— Гвендолин?

Я подмигиваю ему.

— Нет. Извини, это информация для первого свидания.

Он моргает. И снова моргает. Он выглядит настолько ошеломлённым тем, что я только что сказала, что я не могу удержаться от улыбки.

Я уже собираюсь отвернуться от него, готовясь к дорожке, но его слова останавливают меня.

— Так как мы назовём сегодняшний вечер?

Кровь приливает к ушам. Я ожидала, что он будет ворчать и упираться от моих поддразниваний, но вот он, скрестив руки, широко расставив ноги, призывает меня к ответу.

Я слышу нотки надежды в его голосе, от чего мои щёки наливаются жаром.

— О, сегодня? Сегодня — это просто наша «милая встреча». Это вечер, о котором мы однажды расскажем нашим детям. Помнишь?

Он поднимает бровь, и я осознаю, как прозвучало только что сказанное в данном контексте. Смущение накрывает меня быстро и сильно. Если мои щёки были тёплыми прежде, то сейчас они просто кипят. Всё моё лицо ощущается как лава.

Боже, он, наверное, думает, что я совсем спятила. Может, у него уже есть дети. Я могла бы воспылать страстью к совершенно счастливому семьянину.

Мой взгляд падает на его левую руку. Никакого обручального кольца.

— Соответственно, — быстро уточняю я, указывая пальцем туда-сюда между нами. — Наши соответствующие дети. Отдельно.

Его выражение лица не меняется.

Ситуация уже неловкая, так что я добавляю ещё один прощальный выпад с лёгким пожиманием плеч для верности.

— Или нет.

Его голова откидывается назад, словно я ударила его, и я наслаждаюсь даже самой малейшей реакцией. Но ненадолго. Быстро оправившись — и отчасти потому, что мне не терпится создать между нами расстояние, — я отворачиваюсь и выкрикиваю торопливое: «На старт, внимание, марш!»

Затем я разворачиваюсь и пускаюсь вперёд.

Несколько секунд я слышу только свои собственные шаги, пока борюсь с обратным движением дорожки. Из моих губ вырывается тихий смешок. Потому что, честно, я веду себя нелепо, и я хорошо это осознаю.

Этот стоический, почти сорокалетний мужчина не захочет делать эквивалент попытки подняться по эскалатору, идущему вниз.

Но я не позволяю этому остановить меня.

Я продолжаю спускаться, и мои руки напрягаются. Это я. Иногда мне всё ещё хочется подурачиться. Я люблю исследовать. Мне нравится видеть стакан наполовину полным. Чёрт возьми, я с радостью приготовлю лимонад.

В последние годы я слишком усердно работала над тем, чтобы принять и полюбить себя, чтобы позволить какому-то случайному сварливому парню в аэропорту заставить меня задуматься о том, кто я такая…

Мои мысли резко обрываются. Потому что я слышу это. И я чувствую это.

Тяжелые шаги. Воздух вокруг меня меняется — он становится теплым и гудит, когда он подходит ближе.

Я громко и совсем не по-дамски расхохоталась, услышав его дыхание у себя за спиной.

— Прости, тебе, наверное, тяжело в твоём возрасте, — кричу я в ответ.

И он впервые смеётся. Смех вырывается из его горла, словно он наконец-то может расслабиться.

Меня это чертовски забавляет.

Вдалеке виднеется конец дорожки, и я уже задыхаюсь, но от чего? От того, что я тяжело дышу и улыбаюсь как идиотка? Это меня выбивает из колеи. Я замедляюсь. Баш уже близко, и я знаю, что он обгонит меня и выиграет.

Но это нормально. Кажется, ему сегодня не помешает победа.

В десяти футах от конца ленты я сдаюсь и опускаю руки на колени, сгибаясь пополам. Я готова проглотить его пыль и взять свой смех под контроль.

Но он останавливается рядом со мной, повторяя мою позу. Пространство настолько узкое, что мы снова оказываемся плечом к плечу. Лента продолжает двигаться, медленно оттаскивая нас назад, и мы смеёмся в перерывах между тяжёлыми вздохами.

— Чёрт, Гвен. Ты... — я бросаю на него взгляд, и он опускает глаза на ремень под нами, качая головой, прежде чем продолжить: — Ты даже не представляешь, как сильно мне это было нужно.

— Что? Соревноваться с какой-то странной девчонкой в аэропорту?

Он усмехается, и у меня по спине бегут мурашки.

— Нет. Чтобы выпустить пар.

Я опускаю взгляд и киваю.

— Тяжелый день?

— Тяжелая неделя.

— Это самое ужасное, — отвечаю я. Мне любопытно, но я не чувствую себя достаточно комфортно, чтобы спросить его, что произошло. Это кажется смелым даже для меня.

Баш качает головой.

— Я узнал, что у меня есть ребёнок, о котором я ничего не знал. Вчера я впервые встретился с ним.

Я перестаю дышать на несколько секунд, а потом резко сажусь и стону. Боль в его голосе буквально осязаема, и мне становится не по себе от того, что я едва знаю этого человека.

— Чёрт возьми. И ты просто позволил мне распинаться с этой дурацкой шуткой про детей?

Баш выпрямляется, и я поражаюсь его росту. У него не только широкие плечи, которые появляются после многих часов физического труда, но и рост явно выше шести футов.

— Разные вещи. — Он пожимает плечами, и на его губах всё ещё играет тень улыбки. — Ему двадцать четыре.

Я моргаю.

— Вот черт.

— Да. — Он морщится. — Вот черт.

— Послушай, я не математик, но это значит, что тебе было...

— Пятнадцать лет и учился в старшей школе? Да. Не видел её несколько десятилетий, но столкнулся с её братом на благотворительном вечере, и он проговорился.

— И она тебе никогда не говорила? Это просто...

Я хочу сказать какую-то злобную чушь. Я даже не проживаю эту историю, и это бьёт под дых. Но от вида его лица становится только хуже. Теперь я это вижу. Он не просто устал и раздражён.

Он скорбит.

Он шмыгает носом и отводит взгляд.

— Нам обоим было по пятнадцать, и мы были явно не в себе. Я был из неблагополучного района, а она — из благополучного. Похоже, её семья сыграла решающую роль в том, что её отправили в частную школу-интернат. Они даже переехали в другой город. Я помню тот день как вчерашний. Я пришёл на занятия, а её уже не было. Это разбило мне сердце, чёрт возьми.

Я хочу сказать, что она знает его уже двадцать четыре года, а это достаточно долгий срок, чтобы всё исправить. Но я этого не делаю. Я ограничиваюсь слабым «Мне так жаль».

Он переводит взгляд на меня.

— Как там говорится? Когда жизнь преподносит тебе лимоны?

Я прикладываю палец к губам.

— Хм, я с таким не знакома. Единственное, что я знаю, — это когда жизнь преподносит тебе лаймы…

Его губы слегка изгибаются в улыбке, и он прижимается плечом к моему. Чувствуя, что наша поездка подходит к концу, мы оба поворачиваемся к тому месту, где оставили свои сумки. В этом есть что-то зловещее. Такое ощущение, что мы жили в маленьком счастливом мирке, и как только мы сойдём с этого конвейера, реальность обрушится на нас.

В тишине мы подходим ближе. И я ловлю себя на том, что веду обратный отсчёт.

Три.

Два.

Один.

С трудом сглотнув, мы ступаем на твёрдую землю. Мы тянемся за сумками, приходя в себя после того, что кажется нам общим безумием. Придя в себя, я наконец смотрю на Баша. Он смотрит на часы.

— У меня есть всего час, — говорит он.

— Это всё? — Слова звучат мягче, чем я рассчитывала. Кажется, что ночь пролетела в одно мгновение, и от мысли о предстоящем расставании у меня тяжело на сердце.

Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

— Да. Всего час, чтобы попросить твой номер.

Я бросаю на него взгляд, его глаза покраснели, и он явно устал.

— Моя игра в догонялки на движущейся дорожке тебя не отпугнула?

Он засовывает руку в карман и достаёт телефон, бросая мне хриплым голосом:

— Вовсе нет.

Я снова чувствую себя подростком — в груди разливается жар и трепет, потому что симпатичный парень только что попросил у меня номер телефона. Но сейчас всё намного лучше, потому что он красавчик. С большими чёртовыми руками и низким чёртовым голосом.

— О вкусах не спорят, — парирую я, прибегнув к самоуничижению, потому что во мне всё ещё живёт маленькая подлая и тщеславная часть, которая считает себя недостойной такого внимания.

Ты слишком большая.

Ты слишком много болтаешь.

Твой оптимизм просто невыносим.

От этих неуверенностей трудно избавиться, особенно если они зародились в детстве и подкреплялись словами, которые я слышала с самого рождения. Но я научилась принимать эти стороны своей личности. В большинстве случаев я считаю их своими лучшими качествами. Но иногда я слышу в своей голове голос отца. И я его ненавижу.

— Гвен. Твой номер. — Баш внимательно смотрит на меня, держа в руке телефон, готовый ввести мои контактные данные.

Я качаю головой и перестаю придумывать причины, по которым я могу быть недостойна его внимания.

— 555-555-7699.

Он кивает и вводит цифры с мучительной сосредоточенностью. Он печатает на экране широким указательным пальцем, повторяя цифры про себя.

Это очаровательно.

— Фамилия?

Я краснею. Фамилии звучат серьёзно. И всё же в том, что произошло сегодня вечером, есть что-то серьёзное. Какая-то связь. Мне трудно осознать тот факт, что в моей жизни было много людей, но ни один из них не проникал мне под кожу так, как Себастьян Руссо.

Это на грани нервного срыва. Из-за этого мой невыспавшийся мозг ищет причины, по которым нам не стоит надеяться на новую встречу.

— Я своего рода кочевник и много путешествую. У меня нет постоянного места жительства.

Так даже проще — красиво уйти. Мы могли бы расстаться и оставить эту сказочную ночь в прошлом. Идеальное воспоминание, не запятнанное никакими внешними силами.

Он просто пожимает плечами, явно не испытывая тех же чувств. Такой уверенный. Такой прямолинейный.

— Мне всё равно. Я разберусь». Я хочу увидеть тебя снова.

Я хихикаю, и меня охватывает пьянящее чувство от того, что я не спала всю ночь, а также от радости, что я попала в такую ситуацию.

Всё, что я могу ему предложить, — это кивнуть и сказать: «Я тоже». Потому что что ещё может сказать на это девушка?

Следующий час мы бродим по терминалу, пьём кофе — к счастью, кофейни уже открыты — и не даём себе угаснуть. Он рассказывает мне о своём строительном бизнесе, а я — о своей мечте однажды открыть студию йоги. Всё это время я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на растущее чувство страха в животе.

В конце концов наши часы показывают, что время вышло.

Он садится в самолёт, и, пока я смотрю ему вслед, я вижу, как он оглядывается через плечо, хмуря брови и ища меня взглядом. От его сдержанной прощальной волны у меня по спине бегут мурашки.

И я говорю себе, что это просто прощание на время, а не навсегда.

Потому что мир устроен загадочным образом, и он никогда не упустит такую милую встречу, как наша.