БАШ

Баш: Привет, Трипп. Просто проверяю, как ты. Хотел убедиться, что ты благополучно добрался домой.

Трипп: Ага.

•••

Следующие дни проходят в счастливом, одурманенном страстью тумане.

Гвен преподает йогу и заботится о Клайде.

Я занимаюсь своим психическим здоровьем, чтобы прийти в надлежащую форму и вернуться к работе, которую люблю. Черт, я даже посещаю занятия йогой время от времени.

С каждым днем я чувствую себя лучше. Комбинация здорового питания, физической активности и близости в целом делает меня легче.

Я бы солгал, если бы сказал, что не избегаю разбирательств с той частью нашей текущей ситуации, что связана с Триппом. Клайд в курсе, и, если не считать редких невероятно неловких и неуместных комментариев, он позволяет нам жить дальше без осуждения.

Моя комната стала нашей комнатой, и я больше не избегаю семейных ужинов втроем. И всё же мысль о том, что Трипп уехал из города на такой напряженной ноте, не дает мне покоя. Прошло почти неделя с вечеринки Гвен, а он так и не связался со мной, что заставило меня задуматься, не была ли права Гвен — не заподозрил ли он что-то.

Так что я решил прощупать почву и отправил ему сегодня утром сообщение. Получив в ответ одно-единственное слово, я, кажется, никогда в жизни не обдумывал слово «ага» так тщательно.

Часть меня была рада, что Трипп провел тот вечер с нами. Во многом это ощущалось как шаг вперед. Как нечто возможное. Как будто мы с Гвен можем построить жизнь в Роуз-Хилл в кругу друзей, и Трипп всё ещё сможет приезжать в гости.

Как будто, возможно, просто возможно, всё, чего я хотел, было в пределах досягаемости.

Я играл в счастливую семью в своей голове, избегая реальности, в которой мне придется ему всё рассказать. Но теперь во мне засела тревожная нота. Та, которую я не могу отогнать.

Мой мозг возвращается к словам, которые я мог бы использовать, чтобы объяснить, как всё стало так сложно.

Я встретил её первым.

Я не мог удержаться.

Я пытался держаться подальше.

Прости, что не старался сильнее.

Я хочу, чтобы ты был в моей жизни, но я не могу отказаться от неё.

Пожалуйста, прости меня.

Я встретил её первым.

Я встретил её первым.

Я встретил её первым.

Я снова и снова возвращаюсь к этому детскому оправданию. Словно оно каким-то образом прощает все решения, что я принял с тех пор, как встретил её. Но правда в том, что я и вправду встретил её первым. Это была всего одна ночь, но в бесконечном море ночей, что были лишь пустыми и бесчувственными, она заставила меня что-то почувствовать.

И это чувство никогда меня не покидало. Я цеплялся за него почти отчаянно. Как за маяк, что помогал мне плыть сквозь бурные воды. И лишь недавно мне пришлось по-настоящему столкнуться с тем фактом, что я не намерен отпускать это чувство.

Отпускать её.

Мне нравилось жить в нашем счастливом пузыре, и я не готов его лопнуть. После того как я так долго хотел Гвен и так много лет был один, большая часть меня отчаянно не хочет нарушать этот покой. Именно поэтому я сижу на задней террасе, жду, когда она вернется с йоги, с абсолютно смущающим сюрпризом, готовым к действию.

— Поверить не могу, что я это делаю, — бормочу я себе под нос, глядя на потемневшую воду, на неподвижные, заросшие кустарником границы участка. День был жарким и сухим, но ночью температура по-прежнему резко падает. Обычно весна приносит в долину дожди, но в этом году мы словно пропустили часть сезона. Из ранней весны мы шагнули прямиком в раннее лето.

Вскоре с противоположной стороны дома доносится хруст гравия под колесами. Гвен напевает, выпрыгивая из своего грузовика, и это заставляет меня улыбнуться. Передняя дверь захлопывается за ней, и она кричит:

— Я дома!

Затем я слышу, как Клайд орет:

— Этот влюбленный болван ждет тебя на задней террасе.

Я качаю головой. Я думал, что видел, как он подглядывал из-за занавески. Слишком любопытный гребаный тип.

В ответ я слышу мягкий, переливчатый звук её смеха, словно она думает, что он шутит. Но она всё равно направляется в глубь дома и выходит наружу.

— Что ты тут делаешь, Казанова? Просто страдаешь от любви? — дразнит она, а затем резко замирает.

Я усмехаюсь, взглянув на нее через плечо.

— Ты же меня знаешь. Весь день ждал, когда ты вернешься домой.

Она фыркает и опускается рядом со мной, пока я тянусь к подносу, накрытому фольгой. Я ставлю его себе на колени, наблюдая, как её любопытный взгляд скользит по фольге, и та шелестит.

— И что у нас тут? Ты провел день на кухне, готовя мне пикник влюбленного ухажера?

Я смеюсь.

— Гвен, помоги мне. Если ты не завяжешь с этим, тебе придется поплатиться.

Её брови взлетают к волосам.

— Вот теперь ты завладел моим вниманием. — Она отдает мне честь. — Готова к службе, сэр. Готова поплатиться.

Я стону. С тех пор как мы стали спать вместе, всё так и идет. Весело, легко и чертовски затягивающе. Я смотрю на неё, понимая, что она — именно то, что мне было нужно. Я жил с темной тенью, покрывающей всё вокруг, а потом появилась Гвен, сдирая её, впуская весь этот свет.

С ней мир выглядит совсем иначе.

Намного лучше. Впервые за долгие годы я с нетерпением смотрю в будущее. С ней всё возможно.

Но затем в голове всплывает имя Триппа, и меня снова тошнит. Тошнит от осознания, что я не могу двигаться дальше по-настоящему, не во всем ему признавшись.

Я откладываю свою тревогу в сторону, сосредотачиваясь на настоящем. На ней. На этом вечере.

— Можешь поплатиться позже. А сейчас мы будем кормить енотов. — Её глаза расширяются, когда я откидываю фольгу и открываю поднос, уставленный маленькими мисками с разными лакомствами для енотов. И да, я потратил день, изучая в интернете, что они любят есть.

— Это... это... — Она наклоняется ближе, её пальцы замирают над разнообразием разложенной еды. — Это что, шарикютри для енотов?

Я усмехаюсь.

— Называй как хочешь, Гвен. Но я подобрал ассорти, чтобы посмотреть, удастся ли нам вернуть твоего енота-друга.

Её сияющие глаза вспыхивают, встречаясь с моими, их бледно-лиловый цвет светится в темно-синем свете ночи.

— Тебе не нужно было этого делать, — говорит она.

— Нет. Но я хотел.

Легкая улыбка касается её губ. Она не отвечает на это. Я знаю, что повторил это несколько раз, но это правда. Ради неё ничто не кажется чрезмерной просьбой. Оказывается, когда я кого-то люблю, я готов на всё.

Вступить в дурацкую боулинг-лигу, в которой никогда не хотел состоять.

Отдать им почку.

Поиграть в диснеевскую принцессу с каким-то паршивым енотом.

Всего лишь чтобы сделать их счастливыми. С Гвен это особенно легко.

— Итак, что у нас тут? Можешь объяснить мне меню? — спрашивает она с подмигиванием.

— Ладно, вот здесь у нас арбуз. Я читал, что они его очень любят. А потом я взял немного сыра. Немного бекона.

Она останавливает меня.

— Ты приготовил им бекон?

— Ну да, в интернете сказали, что они его любят. Я подумал, мы можем попробовать всё. — Чуть смущаясь, я продолжаю, пока она смотрит на меня с изумлением. — Здесь консервированный тунец. «Доритос». Зефирки — говорят, они их обожают, но мне кажется, это для них неполезно. — Я указываю на последнюю миску. — И, наконец, здесь кошачий корм.

Её брови сходятся.

— Кошачий корм? Ты пошёл и купил кошачий корм?

Я фыркаю и отмахиваюсь.

— Нет. Я попросил у Риса одолжить немного кошачьего корма. У них же есть кот, знаешь ли.

Она смеется, но это скорее легкий, недоверчивый смешок.

— Это странно, если я скажу, что это самая романтичная вещь, которую для меня кто-либо делал?

Я внимательно смотрю на неё. Меня раздражает, что никто никогда не делал для неё ничего подобного, столь простого. И мне не нужны за это какие-то награды, так что я ухожу от темы.

— Да. Потому что еноты — официальное животное романтики. Ничто не говорит «ты мне нравишься» так, как совместный риск заболеть бешенством над миской «Доритос».

Она бьет меня локтем в бок.

— Поосторожней, Руссо. Это ты потом поплатишься.

И с этими словами она берет горсть кошачьего корма из миски и разбрасывает его по лужайке.

Я пытаюсь подавить стон.

— Что? — говорит она, переводя на меня взгляд с насмешливым негодованием. — Это ты всё устроил. А теперь будешь ворчать, как сучка?

— Я не ворчу, — отвечаю я. — Я просто... Ты знаешь, как тщательно я ухаживаю за этим газоном? Еноты придут, начнут рыть, и они... знаешь что? Неважно. Если мой газон будет испорчен, но ты счастлива, значит, оно того стоило.

Она запрокидывает голову и смеется. Но в этот момент из кустов доносится шорох, и Гвен прижимает ладонь ко рту, чтобы сдержать себя. Спустя мгновения из кустов появляется маленький бандит в маске — который, возможно, является переносчиком бешенства, а возможно, и нет. Гвен издает восторженный визг.

— Боже мой, он вернулся! — говорит она, и её глаза загораются, как у мультяшного персонажа с бриллиантовыми бликами в уголках.

Ага. Поиск в Google, чем кормить енотов, и сообщение другу с просьбой одолжить чашку кошачьего корма — всё это стоило того, чтобы увидеть её такой.

Бусинки-глаза енота с подозрением останавливаются на нас, но его острый нос поворачивается в ту сторону, куда она бросила корм. Осторожно он пересекает лужайку и подбирает один кусочек.

Гвен не торопит его, бросая ещё еду. Вместо этого по её лицу расплывается счастливая улыбка, пока она наблюдает, как енот переходит от одного кусочка к другому, а его острые, почти злодейские зубы лихорадочно разгрызают каждый кусочек.

— Как прошёл твой день? — тихо шепчет Гвен.

Енот замирает, его взгляд скользит в нашу сторону.

— Довольно неплохо, — так же тихо отвечаю я, не желая разрушать момент излишней болтовней. Но она делает вращательное движение рукой, побуждая меня продолжать. — Я сходил на занятие по йоге.

— Да?

— Ага. Моя инструкторша чертовски привлекательна. Я всю дорогу не мог оторвать глаз от её задницы.

Гвен прикусывает губу, сдерживая довольную улыбку.

— Я рада за тебя. Невероятно мотивирующе.

Мы обмениваемся горящим взглядом, от которого я расплываюсь в ухмылке и твердею в джинсах.

— Что ещё ты делал? — продолжает она, наблюдая, как енот продвигается чуть ближе.

— Поговорил с терапевтом, с которым общаюсь. Мне дали добро на возвращение к работе. Но, пожалуй, начну потихоньку. Мне не нужно переусердствовать.

Она кивает.

— Готова поспорить, твой инструктор по йоге считает, что ты очень заботишься о своём психическом здоровье.

Я усмехаюсь.

— А как насчет тебя? Как прошёл твой день?

Она берёт ещё одну горсть кошачьего корма и бросает его на траву чуть ближе к настилу. Енот вздрагивает и осторожно подкрадывается на цыпочках.

— О, я? — спрашивает Гвен. — У меня был отличный день. Хотя мне бы хотелось трахнуть одного из своих студентов, и это впервые.

Я игриво и с подозрением смотрю на неё.

— Неужели?

Это просто дружеская перепалка — я не хотел, чтобы это касалось Триппа, но как только эти слова слетают с моих губ, между нами протягивается нить беспокойства. Он продолжает всплывать в памяти, хотя я этого не хочу. Он вездесущ — неразрешимая проблема.

— Я не имел в виду...

Она отмахивается от меня.

— Я знаю, но позволь мне перефразировать. Я хочу не просто переспать с одним из своих студентов, и это впервые.

Глубокое чувство удовлетворения разливается по моему телу. Она уже говорила мне, что не хочет ничего серьёзного, что отношения — это не то, чего она ищет. Чёрт, я видел это на днях — как она сидела на диване, словно я был каким-то экспериментом, который ей нужно было провести в реальном времени.

Для Гвен самые обыденные вещи могут казаться более значимыми, чем они есть на самом деле. Но эти домашние моменты… вот чего я жажду.

Того, чего у Гвен никогда не было.

Я бы солгал, если бы сказал, что не было моментов, когда мысль о ней с Триппом не давала мне спать, сводила с ума и вызывала ревность. И всё же сейчас я понимаю, что она дарит мне нечто гораздо более ценное, чем то, что было у неё с ним.

С довольным блеском в глазах она тянется за зефиром и бросает его на траву. Енот отступает на пару шагов, и я вижу, как он потирает свои грязные маленькие лапки, словно только что нашёл что-то особенное. Он бросается вперёд, хватает зефир и садится на корточки, вертя в лапах сахарную конфету и откусывая от неё, как от кукурузного початка.

— Боже мой. — Вздыхает она. — Разве это не самое милое, что ты когда-либо видел?

Я смотрю на огромного грызуна. Не буду врать. Я тратил время и силы на то, чтобы отвадить енотов от своего участка: убирал мусор в сарай и всячески их отпугивал. Но сейчас, сидя здесь и наблюдая, как енот уплетает зефир, я вынужден признать:

— Да, Гвен, это чертовски мило.

Она радостно напевает. Как будто рада, что я не ненавижу её нового друга.

— Может, дадим ему имя?

— Ты так говоришь, будто это ребёнок, — шучу я.

— Да, только я бы не стала называть ребёнка Зефиром.

— Зефиром? — спрашиваю я. — Ты назовёшь его Зефиром?

Она пожимает плечами.

— Да, почему бы и нет?

Я наблюдаю за енотом.

— Я имею в виду, что это не очень достойно. Как думаешь, он побежит обратно в кусты и расскажет всем своим друзьям, что горячая блондинка, которая здесь живёт, назвала его Зефиром?

Она качает головой.

— Возможно, ты слишком много об этом думаешь.

— Гвен, как я могу доверить тебе выбор имени для нашего первого ребёнка, если ты даже не можешь дать этому еноту приличное имя?

Тогда мы оба замираем. Боже, между нами так много недосказанного, так много невысказанных мыслей. Мне правда нужно перестать вмешиваться и ставить всех в неловкое положение.

Но, конечно, с Гвен никогда не бывает по-настоящему неловко.

— Помнишь, — начинает она, — ту ночь в аэропорту? Как я опрометчиво заявила, что однажды мы расскажем нашим детям о том, что произошло той ночью?

Я тихо усмехаюсь.

— Как я мог забыть?

Она кивает, прикусывая нижнюю губу.

— Теперь мы квиты.

В моей груди зарождается тихий смех, когда я притягиваю её к себе и целую в макушку. Я вдыхаю её запах. От неё пахнет лавандой и кокосом. Несомненно, это какая-то смесь масел, которой она пользуется в студии.

— Да, Гвен, теперь мы квиты.

Следующие несколько минут мы размышляем, как назвать енота, и угощаем его разными продуктами из составленного мной дегустационного меню. Мы останавливаемся на имени Слай, потому что, по её мнению, оно подходит для такого озорного зверька, а я считаю, что оно звучит круто.

Потому что, если я стану отцом енота, можете мне поверить, это будет самый крутой енот на свете.

Из всех угощений Слай больше всего заинтересовался арбузом. Он подходит достаточно близко, чтобы протянуть свои грязные лапки и взять его из рук Гвен. Её восторг пугает его до чёртиков, но он возвращается за добавкой, так что, очевидно, он не слишком травмирован.

Гвен на седьмом небе от счастья.

Наблюдая за ней сегодня вечером, моё сердце наполняется радостью, как у Гринча на Рождество. Это также избавляет меня от чувства вины за тот вечер, когда я накричал на неё.

Возможно, я не умею извиняться на словах, но я сделаю всё возможное, чтобы исправить ошибки. И мне кажется, что сегодня вечером я этого добился.

Когда Слай уходит, довольный и готовый вздремнуть, я предлагаю прибраться, пока она принимает душ. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь совершенно без причины — как влюблённый дурак, в котором меня обвинял Клайд, — стоя у раковины и оттирая каждую тарелку. И к тому времени, как я заканчиваю убирать их в шкаф, улыбка не сходит с моего лица.

Мне приходится чуть ли не ущипнуть себя, когда я поднимаюсь по лестнице в свою спальню — нашу спальню. Это кажется нереальным.

И это становится ещё более нереальным, когда я вхожу в нашу комнату и обнаруживаю, что балконная дверь открыта. Я вижу Гвен. Голая, с мокрыми волосами, зачёсанными назад, она склонилась над перилами.

Ждёт меня.