Июль 1938 года выдался жарким и солнечным. Берлин жил обычной жизнью большого города: по улицам сновали трамваи, в кафе на Курфюрстендамм под полосатыми зонтиками сидели посетители, а в парках играла лёгкая музыка из репродукторов. Но за пределами столицы, в лесах Бранденбурга, всё ещё сохранялась настоящая летняя тишина, нарушаемая лишь пением птиц и шелестом листвы.

Хансен выехал из города рано утром. Он взял старый неприметный Opel у знакомого из министерства — машину без каких-либо опознавательных знаков. Дорога сначала вела по шоссе в сторону Потсдама, а потом свернула на узкую грунтовку, петлявшую среди полей и перелесков. К девяти часам он уже был на месте — у края большого смешанного леса, где начиналась едва заметная просека. Здесь воздух был особенно чистым, а жара смягчалась густыми кронами деревьев.

Он припарковал автомобиль в тени старых дубов, заглушил мотор и несколько минут просто сидел, прислушиваясь. Лес встречал его спокойствием. Высокие сосны перемежались с дубами и буками, под ногами лежал мягкий ковёр из хвои и опавших листьев. Хансен вышел, открыл багажник и достал охотничьи принадлежности: двустволку в чехле, патронташ, небольшую корзину с едой и флягу. На нём была лёгкая куртка из плотной ткани поверх рубашки с короткими рукавами, удобные брюки и крепкие ботинки, подходящие для ходьбы по лесу. Голову прикрывала мягкая шляпа с небольшими полями.

Он проверил ружьё, зарядил его и повесил на плечо. Потом прошёлся немного по краю просеки, разминая ноги после долгой дороги. Солнце уже поднялось довольно высоко, но под деревьями было приятно и прохладно. Где-то в глубине леса стучал дятел, а над головой пролетела стайка мелких птиц.

Зейдлиц появился чуть позже. Его серый автомобиль медленно выехал из-за поворота и остановился рядом с Opel. Он вышел, кивнул Хансену и достал своё ружьё из багажника. Одежда на нём была похожей: светлая рубашка с закатанными рукавами, лёгкие брюки и высокие ботинки. Через плечо висела охотничья сумка.

— Привет, — сказал Зейдлиц, подходя ближе. — Дорога была спокойной?

— Да, почти никого не встретил. Место хорошее, далеко от основных троп.

Они пожали друг другу руки и не стали терять времени. Взяв вещи, оба направились по узкой тропинке вглубь леса. Тропа вела вниз, к небольшому оврагу, где, по рассказам местных охотников, часто появлялись кабаны и косули. Под ногами была мягкая земля, а вокруг поднимались высокие стволы, создавая естественную прохладу. Листва на деревьях была густой и яркой, солнечные лучи пробивались сквозь неё отдельными золотистыми полосами, ложась на мох и папоротники.

Первые минуты они шли молча, прислушиваясь к лесным звукам. Хансен шёл впереди, осторожно выбирая путь, чтобы не наступать на сухие ветки. Зейдлиц следовал за ним, оглядывая кусты по сторонам. Время от времени они останавливались, чтобы осмотреть следы на влажной почве — отпечатки копыт, взрытую землю.

Наконец они достигли удобного места — небольшой поляны внизу оврага, окружённой густым кустарником. Здесь трава была вытоптана, а в воздухе ещё чувствовался запах зверя.

— Здесь можно подождать, — тихо предложил Хансен, указывая на поваленное дерево, которое могло служить укрытием.

Они устроились за ним, положив ружья рядом. Хансен достал бинокль и передал его спутнику. Несколько минут они наблюдали за поляной. Сначала появилась косуля с молодым детёнышем — грациозное животное постояло на краю, пощипало траву и скрылось в зарослях. Потом вдалеке мелькнула лисица, но она была слишком далеко для выстрела.

Разговор возник постепенно, когда они решили немного сменить позицию и двинуться дальше вдоль оврага.

— Нападать на Австрию и Судеты — это безумие, — начал Хансен, перешагивая через упавшую ветку. — Мы ещё не готовы к настоящему конфликту. Армия расширяется, но техника и подготовка оставляют желать лучшего. Если Запад всё-таки решит ответить, мы окажемся в очень трудном положении.

Зейдлиц кивнул, держа ружьё на сгибе локтя.

— Полностью согласен. Австрийская операция ещё может пройти относительно спокойно — там немало сторонников объединения. Но Судеты — это уже прямой вызов Чехословакии, а за ней стоят Париж и Лондон. Сила здесь может привести к войне раньше, чем мы ожидаем.

Они продолжали идти, обходя густые заросли ежевики. Лес вокруг них жил своей жизнью: где-то в кронах щебетали птицы, а внизу шуршали мелкие животные. Солнце грело, но густая листва надёжно защищала от прямых лучей.

— Есть ли шансы, что Геринг передумает? — спросил Зейдлиц после небольшой паузы.

Хансен покачал головой, глядя вперёд на тропу.

— Маловероятно. Он стал слишком самоуверенным после последних успехов. Ему кажется, что можно продолжать давить на Запад, отвлекая его колониями, и при этом спокойно брать то, что хочется, в Европе. Такая самоуверенность обычно приводит к серьёзным проблемам для всей страны.

Они остановились у небольшого ручья, где вода спокойно текла между камнями. Хансен наклонился, набрал свежей воды во флягу и сделал глоток. Зейдлиц последовал его примеру. Ручей окружали папоротники и мелкие цветы, а воздух здесь был особенно свежим и влажным.

— А что с Канарисом? — продолжил Зейдлиц, выпрямляясь. — Он удержится на своём посту до конца года?

Хансен помолчал, наблюдая, как солнечный луч играет на поверхности воды.

— Трудно сказать наверняка. Адмирал пока держится, но его влияние постепенно уменьшается. Ланге получает всё больше полномочий, а Абвер оттесняют от важных направлений. Если Геринг решит, что Канарис мешает планам по Центральной Европе, то найдёт способ его заменить. Возможно, даже раньше конца года.

Они двинулись дальше, поднимаясь по склону. Лес здесь становился гуще, кусты цеплялись за одежду. Вдруг Зейдлиц поднял руку и указал вперёд:

— Смотри. За теми дубами.

Они тихо приблизились. Под деревьями рылась небольшая группа кабанов. Хансен сделал знак, и оба медленно подняли ружья. Зейдлиц прицелился первым. Выстрел прозвучал резко, разнесшись по лесу. Один кабан упал. Остальные бросились врассыпную.

— Неплохо, — сказал Хансен, опуская своё ружьё.

Они спустились к добыче. Кабан оказался крепким. Зейдлиц достал нож и начал разделывать тушу, а Хансен помогал, держа сумку открытой. Работа шла быстро и слаженно. Пока они занимались этим, разговор продолжился.

— Мы не можем просто сидеть в стороне, — заметил Зейдлиц, работая ножом. — Если планы по Австрии и Судетам всё-таки будут одобрены, то вся разведка будет втянута в подготовку. А это новые риски для наших людей за границей.

Хансен кивнул, вытирая руки о траву.

— Да. И Ланге будет требовать информацию, которую потом подгонят под уже принятое решение. Мы окажемся в роли тех, кто поставляет сведения, оправдывающие вторжение.

Они закончили разделку, упаковали мясо в холщовый мешок и повесили его на палку. Жара к этому времени усилилась, но в лесу всё равно было комфортно. Они нашли удобную поляну на склоне холма, откуда открывался вид на зелёные вершины деревьев. Хансен расстелил брезент, достал из корзины термос с холодным чаем, бутерброды с колбасой и сыром, яблоки и бутылку лёгкого вина.

— Пора перекусить, — предложил он.

Они сели на брезент. Зейдлиц разрезал яблоко и протянул половину спутнику. Вокруг жужжали пчёлы, собирая нектар с лесных цветов, а где-то вдалеке куковала кукушка. Они ели не спеша, наслаждаясь тишиной и видом.

— Геринг считает, что время работает на него, — сказал Хансен, откусывая от бутерброда. — Думает, что британцы будут заняты своими делами в колониях, а французы — внутренними вопросами. Но это короткий расчёт. Если мы займём Австрию, то следующим шагом может стать Чехословакия. А там уже серьёзные интересы Запада.

Зейдлиц кивнул, наливая себе чаю.

— И тогда любые наши действия в Африке или Азии отойдут на второй план. Лондон увидит прямую угрозу в Европе и начнёт готовить ответ. Мы же пока не готовы к долгому противостоянию.

Они продолжали есть, обсуждая детали. Хансен достал сигареты, предложил Зейдлицу, и оба закурили после еды. Дым медленно поднимался вверх, растворяясь в листве.

— Что касается Канариса, — добавил Хансен, — он пока сохраняет позицию, но давление растёт. Если ситуация обострится, адмирал может оказаться в стороне.

Зейдлиц посмотрел на лес перед собой.

— Тогда нам остаётся только сохранять осторожность. Такие встречи — это ведь просто охота старых товарищей.

Хансен усмехнулся.

— Верно. Мы просто охотились. А разговоры остаются здесь, в лесу.

Они посидели ещё около часа, допивая чай и вино, разговаривая о повседневных вещах: о новых правилах охоты, о ценах на бензин, о последних фильмах в берлинских кинотеатрах. Солнце постепенно смещалось, и тени от деревьев становились длиннее.

Наконец они собрали вещи, взяли мешок с добычей и двинулись обратно к просеке. Лес провожал их шелестом листьев и редкими птичьими трелями. По дороге они не спешили, наслаждаясь последними минутами спокойствия.

Когда вышли к машинам, солнце уже клонилось к закату. Хансен открыл багажник и уложил туда часть мяса.

— Разделим поровну, — сказал он. — Я заберу свою долю завтра.

Зейдлиц помог уложить вещи и кивнул.

— Договорились. Следующая встреча через две недели, если ничего не изменится.

Они пожали руки, сели в свои автомобили и тронулись в разные стороны. Просека осталась позади, а впереди ждала дорога обратно в Берлин, где каждый день мог принести новые неожиданности.

Хансен ехал, глядя на поля и перелески, освещённые вечерним солнцем. Лес остался за спиной — как тихий свидетель их разговора. Самоуверенность тех, кто принимал решения наверху, действительно могла привести к большим трудностям. Но пока приходилось ждать, наблюдать и сохранять осторожность в каждом шаге.

* * *

Макгрегор пришёл в бар «The Anchor» ровно в семь тридцать вечера. Июльская жара ещё не спала, хотя солнце уже скрылось за крышами Бруклина. Асфальт на Четвёртой авеню отдавал накопленное за день тепло, и даже лёгкий ветерок с залива не приносил прохлады.

Внутри было душно и полутемно. Лампы под жестяными абажурами давали ровно столько света, чтобы можно было различать лица за столиками. Посетители не задерживались: выпивали пару пинт, немного общались и уходили.

Колм, пожилой ирландец за стойкой, знал почти всех по имени и никогда не задавал лишних вопросов. Он молча кивнул Макгрегору, когда тот вошёл, и через минуту поставил на столик в дальнем углу бутылку «Harp».

Макгрегор сел спиной к стене, в самый угол, где две стены сходились под прямым углом. На нём был светлый летний костюм из тонкой шерсти, белая рубашка с короткими рукавами и галстук, ослабленный на две пуговицы. Он не стал пить сразу — просто держал бутылку за горлышко и время от времени поворачивал её на четверть оборота, глядя, как капли конденсата медленно стекают по стеклу.

В 19:45 вошёл Шон Патрик Макграт. На нём был лёгкий льняной пиджак и его любимый тёмно-зелёный галстук в едва заметную клетку. Телохранитель занял привычное место у стойки, заказал пиво и принялся медленно пить, поглядывая в зеркало за спиной Колма. Макграт прошёл через зал, кивнул бармену и сел напротив Макгрегора.

Колм принёс ему стакан тёмного эля и маленькую миску с солёными орешками, не дожидаясь заказа.

Макгрегор заговорил первым — тихо и размеренно:

— Шон. Как дела на улицах?

Макграт сделал глоток эля, поставил стакан на стол и ответил:

— Работа идёт. За последние шесть недель я проверил всех семерых из твоего списка. Первые шесть — там всё чисто. Никто за ними не ходит, кроме их собственной охраны и водителей. Не было ни лишних машин, которые крутятся вокруг домов, ни людей с блокнотами у подъездов, ни фотографов, которые слишком часто появляются в одном месте. Всё спокойно.

Макгрегор кивнул, не меняя выражения лица.

— А седьмой?

Макграт помолчал секунду, потом продолжил:

— С седьмым тоже почти чисто. Но есть одна мелочь. Один фотограф. Мои ребята заметили его дважды. Первый раз — возле отеля «Уолдорф», когда там проходила встреча двух людей из списка. Он стоял с газетой в руках, но камера висела на шее, и он делал снимки, когда думал, что никто не смотрит. Второй раз — на прошлой неделе у входа в «The Plaza». Тот же человек: среднего роста, часто в соломенной шляпе. Работает аккуратно, держит дистанцию в два-три квартала, меняет позиции. Но попадается на глаза уже второй раз за месяц. И всегда снимает именно тех, кого лучше не трогать.

Макгрегор отпил маленький глоток из своей бутылки и поставил её обратно на стол.

— Ты установил, кто он и где живёт?

Макграт покачал головой.

— Пока нет. Мы видели его только на улице. Следить за ним сразу не стали — не хотели, чтобы он заметил хвост и насторожился. Но мои люди знают его в лицо. Если он появится в третий раз, мы его возьмём в работу.

Макгрегор откинулся на спинку стула, чуть расслабив плечи.

— Ладно. Узнай, кто он. Но без жести. Это всего лишь фотограф. Те люди, что его нанимают, легко наймут другого. Это пешка. Не трать на него слишком много сил. Просто выясни имя, адрес, с кем он связан. Если он работает на кого-то конкретного — доложишь. Если просто берёт заказы с улицы — тоже хорошо знать.

Макграт кивнул и сделал ещё один глоток эля.

— Сделаю всё тихо. Поставлю двух своих лучших людей. Они начнут с фотомагазинов, где обычно проявляют плёнки, и с уличных газетчиков, которые видят всех в центре.

Макгрегор одобрительно кивнул.

— Хорошо. Теперь расскажи подробнее, что происходит в городе. Не то, что пишут в газетах, а то, что видишь ты и твои ребята на улицах и в порту.

Макграт поставил стакан и наклонился чуть ближе, хотя в баре и так было тихо.

— В порту всё идёт своим чередом. Итальянцы по-прежнему держат рыбный рынок и часть доков на Бруклинской стороне. Наши ребята контролируют разгрузку хлопка, сахара и части металлов. За последние две недели не было ни одной серьёзной стычки. Только мелкие споры из-за очереди на грузовики. Мы уладили их за один вечер — поговорили с нужными людьми, и порядок восстановился.

— А профсоюзы? — спросил Макгрегор.

— Докеры всё ещё обсуждают новые условия. Луис Бухгалтер через своих посредников пытается влезть в их дела. Обещает защиту от полиции и помощь с зарплатами. Но наши уже предупредили его людей: если он сунется в наши кварталы, разговор будет коротким. Пока он держится в стороне, но слухи ходят, что он ищет союзников среди еврейских групп в Нижнем Ист-Сайде. Там у него старые связи.

Макгрегор слушал внимательно, не перебивая.

— Полиция?

— В семьдесят шестом участке капитан получает своё каждую пятницу, как и раньше. Пока деньги идут — он смотрит в другую сторону. Но в Манхэттене стало заметно жарче. Федералы из Вашингтона присылают новых агентов. Они интересуются не только старыми делами. Теперь их больше волнуют поставки из Европы: станки, химикаты, металлы, точные приборы. Всё, что может иметь значение, если дела в Европе пойдут дальше по плохому пути.

Макгрегор усмехнулся.

— Они всегда появляются, когда начинает пахнуть большими деньгами. А что с теми поставками, о которых я спрашивал в прошлый раз?

Макграт достал из внутреннего кармана небольшую записную книжку.

— Три корабля пришли из Гамбурга за июнь. Два разгрузили здесь, в Бруклине, один — в Ньюарке. Грузы прошли через наши руки без задержек. Часть станков уже отправили в Чикаго и Детройт. Химикаты ушли в небольшие фирмы на Лонг-Айленде. Таможня получила своё, и всё прошло гладко. Но один из капитанов говорил, что следующий рейс может немного задержаться. В Европе сейчас требуют больше документов: немцы проверяют всё тщательно, французы тоже не отстают.

Макгрегор кивнул.

— Это ожидаемо. Главное, чтобы наши люди на берегу оставались на своих местах. Если кто-то из грузчиков вдруг начнёт слишком много болтать после смены — убери его из порта. Переведи на склад в Куинсе или куда подальше. Тихо, без шума.

— Уже сделано. Двое самых разговорчивых теперь работают подальше от причалов. Остальные сразу поняли намёк.

Они помолчали. Колм принёс вторую бутылку «Harp» для Макгрегора и ещё один эль для Макграта. В баре продолжалась обычная жизнь: двое портовых рабочих у стойки тихо обсуждали цены на свежую рыбу, в задней комнате стучали бильярдные шары, кто-то смеялся над шуткой.

Макгрегор продолжил разговор:

— Теперь о других делах. Что с игорным бизнесом в Бруклине?

Макграт ответил:

— Подпольные казино на Флэтбуш-авеню приносят стабильный доход. Карты и рулетка идут хорошо. Итальянцы пытались открыть своё заведение в двух кварталах оттуда, но мы договорились о разделе территории. Мы берём карты и рулетку, они — кости и боксёрские ставки. Пока всё мирно. Никто не нарушает соглашение.

— А Кони-Айленд?

— Там тоже улажено. Парень, который задолжал крупную сумму, вернул всё с процентами. Его нашли в переулке за аттракционами. После этого никто больше не опаздывает с платежами. Люди стали аккуратнее.

Макгрегор отпил ещё глоток и поставил бутылку.

— Хорошо. Теперь о крупных делах. Те люди, для которых мы работаем, хотят расширить поставки. Не только поставлять станки и химикаты. Теперь им нужны точные приборы, оптика, радиодетали. Всё это идёт под видом обычных гражданских товаров, но на самом деле может пригодиться для другого. Они платят очень хорошо, но требуют полной тишины. Не должно произойти ни одного ареста, ни одного обыска на складах.

Макграт кивнул.

— Я понял. Мои люди будут смотреть за грузчиками особенно внимательно. Если кто-то вдруг купит новую машину или начнёт тратить заметно больше обычного — мы сразу узнаем и проверим.

— Правильно. И ещё одно. В Вашингтоне сейчас много разговоров про нейтралитет Америки. Но некоторые сенаторы уже готовят почву для того, чтобы можно было продавать оружие союзникам, если в Европе всё обострится. Наши друзья на Уолл-стрит хотят быть готовы к любому варианту. Поэтому нам нужно держать ухо востро и с теми, кто за нейтралитет, и с теми, кто ведёт политику в другую сторону.

Макграт сделал глоток и продолжил:

— В городе уже появились агенты. Не только наши. Британцы присылают своих людей под видом бизнесменов и инженеров. Немцы тоже — под видом торговцев и технических специалистов. Они встречаются в дорогих отелях Манхэттена и в ресторанах. Мои ребята видели пару таких встреч. Пока ничего серьёзного, но если они начнут искать прямые контакты в порту — мы узнаем об этом первыми.

Макгрегор посмотрел на часы. Было уже без десяти девять.

— Держи меня в курсе по всем этим вопросам. Если фотограф появится снова — сообщи сразу. Но, повторяю, без лишних движений. Он просто делает снимки. Главное — узнать, кто ему платит и насколько глубоко он влез.

Макграт убрал записную книжку обратно в карман.

— Всё ясно. Я поставлю людей на его поиски с завтрашнего утра. Они найдут его через обычные каналы. Такие люди обычно крутятся в одних и тех же районах.

Они продолжили разговор ещё на полчаса. Обсудили цены на защиту для мелких лавочников в Ред-Хуке, новую возможную забастовку таксистов и то, как она может повлиять на движение грузов в порту. Макгрегор передал Макграту конверт с деньгами — часть оплаты за уже проделанную работу по проверке списка. Конверт перешёл из рук в руки под столом — быстро и незаметно.

Наконец Макгрегор допил свою бутылку и поставил её на стол.

— Начинай поиски фотографа завтра. И продолжай следить за остальными именами из списка. Если по кому-то появится новая информация — звони только после полуночи, с уличного автомата.

Макграт кивнул.

— Сделаю.

Макгрегор встал первым, положил на стол две смятые пятидолларовые купюры. Прошёл мимо телохранителя Макграта, даже не взглянув в его сторону. Тот проводил его взглядом в зеркало за стойкой, но не двинулся с места.

Макграт остался за столиком ещё на несколько минут. Допил свой эль, закурил сигарету и посмотрел в сторону входной двери. Потом погасил окурок в пепельнице, кивнул Колму и вышел на улицу. Телохранитель двинулся следом, держась в двух шагах позади.

Макграт остановился у края тротуара, закурил новую сигарету и посмотрел вдоль улицы. Город продолжал жить своей жизнью — с портами, доками, барами, подпольными казино и тайными поставками, которые шли через океан. Июль 1938 года в Нью-Йорке был жарким и полным дел — больших и мелких.

Макграт докурил, бросил окурок на асфальт, растёр его подошвой и пошёл в сторону дома. Телохранитель последовал за ним.

В баре «The Anchor» Колм уже убирал со столика пустые бутылки и стаканы. Вечер продолжался.