Надо отдать ему должное: первое время после выписки Эмиль Германович Зиновьев не лапсердачил. Вероятно, помимо гипертрофированного самолюбия, он к своему возрасту успел ещё разжиться толикой здравого смысла. Понимал, что предыдущей выходкой основательно посадил себе здоровье, и дай бог, если сумеет хотя бы внешне восстановиться до прежнего состояния. Внутренне — уже вряд ли. По свидетельству того же Леонида, там и сердце, и почки, и прочие печёнки-селезёнки пострадали весьма и весьма. Год полежать на реабилитации при помощи ММЧ — тогда ещё можно будет о чём-то говорить. Но — увы, увы. Желание пациента в нашем мире — закон.

Также Зиновьев прекрасно отдавал себе отчёт в том, что следующая попытка применить магию Ананке запросто может его угробить. Нет, по мелочам-то он мог её гонять, само собой. Но его мелочи не интересовали, ему хотелось сокрушить меня решительным ударом. А вот с этим была напряжёнка. Изобрести торрель для прогнозирования откатов и расхода Мережковских ему в голову не пришло. А Килька если и думал что-то такое изначально, то потом ему думать запретили. Тоже, конечно, очень зрелое решение.

Зиновьев собирал информацию. Читал газеты. Гонял Кильку с какими-то рандомными расследованиями. Его поражало то, что за всё время, пока он лежал в больнице, я толком никак не засветился. Если бы судьба сделала такой подгон самому Зиновьеву, он бы, разумеется, использовал каждую секунду халявного времени, чтобы заявить о себе миру. Он не мог допустить мысли о том, что кто-то живёт другими жизненными приоритетами. И делал вывод: я замышляю нечто страшное, нечто огромное. В результате чего Зиновьев терял сон и продолжал физически изнашиваться, несмотря на обильное питание.

— Что? Что он делает⁈ — налетал Зиновьев на вернувшегося с очередной разведки Кильку.

— В кабинете какой-то ерундной с голым студентом занимается, — нехотя отвечал Килька.

— Что-о-о⁈ Со студенткой?

— Со студентом. Там и студентки есть, и другие студенты, но те все одетые, а этот — голый, в простыню заворачивается. Превращается в свинью, затем обратно в человека, в другом углу комнаты. Все радуются и что-то пишут. А студент в простыню заворачивается.

— Что за чушь-то такая… Пьяные, может?

— Может, пьяные, как знать…

В качестве второго подопытного студента мы взяли эпизодического персонажа, который уже раз мелькал на горизонте, но в кадре ни разу не фигурировал. Я вспомнил того парня, что позапрошлой зимой, огорчившись из-за папиного банкротства, обернулся свиньёй и сбежал в лес, утратив контроль разума над инстинктами расстроенного порося. За него ещё потом Танька отца просила, чтобы устроили ему бюджетное обучение.

Обучение устроили, парень оказался не дурак, понял, какой ему дан шанс, и вцепился в учёбу зубами и когтями. Когда же у него появилась возможность оказать услугу одному из самых крутых учителей академии, он даже не раздумывал. И охотно согласился хранить тайну.

— Что ж, господа, я полагаю, что наше исследование можно считать завершённым, — сказал я, когда означенный студент удалился на занятия. — Буду договариваться с министерством о презентации. Обставим всё торжественно. Пресса, все дела.

— Вам обязательно это позёрство? — поморщился Акакий.

— Вообще — нет, но в нашей конкретной ситуации — да. Видите ли, Акакий, мне приходится держать в голове не одну, а сразу несколько сюжетных линий. Помимо сего увлекательного эксперимента есть ещё господин Зиновьев, который, уверен, тоже обо мне не забывает. Ему надо показать, что я беру очередную вершину. Чем скорее он сдастся и пригласит меня поужинать — тем лучше.

— Полагаете, он пригласит вас поужинать?

— Почему нет? Вместе с Диль.

Диль всхлипнула и исчезла. Странные чувства всё ещё бушевали у неё в груди, и она не любила напоминаний о них. Надо будет извиниться потом…

— Давайте проведём ещё один эксперимент, — вздохнул Акакий.

— Да к чему?..

— Чтобы исключить ошибку. И заодно проверить границы работы заклинания.

— Я бы не хотел посвящать ещё кого-то в нашу маленькую тайну…

— И не придётся. Я выпью уменьшительное зелье, как в прошлый раз, а вы меня вытащите.

— И вы на это пойдёте?

— Александр Николаевич, как, по-вашему, я стал тем, кто я есть, в смысле мастерства зельеварения? Полагаете, исключительно благодаря таланту, унаследованному от прапрабабки? Нет. Я всегда всё проверяю минимум три раза и… почти не допускаю ошибок.

Я оценил эту еле заметную паузу перед «почти». Тут Акакий явно вспомнил, как лапсердакнулся с уменьшительным зельем.

— Что ж, действуйте. Сколько потребуется времени?

— Час.

— Это зелье так просто готовится?

— У меня, как у любого хорошего зельевара, есть хорошо спрятанные запасы на все случаи жизни. Мне нужно лишь достать нужную склянку, и я к вашим услугам.

— Иногда вы меня немного пугаете.

— Мне очень жаль, что это происходит лишь иногда и немного.

Ритуал, составленный коллективными усилиями, на последствиях уменьшения отработал ровно таким же образом, как и на анимаге. Поскольку Акакий был больше посвящён в наши дела, мы сделали тест более масштабный. Оставили его, маленького, в моём кабинете, а сами поднялись в обсерваторию, спугнув Игната с Апраксиной. Опять.

— Игнат, — задержал я юношу. — На два слова.

— Слушаю вас.

— Просто хотел убедиться, что ты всё понимаешь.

— А что я должен понимать?

— Что встречаешься с аристократкой.

— И что с того?

— Шансы на то, что она позволит этим отношениям зайти далеко, крайне невелики.

— То есть, может получиться, а может не получиться?

— Ну… Да…

— Ну и в чём тогда разница? — дёрнул плечом Игнат.

Логика меня сразила. Я поднял руки.

— Как скажешь. Я просто хотел убедиться, что ты понимаешь…

— Я не дурак, к вашему сведению.

— Это мне прекрасно известно. Дураки в библиотеках не работают.

— Порфирий Петрович, мой начальник, между прочим, фактически женат на аристократке, тогда как сам — простого происхождения.

— Понял, отстал. Больше не в свои дела не лезу.

Игнат буркнул что-то примирительное и удалился. А мы зашли под купол обсерватории.

Учитывая специфику межсезонья в Белодолске, подходящих для наблюдения за светилами и планетами ночей было не так уж много. Поэтому визит проверяющих, которые должны будут выдать академии лицензию на ведение астрологической деятельности, запланировали на лето.

У меня были вопросики. Я, к примеру, не понимал, как и когда будут обучать студентов смотреть на звёзды, если учебный год начинается осенью. Зимой разве что, но зимой, собака, холодно. А в остальное время то дождь, то град… Вот и сейчас моросит, на небе свинцовая серость, хотя казалось бы, до лета осталось всего ничего.

Ну, Фёдору Игнатьевичу виднее. В этом деле, я так понимаю, главное лицензию получить, а под неё там и какие-нибудь бюджетные средства отыщутся, которым всегда найдётся применение. Ну а чем при этом реально будет заниматься найденный астролог — исключительно его проблемы. Скорее всего, будет пинать балду. Надеюсь, мы с ним подружимся. Ещё больше надеюсь, что Фёдор Игнатьевич, умоляюще заглядывая в глаза, не попросит меня занять эту должность. Я-то в телескоп просто смотреть люблю, постигая неимоверные космические дали и испытывая по этому поводу сложно-величественные чувства. А в астрологии или даже в астрономии — ни в зуб ногой. Марс от Венеры отличу, разве что. Наверное.

— Александр Николаевич, холодно и у нас занятие скоро, — пожаловалась Стефания. — Давайте начинать!

Насчёт «холодно» — это она, конечно, хватила через край. Вполне нормально на улице для плюс-минус середины мая. А уж под куполом, куда ветер практически не проникает, так и тем более.

— Не в моих правилах лапсердачить академический распорядок, — торжественно сказал я.

И все засмеялись. И Стефания, и Натали, и Муратов. Искренне так, будто бы я отмочил невесть какую шутку. Предатели! Только один Акакий на моей стороне. Его сейчас тут, с нами, вообще нет. Но если бы был, он бы не стал смеяться, а на смеющихся посмотрел с презрением. Великий человек.

— Ладно, приступим, — буркнул я.

Достал бумажку, на которой Акакий записал окончательный вариант заклинания. В принципе, я его уже помнил наизусть, но хотелось минимизировать возможность провала.

На середину помещения мы положили шнурок, которым Акакий стягивал в хвост свои длинные волосы. Я принялся читать.

Сначала шёл приговор, формулировка которого могла сильно варьироваться, но обязана была включать имя испытуемого. Бла-бла-бла, раба божия Акакия Прощелыгина, бел-горюч камень Алатырь, прочее. Я предполагал, что вступление можно сократить до одного лишь имени, но в научных целях пока не порол отсебятины. Дисциплинированно прочёл приговор, а затем уже основную часть заклинания, не имеющую никакого значения в русском языке.

Сверкнул браслет. Я отметил, что с меня было взято ровно столько же Мережковских, сколько за отработку в рамках одного и того же помещения.

Безо всяких спецэффектов посреди обсерватории на полу появился Акакий. Он, в отличие от Натали, был полностью одет. Как минимум потому, что обнажённый Акакий — не столь уж эстетически приятное зрелище. Я знаю, видел, хоть и не горжусь. В то время как Натали — да. Я это тоже доподлинно знаю, видел, хоть и не горжусь. Я вообще человек не гордый.

Но основная причина одетости Акакия всё-таки лежала в иной плоскости и эстетики не касалась. Уменьшающее зелье действовало таким образом, что «уменьшало» человека вместе со всем. Если в кармане лежал револьвер, то после употребления зелья он и останется, только в уменьшенной версии. Как следствие, в Небытие он тоже перенесётся.

Можно было бы долго думать, исследовать и тестировать невероятные возможности уменьшительного зелья, но сфера эта не касалась напрямую цели нашего исследования, к тому же изготовление и применение этого зелья, мягко говоря, не одобрялось законом. Так что пусть тут уже другие занимаются, а с нас хватит и той научно-магической революции, что мы уже осуществляем.

— Ура! — грянул совокупный крик.

Подскочил и вытянулся Акакий, глядя на всех диким взглядом. За всю жизнь его ещё ни разу не приветствовали так. Складывалось впечатление, будто ему рады сразу несколько человек. Это пугало.

* * *

Председатель комиссии с профессионально скучающим выражением одутловатого лица пробежал взглядом лист с концепцией новой магической технологии и уставился на меня. Я отважно стоял перед трибунами, ощущая себя малолетним правонарушителем, которому вот-вот предстоит получить свой первый срок за кражу булочки на рынке.

— Вы утверждаете, — прогундел председатель унылым голосом, — что нашли способ мгновенного перемещения людей на неограниченные расстояния…

— Голых людей, — уточнил я. — Это принципиальный момент.

Посовещавшись, мы решили всё-таки не упоминать лишний раз уменьшающее зелье. Там, кому надо, сами разберутся.

Со мной в аудитории присутствовала вся команда, поскольку каждый внёс какую-никакую лепту, а некоторые так даже огромную. Присутствовал Кеша с блокнотиком, готовый записать сенсацию. Я очень на него рассчитывал.

— Почему голых? — озадачился председатель и поочерёдно посмотрел на двоих своих коллег, сидящих слева и справа.

Коллеги, будто набирали их по внешнему виду, выглядели ровно так же, как председатель. Лысеющие, полные, в очках и со скукой во взглядах. Как будто три разных генерации одной и той же нейросети по одинаковому запросу. Председателя, впрочем, отличала родинка на скуле.

— Каждый человек от природы гол, — пояснил я. — Кто мы такие, чтобы спорить с Всевышним? Нагими создал он нас, а мы стали полагать наготу неприличной. Мы как будто говорим: «Да, Господь, ты неплохо потрудился, но умишком слабоват. Мы-то гораздо лучше понимаем всё, мы отведали плод от древа Познания и чётко уразумели: нагота постыдна. Был бы ты поумнее — создал бы нас одетыми». Как претенциозно звучит! Тошно, господа, тошно! Из праха пришёл человек, в прах возвратится. Негоже так мнить о себе и спорить с Творцом.

Говорить можно было всё, что угодно, и я ни в чём себе не отказывал. Суть всё равно заключалась в демонстрации, от которой не отмахнёшься. А на предварительные ласки я не подписывался.

Пока представители комиссии переглядывались, я вынул из кармана бумажку с заклинанием и сказал:

— Не будем ходить вокруг да около, господа. Сейчас вы всё увидите.

Господа немедленно загомонили строгими голосами. Они уверяли меня, что ничего не хотят видеть, что сделать и показать можно всё, что угодно, и никакого это значения не имеет. Всё должно быть в первую очередь записано, а во-вторых, устно проговорено во избежание разночтений. Что вживую оно может и вовсе не работать, это не обязательно, главное, чтобы было описано, чтобы поговорить, подвергнуть критике, вовсе опровергнуть, потом реабилитировать, выписать мне грант на дальнейшие исследования, которые потом тоже обсудить и раскритиковать…

В статье, которую напечатал Кеша, было написано так:

'Александр Николаевич, не дав комиссии толком сказать слова, бросил на пол карандаш, чем привлёк внимание и вызвал тишину, затем прочитал некое заклинание. Сей же миг на полу, прямо поверх карандаша, оказался пожилой голый мужчина, основательно заросший волосами и бородой.

Сим господином оказался академик Невелим Диаконович Сицкий, коего в человеческом облике никто не видел уже тридцать лет! Он быстро и ловко, в несоответствующей возрасту манере, вскочил, даже не озаботившись прикрыть срам, в результате чего присутствующие студентки вынуждены были покраснеть и отвернуться.

Далее означенный господин повернулся к членам комиссии и, издав проникновенный петушиный крик, бросился на них в атаку. Одна кафедра оказалась им повержена. Вскоре, впрочем, ворвалась охрана, и господина Сицкого обезопасили и увели лечиться от зоопсихоза.

Александр Николаевич и его студенты ответили на несколько вопросов членов комиссии. Действительно, открытое ими заклинание, вполне вероятно, скоро позволит людям перемещаться мгновенно на любые расстояния. Технику реализации Александр Николаевич благородно оставил на усмотрение тех, кому будет угодно продолжать исследования. Свою же миссию он полагает исполненной уже тем, что открыл принцип.

«Я создан для великих дел, — скромно сказал господин Соровский в эксклюзивном интервью нашему корреспонденту. — Я мыслю глобальными категориями. Но не меньшее значение имеют те люди, которые, напротив, концентрируются на доработке деталей. Такие как я, Прометеи, дарят людям огонь. Но построить печи — это уже задача других благородных людей. Например, недавно поселившийся в нашем городе господин Зиновьев, который уже неоднократно доказал своё желание и умение помогать людям, мог бы этим заняться. Впрочем, он, кажется, не учёный…»

Прочтя статью, Зиновьев в бешенстве упал в обморок. Мало того, что я у него под носом умудрился совершить открытие мировой значимости, так ещё и в очередной раз его унизил! Не сказав ни одного оскорбительного слова, дал понять, что Зиновьев может лишь подбирать крохи с барского стола.

Я тоже был возмущён до крайности.

— «Проникновенный».

— Саша, ты придираешься.

— «Проникновенный петушиный крик», Таня.

— Ты очень-очень придираешься уже совершенно к мелочам. Нельзя лупить Кешу постоянно, как только тебе что-то не нравится, он ведь так умереть может.

— Видишь ли, возлюбленная моя супруга, это не какая-то там мелочь. Это — проникновенный петушиный крик. Я бы ни разу не удивился, прочитав такое на страницах трэшового романчика о нелёгкой жизни в местах лишения свободы, изданного в моём мире. Но не в газете, которая претендует на освещение культурной жизни города, имеющего глобальное государственное и даже, не побоюсь этого слова, мировое значение!

— Ты становишься старым и брюзгливым.

— Я был старым и брюзгливым задолго до того, как это стало мейнстримом. «Проникновенный петушиный крик», господи… Надо ему идейку подкинуть: пусть журнал так назовёт. Сокращённо ППК будет. Удобно, мемно, весело-задорно.