Кузьмич и Дуся разом позабыли о своих распрях и буквально влетели в комнату на крик Забавы. Стоило им явиться, как оба застыли с открытыми ртами и уставились на то, как царевна радостно скачет вокруг меня.

Сам я тоже стоял с открытым ртом, абсолютно не понимая, что за чертовщина тут творится. Поначалу мне казалось, что крик отчаяния — вполне нормальная реакция для девушки, которая оказалась непонятно где и непонятно с кем. Ее можно было понять. Как-никак, Забава пришла себя в кровати у незнакомого, огромного заросшего бородой мужика. Я уже готов был успокаивать ее и как-то объясняться, но все пошло совершенно не по плану.

Царевна радостно скакала вокруг меня и заливисто смеялась. А еще она плакала. Но явно не от горя.

— А чего тут творится то? — деловито осведомился Кузьмич, первым придя в себя.

— Дедушка! — Забава резко повернулась к старичку, подскочила к нему, схватила под руки и подняла вверх, принявшись кружить. — Дедушка, я не дома! Не дома!

Быстро сообразив, что добром это едва ли закончится, Дуся проворно шмыгнула под кровать. Оказавшись по ее мнению, в безопасности, кикимора выглянула из своего импровизированного убежища и с сочувствием принялась наблюдать за «веселыми приключениями» домового.

— Забавушка-а-а-а! — выл Кузьмич не своим голосом. Его густая борода развевалась в воздухе, словно хвост кометы, и то и дело норовила ударить меня по макушке. — Отрадно мне, что ты в добром здравии, но опусти старика, будь добра!

Но Забава его не слышала.

— Дедушка, а чего ты такой крохотный и легенький? — царевна продолжала кружиться в нелепом, но радостном танце. Ее дорогой сарафан с красивой вышивкой от этого приподнимался выше колен, но девушку ничего не смущало.

Зато кое-что смущало меня. Вот только это были не стройные девичьи ножки, а воющий волком домовой. Видя, как розоватое морщинистое лицо Кузьмича меняет свой здоровый оттенок на зеленоватый, как у Дуси, я решил вмешаться.

— Царевна, ты бы отпустила домового, а то из него сейчас весь завтрак вылезет, причем на тебя.

— Всем достанется, — хрипло подтвердил Кузьмич, чей взгляд уже собрался в кучу.

Забава, кажется, не слышала нас из-за своего заливистого смеха. Мне даже показалось, что она уже не контролирует себя, и радость девушки перешла в истерику.

Набрав в грудь побольше воздуха, я обратился медведем и взревел так, что вздрогнула вся изба. Дуся мигом скрылась под кроватью, а Забава наконец остановилась и уставилась на меня. Причем без страха, а скорее с любопытством.

— Мишка! — бережно поставив Кузьмича на кровать, девушка подскочила ко мне без всяких опасений быть растерзанной диким огромным зверем. — Вот здорово-то!

— Нет. Не здорово, — пробормотал шатающийся домовой, и рухнул на шкуры, как подкошенный.

Кикимора тут же оказалась рядом и вопросительно посмотрела на старичка сверху вниз, мол, как ты?

— Почему потолок крутится? — пробормотал Кузьмич. — Али это я кружусь? Али ты?

Дуся почесала косматую голову и пожала плечами. Но мне было не до них с домовым, так как на моей шее теперь болталась не в меру бойкая и раскрепощенная для своего времени девица.

— Ты, может, отпустишь меня? — я принял человеческий облики и попытался отстраниться от Забавы, но та прижалась ко мне всем телом.

Оно было горячим. В прямом смысле. Даже слишком.

— Ни-ког-да! — по слогам пропела Забава. — Я теперь… теперь… — ее язык начал заплетаться, взгляд затуманился, а хватка ослабла.

— Царевна⁈ — я едва успел подхватить обмякшую девушку и уберечь ее от слишком близкого и резкого знакомства с деревянным полом.

— Чего это с ней? — Кузьмич пришел в себя и подскочил ко мне. Подпрыгивая на месте, он пытался посмотреть на скрывшееся в волосах лицо Забавы, но росту и прыти для этого не хватало.

— Спроси чего полегче, — я пересек комнату, осторожно положил девушку обратно на кровать и осмотрел.

Кожа Забавы побледнела, но щеки раскраснелись сильнее. Ее знобило, на лбу выступила испарина, дыхание участилось. Царевна слабо застонала, но даже не открыла глаз. Лишь длинные ресницы затрепетали, словно их тревожил сильный ветер.

— Делай чего-нибудь, леший! — забеспокоился Кузьмич. — Девка же прямо на глазах чахнет! — он принялся бестолково суетится и бегать вокруг, топоча ногами по полу.

— Не мельтеши, — строго велел я, обращаясь к памяти леса.

Шум зверья снаружи стих. Даже стрекозы сложили крылья и уселись кто куда. Листва зашумела за окном нестройным хором, вторя ей, зашелестела трава, а старые скрипучие дубы заскрипели могучими ветвями. Ветер в мгновение ока собрал их слова, пронес между деревьев и передал мне.

— Кузьмич, — я выпрямился. — Тащи облепиху, желуди, полынь, почки березы, сныть, чертополох, мухомор…

— Обожди ты, не тараторь! Так, облепиха, — принялся загибать коротенькие пальцы домовой, — желуди, полынь… что там дальше?

Пока я матерился сквозь зубы, а Кузьмич медленно соображал, Дуся уже метнулась в кладовую и уронила там все, что только можно, после чего притащила мне сушеные листья лопуха и подорожника.

— А облепиха-то где? — почесал седую голову Кузьмич.

— Сам все возьму, — решил я, выходя из комнаты.

— Нам-то что делать? — озадачился домовой.

— Помогите ей и… — я осекся, бросив взгляд через плечо на незадачливую парочку сверхъестественных существ. — Просто постарайтесь не сделать хуже.

То, с каким энтузиазмом они одновременно закивали, меня порядком насторожило. С такими союзниками и враги-то не нужны. И пусть Дуся хочет, как лучше, получится у нее точно как всегда. Да и Кузьмич подсобит. Задушат они своей заботой Забаву, как пить дать.

К счастью, мои слова слушали не только кикимора с домовым. Первым влетевший в распахнутое окно черный ворон притащил стебель полыни, следом прибежали кабаны с желудями, за ними притопали ежи с мухоморами, зашуршавшие в кладовой мыши-полевки притащили облепиху, почки и сушеные травы из запасов прошлого лешего.

— Ступку и пест! — потребовал я.

— Эт можно! — обрадованный простым заданием Кузьмич исчез.

Дуся тоже испарилась.

С кухни раздался грохот и гневный голос домового:

— Дурында!

Спустя секунду парочка вернулась. Кузьмич принес ступку и пестик, а Дуся осколки горшка. Сравнив добычу, она, недолго думая, выбросила осколки, вырвала из рук ошалевшего от такой наглости домового пестик, и протянула мне с самой что ни на есть счастливой улыбкой.

Домовой сердито запыхтел, но я смягчил его праведный гнев простым человеческим:

— Спасибо.

Кузьмич, явно не привыкший слышать похвалу за свою работу, смутился и отвел взгляд, почесывая затылок. Дуся же крутанулась на одной ноге, изобразила неловкое «па» и показала домовому язык. Но тот только рукой на нее махнул и полез на стул смотреть, чем я занимаюсь.

А заняться мне было чем.

Первым делом следовало поблагодарить зверей-помощников. Слова им были не нужны, хватило и доброй мысли, после чего вся живность вернулась к своим делам. Разве что черный ворон задержался на подоконнике — он всегда любил наблюдать за другими, но меня это не смущало. Вложив ингредиенты в ступку, я принялся тщательно разминать их пестиком.

— Кузьмич, в сенях ведро с холодной водой. Намочи ткань, сверни, чуть отожми и положи царевне на лоб.

— Она чего, испачкалась? — озадаченно осведомился домовой.

— Просто сделай.

Пожав плечами, Кузьмич исполнил все в точности, а потом отправился вытирать пол после того, как Дуся тоже попыталась помочь. Мокрую тряпку она, кстати, положила Забаве поперек лица. Но дышать вроде не мешала, да и ладно. Лишним не будет.

Приготовив смесь из ингредиентов, которые сами по себе не обладали чудесными свойствами, и добавив к ней меда, я прошептал короткий наговор, после чего разжал челюсти царевны и влил в них пару ложек лекарства. Ничего подлобного прежде мне делать не приходилось, но я верил в мудрость леса.

— Ну и чего дальше? — закончив прибирать учиненный кикиморой в сенях беспорядок, Кузьмич замер у кровати. Он трогательно сжимал ручками кусочек шкуры и привставал на цыпочки, чтобы получше рассмотреть, как там наша пациентка. — Теперь поправится она?

— Сейчас и узнаем, — я не мог исключать особых обстоятельств в виде скверны в теле девушки — неизвестно, что как та будет взаимодействовать с лекарством.

— Как-то мне боязно, — поделился Кузьмич.

— Так займись чем-нибудь. Ты вроде к приходу гостей хотел порядок навести.

— И правда! — спохватился домовой и был таков.

Кикимора, естественно, устремилась за ним. Вот и ладушки, пусть эта парочка раздражает друг друга. Один ворчливый, другая покладистая, один хозяйственный, другая растяпа — они буквально, как ин и ян. Главное, чтобы не покалечили друг дружку, а то мне и одной больной хватает.

Между тем Забаве полегчало: ее сердцебиение и дыхание выровнялись, жар начал спадать, щеки из красных стали розоватыми. Девушка прекратила метаться в лихорадке и теперь мирно спала. Это хорошо. Сон всегда помогает, а как царевна глаза откроет, еще лекарства ей дам.

Ворон за моей спиной захлопал крыльями и улетел, напоследок предупредив меня, что кто-то крадется к дому. Но меня такое предупреждение не сильно тревожило — пока сам не захочу, никто мою избушку не найдет. Разве что местные обитатели, но с ними у меня добрососедские отношения.

— Кровь у нее хворая, — раздался из окна тонкий голос Олеси. — Отсюда чую.

Как и положено порядочному упырю, она не могла войти в дом без приглашения, поэтому стояла снаружи, постукивая длинными когтями по подоконнику и заглядывая внутрь.

— Что еще чуешь? — я повернулся к незваной гостье.

Та принюхалась. Наморщив острый нос и оскалив клыки, Олеся тряхнула головой, отчего ее черные волосы беспорядочно растрепались по худым плечам.

— Стариком воняет, — сообщила она. — Домового что ли завел?

— Сама ты воняешь! — донесся откуда-то из другой комнаты голос Кузьмича. — Тухлятиной! Только попробуй на порог ступить, нежить, потом костей не соберешь.

Олеся презрительно фыркнула, но дальше не пошла, лишь буркнула:

— Грубиян.

— Зато я людей не жру, — парировал Кузьмич, появляясь в дверях. Вооружившись веником, он рубанул им воздух, словно мечом. — И ты не жри, коли пожить еще хочешь. Хотя, обожди, — он почесал голову. — Коли ты не живая, то и жить и не можешь. Чего ж ты тогда делаешь?

— Слушаю бредни зловредного старика, — услужливо подсказала Олеся, обнажая клыки в абсолютно недоброй улыбке.

— Ах ты, пропащая! — Кузьмич встопорщил бороду и принял боевую стойку, которую, скорее всего, подсмотрел у кого-то из дружинников царя. Выглядел он при этом настолько потешно, что даже мрачная Олеся хихикнула.

— Не пыли, Кузьмич, — остудил я воинственный настрой старичка. — Она не кусается.

— Если только сам не попросишь, — стрельнув в мою сторону красными глазами, Олеся облизала клыки.

— Мерзость. — Вынес свой вердикт наблюдавший за этим делом Кузьмич. — И срамота!

— Согласен, — кивнул я, отходя от кровати Забавы и усаживаясь на стул. — Тебе же вроде молодые да удалые любы, — обратился я к Олесе.

Она развела длинными тощими руками.

— На безрыбье и ты сгодишься. Лешего я еще не пробовала.

— И не попробуешь, коли зубы дороги, — мне показалось нелишним напомнить упырю о моей жизненной позиции касательно ее укусов. — Гостей моих тоже не ешь.

— Да поняла уже, не глупая, — разом поскучнела Олеся и привстала на носочки, заглядывая в избу. — Красивая, — с явной завистью протянула она, разглядывая Забаву. — Знатных кровей поди. Сельские девки-то бледными не бывают.

— На себя посмотри, — буркнул Кузьмич, возвращаясь к своим делам.

Прежде чем Олеся нашлась, что ответить, я переключил ее внимание:

— Ты говорила о скверной крови. Что с ней не так?

— Она… — Олеся задумалась и несколько раз легонько коснулась отросшим когтем узкого подбородка. — Вроде как у мертвеца.

— Так она живая, — я на всякий случай прислушался и уловил, как ровно бьется сердце царевны.

— Вот ты несмышленый, — упырь покачала растрепанной головой. — Знаешь же, что таким, как я, нельзя кровь мертвеца пить. Она для нас, что яд для людей.

Я кивнул.

— Так мы такую кровь за версту чуем, — продолжила пояснять Олеся. Говоря, она недобро щурилась и поглядывала на Забаву. — Вот с ней также. Вроде как живая, но кровь, как у мертвеца. Не прямо такая, но подобная. Теперь уяснил?

— В какой-то мере, — я встал и выглянул на улицу — солнце начинало клониться к закату. Именно поэтому-то Олеся и заявилась — днем она спала на погосте, а, чуть стемнеет, шастала по лесу в поисках приключений и еды. Вот и сейчас учуяла кого-то новенького и пришла посмотреть, насколько он съедобен.

И разу уж любительница сумерек уже здесь, значит, скоро и Богуш явится.

Олеся немного потопталась за окном, а потом спросила:

— И зачем же тебе красна-девица?

— Только не говори, что тоже подумала про лешачиху, — предупредил я.

— Не скажу, — заверила меня Олеся. — Но так и было.

Я тяжело и протяжно вздохнул.

— У нее хворь имеется, которую если победить и можно, то только здесь.

Отнюдь не красная, а бледная девица вскинула бровь.

— Давно ты целителем заделался?

— Недавно. — Серьезно произнес я. — На полставки подрабатываю.

Олеся нахмурилась и мрачно посмотрела на меня исподлобья — она так всегда делала, когда чего-то не понимала.

— Это шутка о том, что лешему тоже могут понадобиться деньги, — пояснил я.

Лицо нежити разгладилось настолько, насколько это было возможно.

— Так чего сразу не сказал? У нас на погосте клад закопан. Могу показать.

— В другой раз, — я решил не вдаваться в детали и не объяснять Олесе то, что она так и не поняла. — Как только нужда возникнет, сразу к тебе.

— Добро, — бледная девушка удовлетворенно кивнула и помахала мне когтистой ручкой. — Ладно, леший, пойду к русалкам. Их батюшка сегодня уходит, так что мы будем песни петь, да на кувшинки смотреть.

— Чур никого не топить и не есть, — сразу предупредил я.

— Вот умеешь ты все веселье испортить, — разом погрустнев, Олеся наградила меня кислой улыбкой, запрыгнула на крышу, а с нее на ближайший ясень, после чего растаяла в сгущающихся тенях дремучего леса.

Прикрыв ставни, чтобы сделавшийся прохладным ночной ветерок не слишком задувал в дом, я еще раз проверил пациентку. Забава спала глубоким сном, а короткие тонкие отростки на ее спине пожухли и почти не шевелились. Я легко отломил один из них и осмотрел — почти лишенный жидкости, он уже не подавал признаков жизни, но все же источал почти ощутимую угрозу.

— Что же это за дрянь такая? — пробормотал я.

— Сам ты дрянь, — тут же заворчал невесть откуда взявшийся Кузьмич, — а это — царевна! Забава Всеславовна!

— Я не про нее, — продемонстрировав отросток домовому, я смял скверну пальцами, обратив в пыль.

— Еще и насорил! — запричитал бородатый старичок, пропадая и возвращаясь с веником.

Оставив домового и дальше ворчать и жаловаться на жизнь, я направился на кухню, но на полпути услышал приближающиеся хлюпающие шаги. Богуш явился раньше времени, причем с подарками: отрастивший ноги водяной притащил мне пару больших рыбин.

— Здрав будь, хозяин леса, — формально приветствовал он меня на крыльце.

— И ты не хворай, водный владыка, — ответил я, пожимая перепончатую руку в области запястья — уж такой тут обычай.

— Бадья моя там, где обычно? — осведомился Богуш, вручая мне скользкие подарки.

— А как же, — я принял рыбу и передал подоспевшему Кузьмичу, а когда вновь повернулся к водяному, от того и след простыл.

С другой стороны дома раздался тихий всплеск — водяной переместился в привычную и подконтрольную ему среду. Он вообще мог нырнуть у себя в реке, а вынырнуть уже здесь. Богуш чаще всего так и делал. Но сегодня вот решил прогуляться. Что ж, его право.

Я собирался было накрыть стол на улице сам, но Кузьмич отправил меня развлекать гостя, а яствами решил заняться лично. Пока мы с Богушем вели непринужденную беседу о погоде и скорой осени, домовой быстро «накрыл поляну» и, в качестве последнего штриха, поставил на изображающий стол пенек бутылку хреновухи.

— Студеная, — мечтательно протянул Богуш, глядя, как на стенках образуется конденсат.

— Я, как узнал, что гости будут, сразу ее в погреб снес, — похвастался Кузьмич.

— Это ты славно придумал! — похвалил его водяной. — Молодец. Просто золото, а не помощник, — он поглядел на меня. — Где такого взял? Мне тоже нужен, но чтобы плавать умел.

— Кузьмич, — обратился я к домовому. — Никто из твоих собратьев не хочет сменить царский терем на дно морское?

— Или речное, — важно добавил Богуш.

— Или речное, — повторил я, откупоривая бутылку и разливая хреновуху по грубым глиняным кружкам.

— Мы, домовые, — гордо выпятил грудь старичок, — пусть таковыми и зовемся, но больше к семьям и людям привязаны, нежели к их обиталищам. Да и плавать мы не обучены.

— А жаль, — без тени печали протянул Богуш и спохватился. — А что ты тогда тут делаешь?

— Дык, за царевной Забавой явился, — просто ответил Кузьмич, будто это все проясняло.

Богуш вопросительно покосился на меня.

— Сейчас все расскажу, — я подвинул ему кружку и чашку с квашеной капустой и краюхой хлеба. — Но давай сначала за встречу.

Мы выпили, после чего я в общих чертах посвятил водяного в суть проблемы. Он внимательно послушал, скривился, когда услышал о скверне, а под конец и вовсе плюнул в траву.

— Вот зачем ты в это ввязываешься, Яр? — прямо спросил меня Богуш.

— Потому что иначе нельзя, — я налил еще по одной. — Чем бы эта погань не являлась, она и сюда доберется. Вопрос лишь, когда именно. Лучше на упреждение действовать.

— Как по мне — лучше наслаждаться жизнью, пока можешь, — Богуш не стал чокаться со мной и залпом влил в себя хреновуху. Шумно втянув ноздрями воздух, он вздрогнул и протянул. — Ух, хороша! — после чего отправил в рот целую пригоршню капусты с клюквой и хреном, зажевав это все солидным куском хлеба. — Забудь об этом деле, — с набитым ртом посоветовал мне Богуш. — Скверна эта к нам не лезет, а люди… не знаю, заслужили ее чем-то.

— И чем же невинная девица могла заслужить подлобное? — хмуро осведомился я.

— Ну, всякое может быть. — Насупился водяной. — Покажи мне ее, авось и отвечу. Может, она котят в речке топила? У меня их знаешь сколько по двору плавает?

— Не знаю, — честно признался я, возвращаясь к нужной мне теме. — А еще не знаю ничего о Черном лесе.

Услышав это название, Богуш открыл рот так, что из него на стол выпал кусок недожеванного хлеба. Он прокатился по столешнице и упал куда-то в траву. Через пару мгновений водяной справился с собой и выпустил длинный, как у лягушки язык, чтобы затянуть еду обратно в рот.

— Не нужно тебе про это гиблое место знать, Яр, — сказал он, прожевав. — Ой не нужно.

— Рассказывай, — настоял я.

— А нечего, — легко отозвался Богуш. — Мне тоже о том ничего знать не нужно, вот и не знаю. Ведомо мне лишь, что всякий, кто под сень Черного леса ступал, обратно уже не возвращался.

Я нахмурился.

— Прошлая жена царя Тридевятого царства Всеслава — мать Забавы, ходила туда и вернулась.

— Правда? — Богуш выглядел искренне удивленным. Получив от Кузьмича подтверждение моих слов, он нахмурился и, понизив голос, прошептал. — А вдруг сталось так, что обратно уже не она вернулась? Али она, но другая?

К моему удивлению, Кузьмич мелко задрожал, забрал у меня кружку хреновухи и залпом осушил ее, занюхав собственной бородой.

— Думал, почудилось мне тогда, — тоже шепотом сообщил он. — Но царица, и правда иной вернулась. Вроде она, а вроде и не она вовсе. Но Забаве жизнь дала, после чего почила. Сам я не видел, но другие домовые говаривали, что тело ее бренное черной листвой обратилось. Ветер в горницу влетел, листву ту собрал, и унес далеко на север. Туда, где к небу голые черные стволы вздымаются…

После этих слов на полянке возле увитой плющом лесной избы воцарилась тишина.