Несмотря на весьма позднее пробуждение, спешить мне было некуда. Пропитанный безмятежностью лес негромко и миролюбиво пел, а я наслаждался прогулкой. Даже облик зверя принимать не спешил, топал на своих двоих.

До ульев было не так далеко. По пути я наелся лесных ягод, попил воды из родника и послушал жалобы белок на ворон, после чего вышел на нужную полянку. Небольшое путешествие заняло часа два, не больше. Но время протекло практически незаметно. Я бы и вовсе не обратил на него внимания, если бы не положение солнца: в дремучем лесу за кронами его почти не видно, а на полянке от светила не скроешься. Именно поэтому тут растет множество цветов, которые и облюбовали пчелы.

Сейчас эти черно-желтые работяги сосредоточенно гудели и летали туда-сюда, проводя последние подготовки перед долгой зимой. Наведайся я на недельку позднее, остался бы без меда. Об этом поведал мне лес. Пчелы же костили на чем свет стоит маленьких медвежат, которые вместе с мамашей повадились в их ульи за сладким лакомством.

Эту семейку я знал. Заходили как-то знакомиться. Вполне себе вежливые создания, даром, что медведи. Мамаша так весьма степенная, а вот малышня, конечно, шкодливая, но какой с них спрос? Все в отца. Его я тоже знал. Соседи, как-никак.

Тем временем пчелы продолжали негодовать от постоянных набегов расхитителей меда.

— И чего в этом такого? — улыбнулся я. — Медвежата, что дети. А все дети сладкое любят.

— Ж-ж-ж! — ответил мне нестройный гудящий хор.

— А я-то здесь причем? Мишки очень любят мед. Почему? Кто поймет? А никто. Испокон веков так заведено. — На деле-то я знал, что медведи мед любят из-за его высокой энергетической ценности. Но пчелам от этого не легче.

Их, кстати, мое объяснение явно не устроило, но медом они все же поделились, хотя и неохотно. Впрочем, их понять можно. Зимовка — дело такое, всё нужно предусмотреть, за всем уследить, от этого жизнь улья зависит, а тут я со своими праздными просьбами.

Об этом они мне и сказали. И о мохнатых гостях снова не забыли.

— Да, да, по весне снова придут медведи. Им нужно силы после спячки восстановить. Да, вашим медом. Тут я ничего поделать не могу.

Жужжание стало куда раздраженнее. Я решил больше не отвлекать готовящийся к зимовке улей, да и надоело мне слушать их жалобы. У каждого в лесу своя роль, каждый важен и каждый нужен. Без этого никак. В последний раз попытавшись донести эту мысль до улья, я плюнул на безуспешные попытки достучаться до пчел и ушел.

Пора домой.

Вот только путь обратно сразу не задался. Поначалу, еще не покинув полянку, я расслышал тревогу в шуме леса. Кто-то крался по нему. Не один. Пахнуло ржавым железом, перегаром и кровью. Таким гостям у нас не рады. Но и их надобно встретить.

По запаху определив нужное направление, я совершил несколько быстрых скачков через лес, прежде чем нашел первый капкан. Старый, ржавый, покрытый давным-давно запекшейся кровью, он был присыпал листвой, сквозь которую и скалился своими стальными челюстями. От капкана тянулась сокрытая в траве цепь. Ее браконьеры обвязали вокруг березы, чтобы попавшееся в ловушку животное не смогло далеко уйти.

Я поставил горшочек с медом под куст папоротника, поднял с земли палку и ткнул ею в жестокую ловушку. Челюсти капкана тут же сомкнулись с грозным мерзким лязгом. Ветку толщиной больше двух пальцев они даже не почуяли и перерубили начисто. А ведь на ее месте могла быть лапа животного, причем неважно какого. Тем, кто ставит капканы, все равно, кто в них попадется — взрослый зверь или малыш.

Чувствуя, как гнев леса становится моим собственным, я скрипнул зубами и, сжав в руках цепь, разорвал ее одним мощным движением. Судя по запаху, в округе разложено еще несколько ловушек. Нужно обезвредить их, пока никто не попался, а потом уже спросить с тех, кто раскидал эту пакость по моему лесу.

Второй капкан обнаружился у реки, третий у ручья, еще один лежал в рощице неподалеку. Как раз когда я обезвредил его и поднял с земли, чтобы выкинуть из лесу, услышал еще один щелчок, следом за которым раздался пронзительный и полный боли крик.

Позабыв обо всем на свете, я бросился на звук.

В ловушку угодил медвежонок, один из тех, что любили полакомиться медом ворчливых пчел. Малыш пытался вырваться и жалобно кричал. Рядом уже суетилась его мать и двое братьев, но никто из них не мог помочь.

— Тихо, тихо, — бросив в траву собранные ранее капканы, я подошел к медвежонку и положил руку ему на голову, чтобы унять боль.

Зверь тут же успокоился и жалобно поглядел на свою лапку.

— Сейчас помогу, — раскрыть капкан мне не составило труда. — Смотреть надо, куда ступаешь.

Мишка виновато засопел и попытался лизнуть свою рану, которая уже затягивалась под моими пальцами. Мать-медведица беспокойно ходила вокруг, пока я лечил ее детеныша, а его братья обнюхивали капканы, благо те уже не могли навредить им.

— Запах запомните, — велел я малышне. — И, если учуете, близко не подходите.

Медведица подтвердила мои слова глухим рычанием, но детишки и ухом не повели.

— За такими бойкими попробуй уследи. Тяжело тебе с ними, да? — сочувственно спросил я многодетную мать, и та устало кивнула. — Ну, ничего, потерпи еще немного, а там и в спячку. Хоть отдохнешь. Уж поверь, не каждый родитель себе может позволить такую роскошь.

Как и любая страдающая от недосыпа мать, медведица мечтательно прикрыла глаза от одной мысли об отдыхе. Но мечты пришлось отложить, потому как вылеченный мной медвежонок принялся бегать вокруг, радуясь тому, что боль ушла. Когда он слишком уж разыгрался, медведица легонько шлепнула его лапой, опрокинув на траву. Два братца принялись хихикать над этим, но мать живо приструнила их грозным рыком, после чего благодарно ткнулась черным носом в мое плечо.

— Всегда пожалуйста, — я потрепал ее по холке и выпрямился. — А теперь идите и держитесь подальше от этой дряни, — подобрав с земли капканы, я угрожающе погремел их цепями, чтобы впечатлить медвежат.

Подействовало: ребятня прижалась к матери и с опаской поглядела на ржавые железки. Будем считать, что урок усвоен. Теперь мне нужно преподать еще один. Тем, кто вздумал охотиться в моем лесу не только без дозволения, но и столь варварским способом.

Они нашлись довольно быстро по запаху костра, самогона и пота. Троица браконьеров в ношеной и штопаной одежде решила устроить привал, дожидаясь, когда кто-нибудь попадется в их капканы. Вот ведь идиоты непуганые. Они сидели у костра, выпивали и обсуждали, как поедут в город сбывать шкуры ещё не убитых медведей. У них уже и покупатель имелся. Охотники называли его просто купцом Берендеем. Но до торгаша мне дела не было, а вот к браконьерам претензии имелись.

— Как отдыхается, господа нехорошие? — я бесшумно вышел из-за раскидистого дуба, под сенью которого и разместились охотники.

Мужики тут же всполошились. Они повскакивали с травы и схватились за оружие: один натянул лук, а двое оставшихся ощетинились копьём и рогатиной.

— Леший! — воскликнул стрелок и, то ли по злому умыслу, то ли от испуга, отпустил тетиву.

Я легко поймал летевшую мне в грудь стрелу, поднёс к глазам и осмотрел хищный наконечник, потрогав ее кончиком ногтя. Острый, зараза. Ничего необычного в стреле не было, кроме того, что она могла оборвать чью-то жизнь.

— Второй раз пробовать будешь? — я без труда сломал древко пальцами и бросил обломки в огонь, глядя при этом в глаза стрелку.

Тот нервно сглотнул, замотал головой и попятился.

— Тебя тут быть не должно, — залепетал он.

— Стреляй, дурак! — крикнул подельнику мужик с грубым копьём и начал медленно обходить меня справа.

Тип с рогатиной, не опуская оружия, сместился влево. Эти недоумки с чего-то решили, что могут вот так просто справится с лешим. Наивные. Но в свой успех они верили. Даже лучник все-таки потянулся за второй стрелой. Первый урок его ничему так и не научил.

— Что заставило вас охотиться в моём лесу? — я поочерёдно посмотрел на каждого из охотников. — Какая нужда?

— А тебе что за печаль? — облизав обрамлённые клочковатой бородой губы, копейщик чуть подогнал ноги, готовясь к рывку.

Я пожал плечами.

— Стараюсь быть учтивым, — капканы с лязгом упали на траву. — Но мне быстро надоедает. Последний шанс даю — скажите, почему без моего дозволения охотится вздумали, или худо будет.

Мужики переглянулись. Они определённо знали, на что способен леший, но отчего-то мешкали, да и оружие не опускали.

Мне оставалось лишь удрученно вздохнуть.

— Вы прямо отряд самоубийц. Откуда явились?

— Не твоё дело! — мужик с рогатиной все же решился и первым пошёл в атаку.

Не успел он сделать и пары шагов, как рухнул, оплетенный ожившей травой. Рогатина упала рядом. Не успела она коснуться земли, как лучник спустил тетиву. Рассерженной осой смертоносная стрела полетела мне в лицо, но я лишь лениво отмахнулся от неё, как от назойливого насекомого. Стоило мне тихонько свистнуть, как выбежавший из лесу кабан сбил стрелка с ног и вновь скрылся в чаще.

Копейщик тоже решил попытать удачу. Его оружие вспороло воздух рядом с моей шеей, но я легко отклонился, превратил руку в лапу и перебил древко пополам. Мужик, хлопая глазами, удивлённо уставился на обломок, отчего потерял равновесие и один зуб — моя увесистая оплеуха уронила его рядом с товарищами.

Трава тут же вцепилась в двух охотников, и распластала их возле костра, как и третьего. Я неспешно прошёлся взад-вперёд, осматривая лагерь. Кровью животных тут не пахло, но проверить всё равно стоило. Впрочем, обоняние меня не обмануло — ничего особенного среди небогатых пожитков браконьеров не имелось.

— Итак, — я вернулся к поверженной троице и уселся на старое поваленное ветром дерево. — Кто вам, дуракам, дал право калечить моих зверей?

Мужики молчали и воинственно сопели. Но храбростью от них и не пахло. Воняло лишь ядреной настойкой и луком, которым они закусывали. Я пригляделся к каждому и убедился, что лица мне не знакомы. Значит, не из окрестных деревень пришли. Может теперь ответят?

— Откуда явились? — для лучшей сговорчивости, я велел траве выпустить лучника и, увеличившись в размерах, поднял его за шкирку одной рукой.

— Из Заречья, — промямлил дрожащий тип, которого я про себя назвал Трясунчиком.

Название мне ни о чем не говорило.

— Далеко это?

— Двое суток пути, — охотно сообщил Трясунчик.

— Двое суток? — я присвистнул. — А ближе леса не нашлось? Или у меня тут звери особенные?

— Не говори с ним! — попробовал поднять голову копейщик. — Сглазит и нпхвфф!.. — договорить он не смог из-за набившейся в рот травы.

— Ещё слово и ты стебли не только изо рта вытаскивать будешь, — предупредил я его.

Мужик жалобно заскулил, но встревать в разговор больше не пытался. Его подельник теперь уже без рогатины благоразумно прикусил язык и уставился в землю, боясь даже пошевелиться.

— Итак, — продолжил я, обращаясь к Трясунчику, — почему именно мой лес?

— Нам сказали, что там… Ну, в смысле тут, лешего нет, — ответил Трясунчик.

— А я тогда кто? — я заглянул ему в глаза и оскалился, отчего Трясунчик затрясся ещё сильнее. Самостоятельно говорить он, видимо, разучился, так что пришлось помочь. Я с силой встряхнул нерадивого. — Кто вас надоумил?

— Калики перехожие, — пискнул Трясунчик. — Ходят по селениям и песни поют, дескать, видели, как здешний леший листвой чёрной обратился и за Тридесятое царство улетел.

— Любопытно, — пробормотал я, сопоставляя чёрную листву и Чёрный же лес, который, по словам домового, тоже находится к северу от моих владений. — И что они ещё пели?

— Много чего, всего и не упомнить, — Трясунчик к этому времени уже протрезвел, но всё равно едва ворочал языком. — Да и давно это было, в начале лета ещё.

— Это время примерно совпадало с тем, когда я пришёл в этот мир.

— А чего вы тогда только сейчас явились?

— Так поля сеять надобно, избы строить, а потом урожай собирать ещё, — Трясунчик посмотрел себе под ноги и лишний раз убедился, что те не касаются земли.

Я продолжал стоять на месте и без видимых усилий удерживать взрослого мужчину на вытянутой руке. Он подкинул мне пищи для размышлений, но пока было не до них.

— То, что вам сказали неправду, не освобождает вас от ответственности, — я разжал пальцы, и Трясунчик свалился на землю.

Не вставая на ноги, он как паук принялся быстро перебирать всеми четырьмя конечностями, пятясь как можно дальше.

— Не губи! Не губи, владыка леса! Мы зла не желали!

— Правда что ли? — я неспешно пошёл за ним. Плащ из листвы шелестел по высокой траве. — В один из этих капканов сегодня попался совсем молодой медвежонок.

Глаза Трясунчик расширились, на них навернулись слезы. Охотник упёрся лопатками в дуб и затравленно посмотрел на меня.

— Мы заработать хотели, чтобы семьи кормить, — выдал он последний свой довод. — Урожай не пошёл, а зимой есть что-то надо. Купец за шкуры медвежьи плату обещал… Мы бы, коли о тебе знали, непременно дозволения бы попросили!

— Да ну? — делано удивился я, угрожающе нависая над человеком. — А из лука в меня ты по ошибке выстрелил?

Трясунчик подобострастно закивал.

— Два раза?

Горе-охотник жалобно заскулил и зажмурился в ожидании смерти. Но я просто стоял и смотрел на него, после чего щелкнул пальцами, веля траве выпустить двух его подельников. Несмотря на свободу, те продолжали лежать без движения и старались даже дышать через раз.

— Ещё раз увижу, что самовольничаете — так просто не отделаетесь, — строго произнёс я. — А если до заката из моих владений не уберетесь — навсегда здесь останетесь. Ясно?

Вся троица послушно закивала.

— И всем в округе скажите, что у леса Белоярского и хозяин есть, и защитник. Любой, кто со злым умыслом сюда явится, обратно уже не воротится.

— Скажем, батюшка леший, скажем, — мужики начали отдаляться от меня ползком. Судя по тому, как дрожали их голоса и колотились сердца, информацию они усвоили хорошо.

Потеряв всякий интерес к незадачливой троице, я забрал капканы и унёс их к реке, где благополучно и притопил на самом дне. Раздался всплеск, а две русалки озадаченно поглядели на меня из зарослей камыша. Обе красавицы, и обе мне знакомы.

— Отцу скажите, пусть капканы на дне лежат, — я весело подмигнул девушкам, и исчез среди листвы.

Вернувшись к тому месту, где оставил мёд, я обнаружил пару шершней, что, разогнав других мелких любителей сладкого, вовсю пытались проникнуть под крышку. Они грозно жужжали и вились вокруг, на чем свет стоит кляня непонятную преграду.

— Вот ведь разбойники, — я с укоризной покачал головой. — Нет, чтобы честно работать и усердным трудом добывать пропитание, вам лишь бы на всё готовенькое.

Шершни поднялись на уровень моих глаз и загудели пуще прежнего.

— Нет, — твёрдо сказал им я. — Это мой мёд. С чего бы мне им с вами делиться? Ну и что, что рядом ваш улей. Вы что, мзду взимать решили?

Не полностью поняв смысл моих слов, гудящая парочка переглянулась и зашевелили усиками. В отличие от других лесных обитателей, эти создания мне не шибко нравились — уж больно были злющие и нетерпимые. Чуть что не по их, так сразу жала в ход. Причем нет бы раз укусить и все, жалят до последнего! Но в этот раз они не на того напали.

— Кыш отсюда! — грозно велел я, и шершней как ветром сдуло.

И пусть лешие — это защитники леса, но и нам без строгости нельзя. Местная живность — страсть какая своевольная: чуть слабину дашь — вмиг на шею сядут и лапки свесят.

Но со мной не забалуешь. Я всё эти фокусы ещё будучи ветеринаром и кинологом выучил. И пусть насилия никогда не одобрял, но мог поставить пушистых бунтарей на место тяжёлым взглядом и суровым голосом.

Именно об этом и принялись истошно голосить кукушки, услышавшие мой с шершнями разговор. Многие люди думают, что эти птицы знают, сколько кому жить осталось, но куда там. Они самые большие сплетницы во всём лесу, вот и не затыкаются временами, только повод дай.

Пригрозив пернатым болтушкам когтистым пальцем, я шагнул через лес и оказался на пороге своего дома. На завалинке сидел Кузьмич и глядел на высокое солнце сквозь сень листвы.

— С возвращением, — сказал он и зажмурился от удовольствия, когда свежий лесной ветер заиграл его густой бородой.

Я кивнул и пошёл в избу.

— Ох и хорошо у тебя здесь, — сообщил домовой.

— Неужто лучше, чем в царских хоромах? — недоверчиво осведомился я, останавливаясь.

— Лучше, — уверенно кивнул Кузьмич. — Там постоянная суета, шум, гам, люд всюду. Все снуют туда-сюда, того и гляди затопчут. Нос высунуть можно только глубокой ночью, да и то, когда воины из царской дружины мимо пройдут. Не то, что здесь.

— Ну, наслаждайся, — я улыбнулся низкорослому бородачу.

Откуда-то из глубины избы донёсся грохот.

— Да куда там, — вздохнул домовой, и был таков: вот он сидел на завалинке, а спустя миг уже вовсю костил Дусю где-то на кухне.

Я вмешиваться в их разборки не стал и сразу пошёл к Забаве. Девушка зарылась в тёплые шкуры по самую макушку, но дышала ровно. Переступив порог, я поставил мёд на небольшой стол под окном и уселся на стул. Он протяжно скрипнул под моим весом, и сердцебиение девушки участилось. Откинув шкуру, она открыла глаза и посмотрела на потолок, после чего резко села.

Увидев меня, красна девица открыла было рот, потом закрыла его обратно. Залившись краской и поспешно прикрыв грудь руками, словно была нагой, она выпалила:

— Ты кто таков⁈

— С добрым утром, — я приветливо улыбнулся, запоздало сообразив, что обнажаю клыки. — Как спалось?

Девица захлопала длиннющими ресницами и вновь натянула на себя шкуру чуть ли не до носа.

— Хорошо спалось, — тихо произнесла она и задумчиво добавила. — На удивление. — Поглядев по сторонам, Забава вновь уставилась на меня. — А где это я?

— У меня дома, — я встал на ноги и развёл руками. — В Белоярском лесу. А я, стало быть, его хозяин, леший. Можешь звать меня Яр.

Голубые, словно летнее небо глаза девушки сузились.

— Так ты что, — спросила она севшим голосом, — украл меня у батюшки, чтобы лешачихой сделать?

Я с трудом сдержал разочарованный вздох. И она туда же.

Не дав мне сказать и слова, царевна закричала…