— И сколько она уже… такая? — спокойным голосом поинтересовался я у смурного селянина по имени Прохор.

Мы вместе стояли у забора и наблюдали, как одна из коров пытается поднять другую, используя для этого появившиеся на спине отростки. Их было четыре. Черные, с ярко зелеными пульсирующими прожилками, длинные и извивающиеся, словно уродливые лианы или корни.

Но живые. В прямом смысле этого слова.

Остальные жители небольшой деревеньки на северной окраине моего леса занимались своими делами, но то и дело недоверчиво косились на происходящее.

— Ну… — Прохор задумался, — дней пять как. А чего?

Я удрученно вздохнул. Недальновидность жителей этого мира порой поражала.

— И ты позвал меня только сейчас?

— Дык, — простой деревенский мужик в рубахе и лаптях запустил пятерню в нечесаную густую бороду и поскреб скрытый глубоко под ней подбородок. — Думал, авось само пройдет.

— Ага, — я покачал головой, когда одна из лиан выпустила корову, схватила курицу и отчаянно пыталась скормить ее ничего не понимающей больной буренке. — А теперь ты так, значит, не думаешь?

— Не думаю, — пуще прежнего нахмурился мой собеседник.

— А что так? — я вскинул бровь.

Прохор пожал плечами.

— Жена сказала.

Я снова вздохнул.

И так изо дня в день. Почти четыре месяца минуло с тех пор, как я заблудился в подмосковном лесу и вышел из него в совершенно другом мире. А ведь как сейчас помню, середина весны, природа расцветает и…

Корова протяжно и жалобно замычала и замотала головой из стороны в сторону. Она не понимала ровным счетом ничего и курицу есть отказывалась. Пернатая пленница же озадаченно кудахтала и пыталась клюнуть то отросток, то нос несчастной буренки. Мысли животных путались, их голоса в моем сознании звучали неразборчиво. Домашнюю скотину и так хрен поймешь, а уж хворую или напуганную и подавно.

Прохор потоптался на месте и спросил:

— Ну и чего с ней?

Его слова вывели меня из состояния задумчивости. О чем мы говорили-то? О жене Прохора вроде.

— Она вышла замуж за тугодума, — озвучил я очевидный факт.

Крестьянин непонимающе уставился на меня.

— Корова?

— А, так ты о ней, — я сделал шаг вперед.

Забор передо мной начал стремительно увеличиваться в размерах: грубо отесанные потрескавшиеся колышки устремились к небу, тогда как сам я теперь стоял почти по пояс в траве. После уменьшения в размерах мне не составило труда пройти между кривыми досками забора, после чего увеличился обратно и направится к своей рогатой пациентке.

Вообще коровы — не мой профиль. В прошлой жизни, да, как ветеринар я и их лечил. Но тут мы, лешие, занимаемся другими вещами, да и методы используем иные. Но, как ни крути, а животное в беде бросать — последнее дело. Нельзя так.

Отростки почуяли мое приближение. Они выпустили курицу, сжались и задрожали. Корова тоже занервничала и покосилась на меня карим глазом. Из-за ее специфической хвори даже при помощи сил лешего мне не удавалось поговорить с ней и полностью ощутить эмоции. Но они были мне понятны и без магии — животное боялось.

— Тихо, девочка, тихо, — я провел рукой по шее коровы, и та сразу успокоилась, позволяя мне рассмотреть отростки.

Уже третий подобный случай за последние десять дней. Правда, не такой запущенный, как предыдущие. Возможно, это животное еще удастся спасти.

— Ну как? — поинтересовался нетерпеливый Прохор.

Я не ответил.

— Так что с коровой-то? — не унимался нетерпеливый селянин

— Хворь неизвестная.

— Может это… Подорожник приложить?

Я оторвал взгляд от отростков и уставился на Прохора.

— Отличный совет. Сам придумал?

— А то! — с гордостью ответил мужик и расплылся в счастливой, но совершенно идиотской улыбке. — Принести?

О сарказме, как и других благах цивилизации, в этом мире не слышали.

— Неси, — согласился я лишь для того, чтобы избавиться от собеседника.

Подорожника поблизости не растет, нюхом чую, так что Прохору придется побегать, чтобы найти его. Надеюсь, по дороге его задержит еще что-нибудь, и я смогу поработать спокойно.

— Дяденька Белояр! — раздался тонкий писклявый голос.

— Да чтоб вас… — я обернулся и увидел чумазого босоногого парнишку лет восьми-девяти и двух похожих на него девчонок помладше.

— Дяденька Белояр, — повторила одна из них и улыбнулась, демонстрируя прорехи между зубами. — А у тебя детки есть?

— Нет, — я мрачно оскалился и сделал шаг в сторону новых зрителей. — Поэтому… — мои руки поднялись, пальцы изогнулись, будто когти. — Я заберу вас!

Дети убежали с воплями.

Отлично. Минут пять у меня есть. Потом они вернутся, а там и Прохор подоспеет…

Вновь сосредоточившись на корове, я увеличился в размерах, чтобы беспрепятственно осмотреть ее спину сверху. Отростки выходили точно из центра хребта. Они пробили шкуру, и теперь она выглядела так, словно все залили клеем или эпоксидкой.

Вернув привычный рост, я положил руку на морду коровы и та покорно опустилась на землю, после чего тут же заснула. Хорошо, что мои силы на нее пока, пусть и со скрипом, но действуют. Значит, зараза не сильно распространилась.

Но медлить нельзя.

Почуяв неладное, отростки задергались. Они, пусть и походили на растения, воле лешего не подчинялись. И это мне очень не нравилось. Впрочем, пока агрессии они тоже не проявляли. Скорее боялись.

И правильно делали.

Ноготь на моем указательном пальце удлинился и стал острым когтем. Орудуя им, будто скальпелем, я разрезал жуткий сплав плоти животного и неизвестной поросли. Отростки вздрогнули и попытались овить мою руку. Одним движением я оторвал их и отшвырнул прочь. Они немного поизвивались, будто змеи, после чего затихли, а из коровы, тем временем, поползли новые.

Скверно.

А точнее «скверна».

Так я назвал эту неизвестную хворь, от которой кровь зверей становилась зеленой, а они сами теряли не только привычный облик, но и разум, превращаясь в агрессивных то ли мутантов, то ли гибридов.

Действовать следовало быстро.

Несколькими уверенными движениями я разрезал шкуру коровы, поддел ногтем «семя» — источник скверны, из которого и развивались отростки, после чего бросил его на вытоптанную скотом землю и без жалости раздавил ногой. В отличие от обычных семян, это жило лишь в плоти и крови, а в почве погибало.

И мне, и коровке повезло — источник скверны не успел как следует срастись с позвоночником. Иначе было бы поздно. Теперь же дело оставалось за малым — срастить плоть животного, прошептать заговор и готово.

Никаких тебе препаратов, игл, ниток повязок и всего прочего. Удобно! На все про все у меня ушло минуты три, не больше. Будь у меня такая продуктивность в прошлой жизни, озолотился бы. Вот только даже с деньгами от некоторых болезней не вылечишься. Врачи говорили, что и лета не переживу, а тут…

— Дяденька Белояр! — дети вернулись быстрее, чем я предполагал. — А коли червячка на две половинки порвать, они дружить станут?

— С тобой точно нет, — скептическим тоном ответил я первому ребятенку, уже догадываясь, что случится дальше.

Детишки посмеялись, а потом вопросы посыпались один за другим:

— А жена у тебя есть?

— А почему у тебя один глаз зеленый, а другой желтый?

— А клыки острые?

— А правда, что у тебя кровь синяя, как небо?

— Бабушка говорит, что лешие могут ветром становиться! Ты можешь⁈

— Моя тятя велел в глаза тебе не смотреть, не то сглазишь… А я глянула. Что со мной станется?

— А медведем обернешься?

— А петушку ты тоже поможешь?

— Стоп! — я вскинул руку и повернулся к самой маленькой девочке лет пяти. — Что ты сказала, зайка?

— Петушок, — она шмыгнула носом и показала пальчиком в сторону курятника, — он тоже захворал.

— И почему я слышу это только сейчас?

Девочка почесала головку и предположила:

— Потому что я только сейчас сказала?

— Ага, — я изобразил улыбку, обнажив клыки.

Ребятня испуганно отпрянула, но тут же вновь прилипла к забору. Отогнать их, не испугав по-настоящему, не выйдет. Но, может и не пригодится. Если петушок в том же состоянии, что и корова, то помочь ему можно и…

…и пациент вышел ко мне сам.

Видать почувствовал, когда семя скверны погибло. Это паршиво. Туша болезного создания раздулась, и оно стало размером с крепкого пса породы среднеазиатская овчарка. Килограмм под шестьдесят, наверное. Лианы обвили петуха и ощетинились острыми шипами. Зрелище жуткое, так что детишек, как ветром сдуло.

Оно и хорошо. Не придется за них беспокоиться.

Петух запрокинул уродливую голову и издал гортанный булькающий звук. Его хищно загнувшийся клюв дважды щелкнул. Повернувшись боком, тварь уставилась на меня красным воспаленным глазом. Взгляд излучал лишь ненависть. Я уже видел нечто подобное. Увы, но этому животному уже не помочь.

Мне оставалось лишь одно…

Петух взмахнул облезлыми крыльями, перескочил забор и бросился в атаку. Несмотря на размер, двигался он довольно быстро. Я закрылся своим плащом из листвы, шкур и перьев, после чего обернулся огромным орлом и взмыл в воздух, чтобы тут же упасть камнем сверху. Шея петуха в моих когтях сломалась сразу же. Он даже не успел понять, что произошло. Удар орлиного клюва проломил противнику череп и уничтожил перенесшееся в мозг семя скверны.

— Кажись, подорожник тут уже не поможет, — пробормотал вернувшийся Прохор. Он переводил взгляд с зажатых в кулаке листочков на бездыханного петуха и обратно.

— Да ну? — я вновь принял человеческий облик. Несколько орлиных перьев закружились в воздухе. Я поднял одно, осмотрел, и отбросил в сторону. — Ты в этом уверен?

Прохор нерешительно кивнул и попятился, когда над ним нависла моя двухметровая фигура.

— Почему про петуха не рассказал?

— У меня еще один есть, — залепетал мужик, — а этого в суп хотел…

— В суп⁈ Да он же весь в отростках.

Прохор улыбнулся.

— Дык… репы бы поменьше положили.

Не выдержав столь непроходимой тупости, я взвыл волком, причем настолько натурально, что перепугал всех в округе. Бабы повыскакивали из изб, чтобы утащить детей с улицы, мужики схватились за вилы и топоры, псы заголосили на всю деревню.

— Чего не так-то? — искренне изумился Прохор.

— Ты издеваешься?

— И в мыслях не было.

— В мыслях? А у тебя они вообще есть? — меня понесло. — У тебя дома дети малые, а ты зверье больное рядом с ними держишь. Из последнего ума выжил⁈

— Ты меня не брани, — густые брови Прохора сошлись на переносице. Он почуял поддержку подоспевших на шум нашего разговора соседей. — Зверье все — твоя забота.

— Да ну? — меня селяне с вилами не пугали. — Так может я его себе и заберу, а?

Прохор упрямо замотал головой, разом став похожим на быка.

— Не дам!

— Тогда сам заботься о тех, кого приручил! — грубо бросил я. — А мне отдай то, что должен.

Мужик поглядел на соседей, насупился и вдруг решил торговаться:

— Получишь токмо половину. — Заявил он. — Ты моего петуха забил.

С моих губ сорвался глухой рык, взор изменился, кожа начала покрываться густым мехом. Не прошло и пары мгновений, как перед крестьянами оказался огромный бурый медведь, одна лапа которого была больше, чем человеческая голова.

— Не гневайся, хозяин леса! — заголосил кто-то из собравшихся и бухнулся на колени.

Его примеру последовали все, включая Прохора.

Заметив выглядывающих из-за двери детишек, я сменил гнев на милость, вновь обратился человеком, но демонстративно отвернулся от селян.

— Пару краюх хлеба, лукошко яиц и крынку молока. Все собери и оставь в лесу под ближайшим дубом.

Прохор, видя, что я смягчился, решил меня задобрить.

— Настойку класть? Ржаную!

Я чуть повернул голову и покосился на человека. Все же не настолько он туп, как кажется. Или хочет еще что-то попросить.

— С хреном?

— С хреном! — Прохор закивал так, что у него чуть голова не закружилась. — Ядреная! Теща делала.

— Тогда класть. — Благосклонно согласился я. — А петуха своего сожги дотла, вместе с отростками, которые в загоне остались. Корова поправится. Но корми ее досыта и воды свежей давай вдоволь. Уяснил?

— Как есть уяснил!

— А ежели кто захворает — сразу меня зови. Не тяни. Не то худо будет. — И вроде не так долго я живу своей новой жизнью, а говор уже стал старомодным. С кем поведешься…

— Уяснил все. — Прохор замялся. — Мне бы…

Я понял, что пришло время отрабатывать настойку.

— Что еще?

— Русалки на реке нашим девкам не дают одежу мыть. На дно утащить грозятся. Приструни их, а?

— Хорошо.

— И еще…

Я вскинул бровь.

— Ты не обнаглел часом?

Прохор переступил с ноги на ногу, но все же продолжил:

— Старшенький мой женится скоро. Надобно избу сладить…

Доступное жилье для новобрачных. Ага.

— Дерево нужно?

— Оно самое. Мы, ежели чего, в долгу не останемся.

— Возьмите. — Разрешил я. — С ближайшей опушки. Но ровно столько, сколько требуется. И молодые деревца не трожьте.

— Благодарствую!

На том и порешили. Я подмигнул детишкам, обернулся орлом и взмыл в летнее небо навстречу заходящему солнцу.

Ветер тут же заиграл в перьях, даря непередаваемое ощущение свободы. Денек сегодня — загляденье! Если бы не эта новая зараза. Причем подвержена ей лишь живность домашняя. По крайней мере, в моем лесу ничего такого нет и, надеюсь, не появится. У меня тут покой и порядок.

Кстати, о порядке!

Заметив среди деревьев серебристую ленту реки и услышав нестройный лягушачий хор, я пошел на снижение. Деревенские барышни одежду стирают выше по течению, стало быть, там их русалки и стращают. Но чтобы эту проблему решить, мне не русалки нужны, а их папаша.

Пролетев низко над водой и побеспокоив ее гладь когтистой лапой, я приметил подходящее дерево — крепкий старый вяз нависал над рекой весьма живописно, а под ним, на самом берегу, лежал большой нагретый солнцем валун. Как раз на нем один мой знакомец любил подремать под закатным солнышком.

Я чуть набрал высоту, сбросил скорость и обратился человеком прямо в воздухе. Ловко ухватившись рукой за толстую ветку, я крутанулся на ней, усевшись верхом, и свистнул. Старый медведь, ловящий рыбу неподалеку, недовольно покосился в мою сторону и зарычал.

— Не ворчи, косолапый, — примирительно велел я.

Медведь не ответил, так как его пасть была занята рыбой, которая сама туда и запрыгнула.

— Да ему вечно что-то не нравится, — вынырнувший из воды грузный мужчина с длинными зелеными волосами и покрытой тиной бородой устроился на валуне и протяжно зевнул. — Ты звал? — небрежным движением рыбьего хвоста он стряхнул с него воду. Чешуя на нем, как и кожа водяного, была зеленоватого оттенка.

— Звал, — я хмуро поглядел на медведя. — Во-первых, кончай его прикармливать, а то у него зад зимой в берлогу не влезет.

— Ладно тебе, Яр, пущай отъедается. Мне рыбы не жалко.

Я недоверчиво прищурился.

— Тогда чего ты мне её не даришь, а меняешь на ягоды?

— Так ты сам о себе позаботишься, а зверушку жалко…

— Жалко у пчёлки. — Назидательным тоном произнес я. — А ты, Богуш, скользкий тип. Причём и в прямом, и в переносном смысле.

Водяной озадаченно моргнул.

— А разве смысл переносить можно?..

— Ага, но только осторожно. Ты мне лучше вот что скажи — чего твои дочки девок на реке стращают?

— Дык они просто шутят, — отмахнулся от меня Богуш, поудобнее устраиваясь на нагретом за день камне. — Знаешь же, что я им запретил людей топить.

— Но профилактическую беседу все же проведи еще разок.

Водяной по слогам повторил новое слово и кивнул.

— Добро, — он выпустил изо рта фонтанчик воды. — А ты откуда летел-то? — как бы между делом спросил водяной.

— Из деревни одной.

— Снова людям помогал?

— Животным.

— Но плату-то с селян взял, так? — взгляд черных глаз Богуша стал хитрющим. Толстые губы растянулись многозначительной в улыбке.

Я понял, к чему он клонит.

— Хреновуху обещали. Как принесут — заходи в гости.

— Вот это дело! — Богуш в предвкушении потер перепончатые ладони. — Ты только водицы свежей мне в бадью набери. А то в прошлый раз в нее ветром пыли да листьев нанесло.

— Обязательно.

— И баньку затопи, — продолжил высказывать свои пожелания мой постоянный гость.

— Не наглей, а? Я и сам с усам. Разберусь уж, как гостей встречать, чай не в первой.

— Да не серчай, Яр, — миролюбиво растянул губы водяной. — Хочешь, кого-нибудь из дочек пришлю, чтобы тебе по хозяйству помогла? Могу и не одну.

Я вспомнил визиты смешливых русалок под ясной луной и невольно улыбнулся. Для прогулок по лесу они даже ножки себе отращивали: длинные и стройные. И все в речных девах было хорошо да ладно. Вот только на утро на губах оставался стойкий привкус тины. А еще они сырость разводили. Везде.

— Не сегодня, — я покачал головой, так как имел на вечер совершенно иные планы.

— Ну, как знаешь, — Богуш нисколько не обиделся. Он хотел сказать что-то еще, но прислушался, после чего прыгнул в воду, плюхнувшись туда без всякого изящества, как мешок с картошкой. Прошло минуты две, прежде чем голова водяного вновь показалась над водой. — Утопцы хулиганить удумали. — Печально сообщил он. — Пора мне.

— Бывай, — я помахал ему рукой, и водяной, ответив тем же, уплыл.

Вот и поговорили. Что ж, у каждого из нас свои заботы. Я, например, собирался весь вечер лежать на завалинке, смотреть на небо, потягивать хмельную брагу и слушать, о чем судачат сороки. Иногда они такое обсуждали, что всякие шоу из прошлого мира и рядом не стояли. А потом, когда птицы наговорятся, можно закрыть глаза и послушать лес.

Здесь он особенный.

Волшебный.

Спрыгнув с ветки, я обратился птицей и полетел домой, в избушку, что досталась мне от прошлого лешего, который неизвестно куда сгинул еще до моего прибытия. Наверное, именно поэтому лес и выбрал себе замену. Нельзя ему без хозяина.

Иначе…

— Так, а это еще что? — уже на подлете к избушке мой зоркий глаз увидел мелькнувшую серди деревьев тень. Она двигалась быстро и ловко, стараясь держаться в тени и избегать угасающего солнечного света.

В сгущающемся мраке сверкнули красные глаза.

Ну, все ясно. Мой персональный сталкер тут как тут. И когда ей надоест?

— Куда так спешишь, Олеся? — спросил я, обращаясь лешим и вставая напротив молодой худощавой и болезненно бледной девушкой в поношенном некогда белом сарафане. Ее очень длинные черные волосы развивались на ветру, словно плащ.

Бегунья резко остановилась, словно ее ноги приросли к земле, после чего недобро взглянула на меня.

— Зачем пугаешь? — строго спросила она.

— Это я-то пугаю? — мой скептический взгляд скользнул по острым клыкам девицы, торчащим из-под бескровных губ.

— Хочешь сказать, что я страшная? — тут же обиделась Олеся.

— Нет, что ты, — я покачал головой. — Очень даже красивая… Для упыря.

— Да будет тебе, — кокетливо пошаркала ножкой Олеся и, исчезнув с глаз, выглянула из-за ближайшего дерева, широко и жутко улыбаясь. — Знаешь, как девушку смутить. Жаль, что не в моем вкусе…

— Это ты сейчас в каком смысле? — на всякий случай поинтересовался я, помня, с кем имею дело.

— Да во всех, — девица пожала острыми худыми плечами. — Мне парни помоложе нравятся. Они и лицом краше, и кровь у них горячее.

— Помоложе? Да тебе ж самой сотня лет.

— А вот и неправда!

— Ладно-ладно, — я примирительно поднял руки. — Ты лучше скажи, куда так спешишь.

— Так к тебе, вестимо.

Как всегда — сначала говорит, что я не в ее вкусе, а потом проходу не дает.

— И зачем же?

— Весть несу. Гуляет по твоему лесу паренек один. Сладенький такой и…

— Давай без гастрономических подробностей, — прервал я плотоядно улыбающуюся нечисть. — Где гуляет?

Олеся демонстративно облизала клыки, но все же перешла к делу.

— Неподалеку от нашего погоста вдоль топей рыскает, будто ищет что-то.

— Видимо, свою смерть, — нахмурился я, гадая, сколько протянет незваный гость на самом глухом и мрачном участке моего леса. Там ведь мало того непролазные болота, так и пара брошенных деревень имеется, а в них, куда ни плюнь, всюду нежить. Упыри, кстати, даром что мертвые — терпеть не могут, когда на них плюют. Они вообще воду не любят.

— Я велела нашим его не трогать, — сообщила мне Олеся. — Пока что. Решила у тебя дозволения спросить, чтобы не было, как в прошлый раз. Мы после того, как ты тогда рассердился, Прохора и Мирошку по частям целую ночь собирали.

— Они это заслужили, — припомнил я свой недавний визит на погост, когда тамошние обитатели решили полакомиться заплутавшим в лесу стариком. Деда мне тогда лишь чудом удалось вырвать из лап упырей, а им самим эти самые лапы поотрывать, чтобы неповадно было.

— А сейчас можно ли мне… — начала было девушка.

— Нельзя. — Отрезал я и, нависнув над ней, пригрозил пальцем. — Нельзя есть людей, Олеся. Мы же много раз это обсуждали. Ладно бы разбойники и душегубы, как в прошлый раз, но мирный люд не трожьте.

— У мальчишки лук, стрелы и меч. — Припомнила девушка.

— И он ими пользовался?

— Не пользовался, — делано надула бледные губы упырь. — Но он такой хорошенький. Я только разок укушу и…

— Нет.

— Так и знала, — она показательно скрестила руки на груди. — Иди тогда, спасай парнишку, пока наши еще держатся. Уже на слюну, наверное, изошлись, бедолаги.

Я кивнул и, прежде чем уйти, сказал:

— Спасибо, Олеся.

Вот только никакой Олеси рядом уже не было. Значит, и мне пора. Я сделал шаг вперед, и лес тут же подался мне навстречу…