Взаимоотношения России с нашими «западными партнерами» были весьма непростыми на протяжении всей нашей истории. Двусмысленность, двойные стандарты, а то и откровенная враждебность стали едва ли не нормой. Положение дел не менялось даже тогда, когда мы, в силу тех или иных обстоятельств, были союзниками. Наиболее наглядно это прослеживается на примере двух мировых войн. Несмотря на то что основным противником России на поле боя в двух глобальных конфликтах выступила Германия, отношения с партнерами по Антанте также были далеки от союзнических в полном смысле этого слова. То же самое можно сказать и о наших партнерах по антигитлеровской коалиции. Но для полноты картины необходим более обстоятельный экскурс в историю.

Как ни странно, но Россия в европейские дела особо не вмешивалась, за исключением тех случаев, когда это непосредственно касалось наших интересов, либо в результате прямого обращения на высшем уровне и выполнение союзнического долга, будь то Семилетняя война с Пруссией при Елизавете Петровне, суворовский поход в Италию при Павле I, Заграничные походы Александра I в период Наполеоновских войн, поход русских войск в Венгрию во времена Николая I или демонстрация флага на Адриатике во времена Александра II (совместно с Францией). Причем во всех случаях нашего участия в европейских делах Россия свято придерживалась взятых на себя обязательств и, казалось бы, вполне могла рассчитывать на взаимность. Однако по отношению к ней «уважаемые партнеры» практически всегда поступали не так, как подобает союзникам. В качестве примера можно привести Карловицкий конгресс 1698 г., когда союзники (Австрия, Венеция, Речь Посполитая) при посредничестве Англии и Голландии предали Россию в угоду своим интересам[20]. Любое деяние России, особенно спроецированное на Европу, неважно, в каком контексте, воспринималось как непосредственная угроза «цивилизованному миру» со стороны «варваров». Наиболее наглядной иллюстрацией к данному утверждению может послужить участие русских войск в подавлении революции в Австро-Венгерской империи в 1848–1849 гг.

Австрийское правительство буквально умоляло Николая I о помощи еще в начале восстания, но государь колебался. Однако, когда дела стали совсем плохи, 21 мая 1849 г. Россия пошла на подписание с Австрией Варшавского договора. «По отношению к Западной Европе основным принципом политики Николая I была борьба с революционным духом, заставлявшим Россию, по словам графа Нессельроде, «поддерживать власть везде, где она существует, подкреплять ее там, где она слабеет, и защищать ее там, где открыто на нее нападают»[21]. Экспедиционный корпус фельдмаршала И. Ф. Паскевича решил эту проблему. В благодарность за спасение Австрийской монархии Николай I получил ярлык «жандарма Европы» и, мягко говоря, странную, если не сказать враждебную позицию Австрии во время Крымской войны.

Список «обид» можно продолжить до бесконечности, но гораздо продуктивнее сосредоточиться на выяснении причин, породивших подобное отношение к России. Пожалуй, лучше всех в этом преуспел великий русский мыслитель Н. А. Бердяев: «После падения Византийской империи, второго Рима, самого большого в мире православного царства, в русском народе пробудилось сознание, что русское, Московское царство остается единственным православным царством в мире и что русский народ — единственный носитель православной веры. Инок Филофей был выразителем учения о Москве как Третьем Риме. Он писал царю Ивану III[22]: «Третьего нового Рима — державного твоего царствования — святая соборная апостольская церковь — во всей поднебесной паче солнца светится. И да ведает твоя держава, благочестивый царь, что все царства православной христианской веры сошлись в твое царство: один ты во всей поднебесной христианский царь. Блюди же, внемли, благочестивый царь, что все христианские царства сошлись в твое единое, что два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быть; твое христианское царство уже иным не достанется» …Доктрина о Москве как Третьем Риме стала идеологическим базисом образования Московского царства. Царство собиралось и оформлялось под символикой мессианской идеи. Искание царства, истинного царства, характерно для русского народа на протяжении всей его истории. Принадлежность к русскому царству определилась исповеданием истинной, православной веры»[23].

Но если Василий III принял данную доктрину к сведению, то его сын, Иван IV Васильевич, прозванный Грозным, воспринял ее буквально, о чем свидетельствует вся история его царствования. Чего стоит один факт венчания на царствие по византийскому обряду! Европа потратила столько сил и энергии на устранение Византийской империи с исторической сцены, и тут на тебе! Новая православная империя, да еще какая! С мессианскими замашками! Достаточно ознакомиться с посланиями Ивана Грозного, в частности со Вторым посланием шведскому королю Иоганну III, где он просто учит его, «как Государю поступать должно»[24], чтобы понять: к своей миссии русский царь относился весьма серьезно. «На твою грамоту, пересланную через пленника, и лай, который в этой грамоте, мы дадим отповедь позже. А сейчас, по своему государскому обычаю, достойному чести нашего высокого величества, посылаем тебе подлинную отповедь со смирением… Первое: ты пишешь свое имя впереди нашего — это неприлично, ибо нам брат — цесарь римский и другие великие государи, а тебе невозможно называться им братом, ибо Шведская земля честью ниже этих государств, как будет доказано впереди. Если ты говоришь, что Шведская земля вотчина отца твоего, то ты бы нас известил, чей сын отец твой Густав, и как деда твоего звали, и был ли твой дед на королевстве, и с какими царями он был в братстве и в дружбе, укажи нам всех их поименно и грамоты пришли, и мы тогда уразумеем»[25]. Кому из европейских правителей могло такое понравиться? Недвусмысленные намеки на их «худородность», «уроки вежливости и приличия» по отношению к «старшим»… Какой еще «Третий Рим»? Неправильно это было, по мнению «цивилизованной» Европы. И эту «неправильность» стремились исправить всеми силами. И шведскими, и польскими, и многими другими. Но не вышло.

Еще больше усугубил ситуацию Петр I, преобразовав своими реформами Московское царство в Российскую империю. Поначалу, глядя на потуги молодого русского царя, в европейских столицах иронично посмеивались. Но после Полтавы и Гангута стало не смешно. И уж совсем не до смеха стало, когда русские войска промаршировали по улицам Берлина во время Семилетней войны. Триумфальное же вхождение в Париж императора Александра I во главе русской армии повергло «цивилизованное сообщество» в состоянии шока.

До Крымской войны территория и огромная сухопутная армия делали Россию единственной сверхдержавой в Европе[26]. Однако и сам ход той войны и, главное, ее последствия ясно показали, что этих параметров сверхдержавности уже недостаточно. Западная цивилизация выработала иные критерии. «Статус державы все в большей степени определялся культурным и экономическим потенциалом, образованностью населения и его самодисциплиной, эффективностью рационально организованной системой управления, продовольственным положением, наличием развитого врачебно-санитарного контроля, транспортной инфраструктуры и, наконец, определенным уровнем политического свободомыслия»[27]. Если с культурным и экономическим потенциалом (по крайней мере с нашей точки зрения) было более или менее благополучно, то все остальное оказалось, мягко говоря, не про нас.

Разумеется, с мнением России считались, особенно во время правления Александра III. Но сам факт того, что необходимо считаться с мнением «варварской» страны, вызывал на Западе раздражение едва ли не большее, чем стремление Российской империи двигаться «прежним курсом», невзирая на стремительно меняющийся облик мира. А мир действительно менялся стремительно и далеко не в лучшую сторону. Венская система, созданная европейскими державами вместе с Россией после победы над Наполеоном I, рушилась, уступая место эпохе «вооруженного перемирия».

Запад активно взялся за вытеснение России из европейского политического пространства и подавление ее притязаний на роль защитника христианских ценностей и опоры равновесных межгосударственных отношений. Усилилось воздействие Запада на движение национальных меньшинств на окраинах Российской империи с поддержкой попыток их обособления[28]. По мнению К. Леонтьева, наступил час выбора между вхождением в европейское сообщество (участие в «европейском концерте») путем территориальных уступок и культурной ассимиляции и отстаиванием своей отдельности, своего особого политико-географического пространства, исторически сложившегося этнокультурного образования[29]. Уступать мы ничего не собирались, равно как и ассимилироваться, несмотря на то что часть правящей элиты и поддерживающие ее европейски ориентированные сословия тяготели именно к этому. Однако верх одержали представители «конфронтационного мышления», сводившегося к постулату, сформулированному тем же К. Леонтьевым еще в 1875 г.: «…Меньше думать о благе и больше о силе. Будет сила, будет и кое-какое благо, возможно»[30].

Таким образом, с момента начала демонтажа Венской системы вся европейская политика принимает ярко выраженный антирусский характер. Мир уже поделен между великими державами. Его передел предполагал совершенно иные правила игры, к которым Россия оказалась не готова. К традиционному и почти привычному противостоянию Российской империи с другими европейскими державами, в первую очередь с Англией, в геополитической плоскости добавился новый аспект — цивилизационный.

Тем временем на самом Западе дела шли далеко не блестяще. После бурного промышленного роста 1860-х гг. начинается полоса нестабильности. В 1873 г. в Германии и Австро-Венгрии небывалый хозяйственный подъем привел к такому же невиданному кризису. Кризис захватил и США, а в 1877–1878 гг. перекинулся на Англию. Только в 1879–1881 гг. обозначился слабый и короткий подъем; за ним уже в 1881–1882 гг. последовал новый кризис; затем наступила необычайно длительная по тем временам депрессия, продолжавшаяся до 1889 г.[31]

Россия же владела неприлично большими ресурсами, включая территории, которыми, по мнению промышленно-финансовых и политических кругов Запада, не могла эффективно распоряжаться. Стремление же России к приобретению новых территорий и сфер влияния вообще выходило за рамки здравого смысла в европейском понимании. То обстоятельство, что Российская империя не вела захватнических войн, а новые территории добровольно соглашались войти в ее состав в силу тех или иных обстоятельств, в расчет не принималось.

Особенно сильно Запад нервировала наша закрытость. Россия ревностно защищала внутренний рынок от чрезмерного иностранного влияния. Это вовсе не означало, что присутствие иностранного капитала в русской экономике не наблюдалось вовсе. Но это было не то, чего желали наши «западные партнеры».

Разумеется, общий для ведущих европейских держав антироссийский лейтмотив внешней политики вовсе не отменял острейших противоречий и между ними, что заставляло их искать нашей поддержки в том или ином вопросе, идти на союзы и альянсы. В связи с этим обстоятельством будет полезно рассмотреть взаимоотношения Российской империи с ведущими игроками на европейской политической сцене. Поскольку эта тема достаточно обширная, остановимся только на ключевых моментах.

Начнем с Франции.