И все же на главный вопрос мы пока не ответили. Почему данному феномену было присвоено имя «фашизм»? Казалось бы, между тем политическим образованием, которое пришло к власти в Италии в 1922 г., и тем, что впоследствии назвали фашизмом, не так уж и много общего. А с германским нацизмом, за исключением некоторых (уже заимствованных внешних форм, таких как факельные шествия и т. д.), так и вовсе ничего.

Многие исследователи, в первую очередь на Западе, подметив это несоответствие, пытаются если не реабилитировать итальянский фашизм, то, по крайней мере, представить его как нечто, не выходящее за рамки стандартной заурядности, — обычное правоконсервативное движение, не более того. На самом деле итальянский фашизм, хотя он действительно не является тем, чем его обычно рисуют, вовсе не так безобиден.

После того как итальянские фашисты решили стоящие перед ними первоочередные проблемы, предпринимается попытка активизации католического проекта. 11 февраля 1929 г. между Италией и Святым престолом подписываются Латеранские соглашения, состоящие из договора, финансовой конвенции и конкордата.

Договор признает католицизм «единственной государственной религией» Италии (ст. 1) и «суверенитет Святого престола в международных делах» (ст. 2); предусматривает образование государства Ватикан, границы которого определяются планом, приложенным к договору (ст. 3)[394].

Это многое объясняет. Не все, но многое.

Практически во всех энциклопедических статьях, посвященных Латеранским соглашениям, отмечается, что после их подписания фашистский режим получил поддержку Святого престола. Но ведь такая поддержка оказывалась и ранее, то есть еще до того, как итальянские фашисты пришли к власти. Ну кто такой Бенито Муссолини со своей партией без ТАКОЙ поддержки? Правильно. Никто! Разве не видно, на чьи деньги и под какой проект все это создавалось?

А то, что это был именно ПРОЕКТ, а не частная победа на выборах одной из итальянских политических партий, — очевидно вполне. Европа в жесточайшем кризисе — от экономики и финансов до основ культуры.

В России вполне успешно разворачивается альтернативный Красный проект, способный указать народам Европы и мира пути выхода из кризиса и предложить другой вариант развития. Тем более что и инструменты для трансляции своих идей и координации действий с рабочими и коммунистическими партиями и движениями в странах Европы у СССР имелся: Коминтерн играл роль координирующего надгосударственного органа, фактически альтернативного Лиге Наций.

От координации к директивам, обязательным для исполнения, — один шаг. Другое дело, мог ли СССР этот шаг сделать в тех условиях? И собирался ли его делать в принципе? Но потенциально такая возможность существовала.

Необходимо было серьезное противодействие Красному проекту, основанное в первую очередь на духовности или идейных началах. Ни того ни другого Запад предложить не мог.

А Ватикан мог! И предложил. Для этого реанимировалось старое как мир противостояние двух христианских конфессий — католицизма и православия, притом что в Советском Союзе самого православия как бы и не было. Церковь отделена от государства, официальная пропаганда проповедует атеизм, многие храмы и обители закрываются, а священнослужители подвергаются гонениям. Согласимся, что стартовые условия для противодействия СССР в глобальном масштабе более чем предпочтительные.

Временной зазор в 7 лет между приходом Б. Муссолини к власти и подписанием Латеранских соглашений объясняется, по-видимому, изначальной слабостью итальянских фашистов. Необходимо было время для того, чтобы зарекомендовать себя в глазах правящего класса и обывателей силой, способной решать серьезные проблемы и получить реальную поддержку в обществе. К 1929 г. эта задача в основном была решена.

Таким образом, именно фашистская Италия претендовала (и притом реально претендовала) на роль доминирующей силы, способной объединить народы Европы для борьбы с коммунизмом.

Но кто и как представляет себе это объединение вне рамок прямого военного столкновения?

В первую очередь с Францией и Англией. Казалось бы, где Италия — и где Англия с Францией? В экономическом плане они несопоставимы. Италия гораздо слабее. Но!.. И во Франции, и в Англии достаточное количество католического населения, проживающего компактно. Во Франции больше, в Англии меньше, но достаточно. И у этого населения есть исторический счет к протестантам. Длинный счет. И у протестантов к католикам он есть. И тоже длинный. Да, нации при этом окажутся расколотыми по конфессиональному признаку. Францию это коснется в большей степени, Англию, возможно, в меньшей. Но коснется всех. Так ли уж сильны они тогда будут?

Как бы ни была слаба фашистская Италия по сравнению с основными конкурентами, католический проект имел все шансы на успех.

Таким образом, мы имеем все основания предположить, что итальянский фашизм первоначально задумывался и осуществлялся как магистральная преемственность[395] католического проекта, который Ватикан в силу ряда причин не мог активизировать явным образом. Развертывание магистральной преемственности католического проекта в лице итальянского фашизма предполагало лидерство Италии в Европе, за которое пришлось бы драться, и драться жестко. Это означало ни много ни мало новую мировую войну. Причем основным театром военных действий вновь становился, по крайней мере в первой ее фазе, Старый Свет. А вот дошло ли бы дело до второй фазы, то есть до крестового похода против большевистской России, — это большой вопрос. Вполне могло и не дойти. При этом последствия для Европы в любом случае были бы катастрофическими. Ведь в этом случае отделаться имитацией войны, которая имела место в действительности на западном театре военных действий, не получилось бы: сражаться пришлось бы всерьез.

Могло ли это понравиться двум ведущим державам Европы — Британской империи и Французской республике?

В Европе было достаточно государств, в которых католическая церковь имела весьма прочные позиции. Та же Польша, например. И не только она. Естественно, ведущим игрокам это понравиться не могло. Не нравилось им это по-разному, но категорическим образом. Вот тогда и замаячила в Германии «коричневая альтернатива».

Подобные проекты, способные решить проблему радикальным образом, приобретают крайнюю актуальность в то время, когда мир в лице его лидеров не знает, куда идти дальше, а существующие конкурирующие проекты — в силу различных причин — оказываются неприемлемыми. Для ведущих европейских игроков, Великобритании и Франции, как советский, так и итальянский проекты были недопустимы фундаментально, хотя и по разным основаниям. Именно поэтому фундаментально приемлемым оказался нацистский проект — то, что впоследствии назовут «коричневой чумой».

Чумой можно заболеть по-разному. Этот процесс может быть вполне естественным: совпали внешние и внутренние условия, и все. Германию очевидным образом заразили. Технологии прививки политического вируса, каким национал-социализм был для Германии, мало чем отличаются от таковых в вирусологии. Выводится нужный штамм, помещается в питательную среду, затем, после серии тестов, переносится непосредственно на объект исследования.

Причем «вирус» был в значительной степени модифицирован. Абы какой фашизм там бы просто не прижился. Он должен был быть именно с германским колоритом, с апелляцией к исконно германским ценностям, эпосу, истории, к растоптанной национальной гордости, униженному достоинству и много чему еще. Однако это было не главное. Его духовной основой ни в коем случае не должна была быть традиционная религиозность. Ни протестантская, ни какая-либо другая. Об атеизме речь также не шла.

Речь шла о значительной степени модифицированной эзотерике и мистике. Только так можно было успешно не только противостоять католическому проекту, но и, перехватив инициативу, сделать опорной государственностью фашистского проекта именно Германию. А Италию сделать ее первой союзницей, похоронив тем самым все претензии на европейское лидерство.

В 1933 г. один из оккультных теоретиков и видный функционер НСДАП А. Розенберг открыто выступил против обрядов и таинств католической веры, которая, по его словам, являлась заблуждением и попыткой подорвать могучий дух арийцев[396].

Обладая проектностью, можно лидировать и без сильной экономики. Это проблематично, но возможно. Утратив проектность, лидировать нельзя вовсе.

Почему на эту роль была выбрана именно Германия?

Скорее всего, ключевую роль в определении будущей опорной государственности для фашистского проекта, должным образом модифицированного, который бы устраивал основных европейских игроков, сыграла возможность прихода к власти коммунистов. Эта возможность в Германии была вполне реальна. Все предпосылки к этому были. Это означало бы окончательную катастрофу для Западного проекта. Допустить это ведущие европейские игроки не могли, так как приход коммунистов в Германии к власти означал скорую и практически неизбежную победу коммунизма во всей Европе.

Таким образом, ставка на Германию как носительницу фашистского проекта была безальтернативной. По всей видимости, именно этим объясняется тот факт, что Франция «скрепя сердце», протестуя, но все же терпела усиление Германии, лишаясь союзников и теряя с таким трудом завоеванные преимущества.

Понимали ли во Франции, что после мировой войны сильная Германия при сильной Франции невозможна? Наверное, понимали. Поэтому и воздвигли линию Мажино, надеясь на чудо. Наверняка понимали это и в Англии, потому и убеждали постоянно французов в том, что опасности нет.

Однако чуда не случилось.

После прихода нацистов к власти Германия перехватывает главенство в фашистском проекте, становясь его опорной государственностью. К этому времени от его первоначальной сути не остается ничего, кроме названия. В неизменном виде остается только то, что составляет суть общеевропейского консенсуса, — уничтожение России как исторической данности. Именно под это обязательство Гитлер и получил власть.

Именно на эту цель работают внешняя атрибутика и некоторые принципы государственного устройства фашистской Германии. Отсюда и термины в названии партии: «социалистическая» и «рабочая».

Именно это (вернее, в том числе и это) будет использовано впоследствии против России ее противниками. Но это будет потом. А пока Европа стремительно приближалась к новой большой войне.

Однако устранение с политической сцены Советского Союза как главного оппонента в глобальной игре не являлось главной целью. Она была значимой, возможно, даже ключевой, но все же не главной. Кроме борьбы с конкурирующим советским проектом, Западу необходимо было решить и свои внутренние проблемы, связанные с общим кризисом во всех сферах социального бытия. Собственно говоря, это был кризис самой западной проектности. А преодолеть его, не уничтожив предварительно Россию, было невозможно.

Если невозможно сменить вектор развития, сохранив при этом лидерство, то его (лидерство) нужно сохранить путем отказа от развития как такового. То есть свернуть проект «Модерн», переформатировав существующее мироустройство на иных основаниях.

Германский фашизм вполне отвечал этим целям.

Однако «перезагрузка» через войну имела смысл только в том случае, если СССР будет побежден. А этого не произошло.

Война, особенно мировая, сама по себе является мощнейшим фактором развития производственных технологий. И не только. Все страны, принимавшие участие в войне, даже проигравшие (как это ни парадоксально звучит!), вышли из нее окрепшими в технологическом отношении.

Таким образом, переформатирования существующего мироустройства не произошло. Разгромив фашистскую Германию, человечество получило «отсроченный» кризис, так как ни одна проблема, приведшая к мировой войне, не была решена полностью.

Современная ситуация в мире во многом напоминает то, что имело место в промежутке между двумя мировыми войнами: общий кризис культуры, рецессия, кризис банковской системы, набирающие силу военные конфликты в различных частях планеты. Разумеется, любые аналогии условны, но все же…

Оказался ли побежден фашизм в результате победы во Второй мировой войне сил антигитлеровской коалиции? Нет!

Разгрому подверглось государство, но проектное ядро фашизма было сохранено. То есть сохранилась система смыслов и ценностей, а также элита проекта — носители данных смыслов.

Была ли возможность у Германии спасти все это в условиях тотального военного разгрома без помощи извне? Разумеется, нет.

Следовательно, нашлись достаточно влиятельные силы, заинтересованные в консервации фашистского проекта «до лучших времен».

Таким образом, возможность реставрации существует. Пусть и не в явном виде и на несколько иных основаниях, но существует. Да, собственно говоря, она уже началась. И идет полным ходом, и не только на территории Украины и в Прибалтике. Это в разной степени интенсивности наблюдается по всей Европе.

Похоже, что и в современной ситуации единственным препятствием на пути кардинального решения проблемы стоит Россия. В который раз.

Вот только Россия уже не та, что была 65 лет назад. И дело даже не в том, что мы слабее в технологическом или военном отношении наших конкурентов в Большой Игре. Дело в том, что мы утратили свою проектность. Вне этой проектности ни технологическая, ни военная мощь не являются гарантами выживания.

Сегодня, в условиях очередного глобального кризиса, проблема вновь актуальна, а иных рецептов ее решения, кроме уже отработанных, у Запада, похоже, нет. Другое дело, что расклад сил и потенциал игроков совершенно иной.

И с кризисом проектности не все так просто. Свертывание любого развития вообще — это тоже Проект. Очень узнаваемый по многим параметрам. И куда приведет очередной виток Большой Игры, трудно прогнозировать. Но разговоры о «новом формате» отношений и «перезагрузке» во всех планах современного бытия звучат все более откровенно.

Quo vadis? Куда идем? Собственно говоря, ответ на этот вопрос уже есть. Путь более чем узнаваем. Все это мы уже видели начиная с 1933 г. и даже раньше. И цели этого движения вполне узнаваемы. Да их уже и особо не скрывают. И пушки уже заговорили. Да еще и как! И снова «Россия — угроза цивилизованному миру…». Ну и так далее. А значит, придется этому «цивизованному» миру кое-что объяснить на доступном их пониманию языке. Ведь сказал же Верховный главнокомандующий: «Если драка неизбежна, нужно бить первым». Собственно говоря, уже ударили, пусть пока и не в полную силу. И вновь вполне узнаваемая и ожидаемая реакция: мол, агрессоры, оккупанты, первыми начали, напали и т. д. В этом контексте проблема справедливой и несправедливой войны становится более чем актуальной. Да и вообще есть смысл разобраться в том, что представляет собой война сегодня. Ведь мир не стоит на месте. Он меняется, и, как уже отмечалось, далеко не в лучшую сторону. Вместе с ним меняются и понятие, и характер войны. Как именно?