Если речь заходит о капитализме, то обычно предполагается выгода, извлекаемая тем или иным способом из того или иного продукта или вида деятельности. Главным критерием любой деятельности при этом выступает успех. Но это сильно упрощенная и во многом неверная схема понимания такого явления, как капитализм. Капитализм — это в первую очередь модерн. То есть процесс модернизации традиционного общества, перевод его в новое качество — индустриальное.

Коль скоро речь зашла о духе, то прежде всего подразумевается нечто вневещественное, идеальное, отсылающее исследователя к трансцендентальным началам данного явления. То есть весь процесс обогащения, особенно первоначального, который по определению носит криминальный характер, должен быть освящен свыше. Для этого необходима была система смыслов, ценностей и социальных норм, оправдывающих фактическое ограбление одних людей, неуспешных, другими — успешными.

Вне рамок этики, хоть какой-нибудь, данное действие в принципе неосуществимо.

Во-первых, те, кого грабят, станут защищаться на вполне законных основаниях.

Во-вторых, капитализм — это кредит. Но если нет морально-этических норм, освящающих капиталистическую деятельность, то кредит невозможен. Просто не дадут денег. Следовательно, мораль совершенно необходима.

В рамках этой морали становится возможным легитимизировать процесс ограбления не просто отдельных людей, а целых социальных укладов.

В рамках новой морали в корне меняются ролевые функции доминантных групп, то есть тех групп населения, которые осуществляют и обеспечивают процесс модернизации.

Уважаемыми членами общества становятся те, кто еще вчера был если не презираем, то по крайней мере незаметен.

Цитируя работу Бенджамина Франклина «Works, Ed. Sparks.» — эту своего рода «светскую Библию», Макс Вебер пишет: «Тот, кто бесплодно растрачивает время стоимостью в 5 шиллингов, теряет 5 шиллингов и мог бы с тем же успехом бросить их в море. Тот, кто потерял 5 шиллингов, утратил не только эту сумму, но и всю прибыль, которая могла быть получена, если вложить эти деньги в дело, — что к тому времени, когда молодой человек состарится, могло бы обратиться в значительную сумму»[385].

Далее он пишет: «Все нравственные правила Франклина имеют, правда, утилитарное обоснование: честность полезна, ибо она приносит кредит, так же обстоит дело с пунктуальностью, прилежанием, умеренностью — все эти качества именно поэтому и являются добродетелями. Из этого можно заключить, что там, где видимость честности достигает того же эффекта, она вполне может заменить подлинную честность — ведь легко можно предположить, что в глазах Франклина преизбыток добродетели — лишь ненужная расточительность и как таковая достойна осуждения»[386]. В таком случае сама мораль в своем истинном значении становится избыточной, а значит, и нерентабельной. А в протестантской традиции нерентабельность является синонимом греховности.

Справедливости ради необходимо заметить, что сам М. Вебер так не считал. Он только акцентировал внимание своих читателей на бросающемся в глаза факте, тут же оговорившись, что не все так просто. Что под видимым утилитаризмом скрывается нечто большее, а именно: что «Summum bonum»[387] этой этики прежде всего в наживе, во все большей наживе при полном отказе от наслаждения, даруемого деньгами, от всех эвдемонистических или гедонистических моментов… Этот с точки зрения непосредственного восприятия бессмысленный переворот в том, что мы назвали бы «естественным» порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием»[388].

При этом подчеркивается, что все это имеет смысл только в том случае, если сам процесс наживы носит законный характер. Но мало ли что считал М. Вебер. И. Ньютон тоже не собирался закладывать основы современной науки, создавая свою небесную механику. «Начала» И. Ньютона — это попытка описания Божественного Акта Творения языком рационального знания, физики в данном случае. В результате мы получили научную картину мира.

Здесь примерно то же самое.

М. Вебер блестяще описал принципы и нормы, согласно которым капитализм может существовать как система и как процесс. Но он ничего не сказал (и не мог сказать) о генезисе принципов и норм, о механизмах их трансформации. Равно как и о причинах, способных вызвать эту трансформацию.

То, что вчера было незаконным, сегодня может стать (и становится) не просто законным. Это становится нормой[389].

Таким образом, нажива, коль скоро она получает Божественное покровительство (а в протестантизме и его разновидностях — это именно так), будет узаконена тем или иным образом во всех своих формах, за исключением, пожалуй, самых экзотических случаев прямого разбоя или откровенно криминальной деятельности.

Впрочем, даже эта, казалось бы, безусловная норма была успешно отменена в Англии еще во времена Тюдоров. Королева Елизавета I узаконила морское пиратство, введя его в определенные рамки: запретила грабеж английских судов и обязала пиратов часть выручки сдавать в казну. В остальном каперы (то есть пираты) были совершенно свободны. Несогласных вешали. Остальные стали вполне уважаемыми членами общества. Сэр Френсис Дрейк — ярчайшее тому подтверждение.

Именно для этого и необходимо было установить жесточайшую диктатуру формального закона. Именно формального. Торжество буквы при полном забвении духа. Из сферы права дух изгонялся полностью.

В понимании сути капитализма и определении его категориальной структуры соперничают различные школы и направления.

Марксизм рассматривает его как общественно-экономическую формацию, либеральная традиция, на примере того же М. Вебера, предпочитает рассматривать капитализм как систему и процесс. Но существуют и другие подходы. Например, глобально-формационный[390].

Не претендуя на полноту использования метода, используем сам принцип. То есть правы и те и другие. По сути дела, так оно и есть. Просто в рамках различных научных и идеологических подходов рассматривались различные аспекты одного и того же явления.

В этом случае капитализм — это не столько общественно-экономическая формация (но и она тоже, безусловно), сколько процесс, встроиться в который невозможно, не соблюдая определенных правил, не подчиняясь определенным морально-этическим нормам, освященным протестантской церковью.

Предположим, что встроились. Соблюдая определенный ритуал, получили искомый результат. Например, активизировали каналы вертикальной мобильности, добились политической власти, модернизировали страну. Получили сверхприбыли. Конвертировали их в еще большую власть, а ее в еще большие сверхприбыли. Причем сверхприбыли вовсе не пущены на удовольствия и прожигание жизни. Не разворованы. Они пущены в дело. А власть употреблена на то, чтобы дело двигалось, так как одних денег для этого мало.

Но вот процесс завершен. Ведь любой процесс конечен. Общественно-экономическая формация, стиль политического мышления, культурная и интеллектуальная надстройка — одним словом, инфраструктура процесса — все это осталось, а самого процесса нет. Завершился. Весьма успешно завершился, нужно заметить, но от этого не легче. Какое-то время все движется по инерции, а у любого процесса сила инерции должна быть огромна. Но вскоре и она иссякает. Наступает эпоха кризисов. От финансово-экономических до кризиса европейской культуры как таковой[391].

На горизонте реально маячит закат эпохи «Модерн», старт которой дала Великая французская революция, а фундамент был заложен еще Вестфальской системой. Инфраструктура становится ненужной. Но это не просто технологии, которые можно заменить другими, более продвинутыми. Это жизненный уклад целой цивилизации. Притом доминирующей цивилизации. Это системы смыслов, ценностей, норм и правил. Это вообще все! Это нельзя просто взять и отменить.

Да и с технологиями не все так просто. Где их взять, если новые технологии могут появиться только в новой культурной среде, а там тоже кризис, да еще какой! Именно в это время и именно в культурной и интеллектуальной среде лидеров капиталистического мира, Франции и Англии в первую очередь, появляются первые, интеллектуальные и практические ростки того, что в скором времени получит наименование «фашизм». В кайзеровской Германии ростки этого феномена не могли появиться в принципе: там с процессом было все в порядке. Не могли эти ростки появиться и в Российской империи. Несколько по другим основаниям, а не только в силу продолжающегося процесса, но также безусловно.

Первый спазм западной цивилизации, порожденный надвигающимся закатом, был преодолен при помощи первого же глобального кровопускания. Официальное обоснование возникновения Первой мировой войны общеизвестно: передел уже поделенного мира; закон неравномерности развития стран при капитализме и т. д.

Но причины, вызвавшие возникновение глобального конфликта, были не только в этом. Назрела насущная необходимость менять вектор развития, так как наличный вектор себя исчерпал. Однако было непонятно, куда идти. Кроме того, смена вектора почти всегда означает и смену лидера. Но правильность постановки задачи или обозначения проблемы вовсе не гарантирует адекватного решения или ответа на вызов. Предполагает, но не гарантирует. В вопросе лидерства, консенсуса, естественно, не было и не могло быть.

То, что в мире доминировала англосаксонская часть западного мира (до Первой мировой войны собственно Великобритания), сомнений не вызывало. Но признание британского доминирования de facto вовсе не означало безоговорочного согласия с этим фактом как таковым. На доминирование, по крайней мере в Европе, претендовала и романо-германская часть Запада. В первую очередь это Франция и Германия. И не без оснований. Сильные позиции по многим показателям были у Австро-Венгрии. Одним словом, претендентов на роль европейского лидера хватало.

При идентичности политических систем и если не равности, то сопоставимости уровней культурного и технологического развития у основных акторов европейского процесса конфликт должен был возникнуть рано или поздно. В последнее время принято считать, что основой всех конфликтов, и глобальных в первую очередь, являются неустранимые идеологические противоречия. Это не совсем так. Вернее, совсем не так. Об идеологии можно спорить. Но если идеологических разногласий нет, а проблемы есть, то спорить не о чем.

Однако была еще и Российская империя, которая вроде бы и была частью цивилизованного западного мира, а вроде бы и не была. Как-то не так она развивалась. Никто не мог исключить возможность того, что при смене вектора развития доминировать станет именно Россия. Вот по поводу недопущения подобного сценария развития событий консенсус на Западе был полный.

От нас необходимо было избавиться тем или иным способом.

Помимо того что каждый из основных участников глобального конфликта решал свои собственные задачи, решалась также и общая задача по устранению Российской империи с европейской политической сцены. Если верить распространявшимся в то время слухам, глава правительства Великобритании Ллойд Джордж, узнав о революции в России и отречении государя императора, сказал: «Одна из целей войны для Англии теперь достигнута»[392].

Может быть, это и впрямь только слухи того времени. Но ведь откуда-то же они взялись? Да и распространители этих слухов — дипломатические круги — сами по себе являются достаточно серьезным источником.

Однако цель была достигнута не полностью. Мало того что Россия никуда не делась, так она еще и стала «опорной» государственностью коммунистического проекта[393], сделав смену вектора глобального развития объективной реальностью. Причем такого развития, которое выводило за скобки какое-либо западное доминирование в принципе.

Воистину для Запада лекарство оказалось гораздо хуже болезни. Пришлось срочно пускать в ход «домашние заготовки», то есть те силы, которые в скором времени назовут фашистскими.